Одиссея капитана Крыса

Только в государственной службе познаёшь истину. Козьма Прутков

— … Через десять минут начнется вторая часть заседания, и мы вынуждены будем попросить уважаемых гостей с других планет покинуть зал. Пока же у вас есть возможность задать вопросы Третьему Капитану. Встречайте! Третий сделал глубокий, словно перед прыжком в воду, вдох и шагнул под вспышки фотоаппаратов. Ежегодное заседание Ассамблеи Фикса шло своим чередом. Первая часть встречи, посвященная общегалактическим проблемам — в ней традиционно принимали участие представители других планетных систем — завершилась. Вторая половина заседания проходила за закрытыми дверями. На ней фиксианцы решали внутренние вопросы, и посторонние к этому процессу не допускались. А между первым и вторым отделениями располагался короткий антракт, во время которого гостей из других систем провожали на фуршет, а многочисленные журналисты, слетевшиеся на мероприятие со всех концов Вселенной, наперебой брали у участников интервью. Камеры стрекотали, микрофоны, нацеленные на Третьего со всех сторон, были как дула бластеров. Он очень не любил общаться с прессой. Но деваться было некуда. Его спросили, каково это — чувствовать себя благодетелем, подарившим космическому сообществу знание о сверхтопливе. Он ответил, что ощущает радость за космическое сообщество, но не гордится: любой космолетчик на его месте сделал бы то же самое. Его спросили, сказываются ли на его нынешней жизни ужасные испытания, которые ему пришлось вынести в системе Медузы. Он ответил, что плохие времена бывают у всех, но они заканчиваются и нужно просто идти дальше. Его спросили, что он видел за пределами Галактики. На этот случай у него была небольшая домашняя заготовка, которой он надеялся занять все время до конца перерыва. Ее не хватило совсем чуть-чуть. — «Вечерняя Москва», планета Земля, — торопливо выкрикнула откуда-то сбоку маленькая, худенькая журналистка, едва он замолчал. — Пожалуйста, пару слов о недавнем судебном заседании!.. Третий удивился. Про суд его еще не спрашивали. — Что конкретно вас интересует? — уточнил он. — Вы ходатайствовали о помиловании вашего злейшего врага. Как вам удалось простить того, кто причинил столько зла? Журналистка была очень молодая, очень взволнованная, с блестящими внимательными глазами. Третьему не хотелось отделываться от нее общими шаблонными фразами. — Я не простил, — сказал он. — Здесь дело не в прощении, а в смертной казни. Я считаю, что решение, которое принимается взвешенно, не под давлением обстоятельств, не должно быть таким… необратимым. Пятьдесят диктофонов зафиксировали его слова, и пятьдесят операторских команд сдержанными возгласами выразили восхищение его глубокой мыслью. — Спасибо! — выкрикнула журналистка. — И последний вопрос, если можно. Наверное, вы уже устали на него отвечать, но читатели не простят, если мы не спросим! Все-таки есть третья нога или нет? Третий загрустил. Девушка была такая славная, искренняя, смотрела такими ясными глазами. Ему заранее стало нехорошо от мысли, что придется сделать. Но других вариантов не было. Касательно третьей ноги отдел по связям с инопланетной общественностью разработал специальную методичку. И все нормальные ответы из этой методички уже использовали футболисты, которые давали интервью первыми. Так что Третий натянул на лицо ухмылку и, внутренне содрогаясь от отвращения к себе, ненатуральным развязным голосом сказал: — А с чего вы решили, что это нога? Большие глаза журналистки стали еще больше. Она уставилась на Третьего с ужасом, затем неуверенно хихикнула. Он тоже хихикнул, голос предательски ушел вверх. В эту минуту он мог утешить себя лишь тем, что оставшиеся ответы из методички были еще хуже. И на этом, хвала Космосу, все наконец закончилось. Сотрудники службы безопасности мягко, но решительно начали теснить журналистов в сторону соседнего помещения, где накрыли банкет, и вскоре в зале остались только те, кому надлежало остаться. — Мы начинаем, — разнесся под сводами звучный голос. — Прошу всех занять места. Председатель Ассамблеи не спеша шел через зал, и там, где он проходил, разговоры утихали и все начинали рассаживаться. Поравнявшись с Третьим, председатель еще больше замедлил шаг и пожал ему локоть. Его эмофон, с которым Третий на мгновение соприкоснулся, был как теплый шерстяной плащ — надежная защита от любой непогоды. — Спасибо, — произнес председатель негромко. — Ты отлично держался. И пошел дальше. Третий смотрел ему вслед и чувствовал, как напряжение, в котором он пребывал все время интервью, постепенно его отпускает. У фиксианцев не приняты имена. Имя — это удел низших рас, палочка-выручалочка для тех, кто не умеет обозначить соплеменника исчерпывающим мыслеобразом. Но если бы Третьему понадобилось рассказать какому-нибудь представителю этих самых низших рас о председателе, он выбрал бы имя Попечитель. Тот, кто заботится обо всем и обо всех. Опомнившись, Третий опустился в ближайшее кресло. Все расселись, стихли шорох одежд и шепот. Попечитель, занявший место во главе стола, обвел взглядом замерший зал и провозгласил: — Коллеги, мы открываем 612-е собрание Ассамблеи Фикса. Секретарь, огласите, пожалуйста, повестку. Секретарь поднялся со своего места и поклонился налево и направо, приветствуя собравшихся. — Вопрос первый, — произнес он. — Нам нужно согласовать программу Фестиваля Урожая, который пройдет летом… Третий прикрыл глаза и откинулся затылком на спинку кресла. Говоря откровенно, он не знал, зачем каждый год его приглашают на заседания Ассамблеи. Он не занимал никакой административной должности и не был сведущ в вопросах государственного управления. С точки зрения Фикса то, чем он занимался, характеризовалось как «связи с инопланетной общественностью». Очевидно, на заседаниях он присутствовал на случай, если его экспертное мнение вдруг потребуется. На практике же это были два самых бесполезных часа в году. Третий на секунду приоткрыл глаза и покосился на своего собрата по несчастью, тренера фиксианской сборной по футболу — еще одного специалиста по связям. Тренер сидел от него через пару кресел, очень прямо. Глаза у него были закрыты, и, кажется, он похрапывал. Оживленный диалог между министрами культуры и сельского хозяйства, пытающимися согласовать программу праздника, совсем ему не мешал. Это был мудрый выбор, но Третий не мог ему последовать. Обостренное чувство такта не позволяло ему спать на совещаниях. Оставалось употребить эти два часа на то, чтобы возвыситься мыслью и познать самого себя. Какое-то недавнее впечатление занозой сидело у него в мозгу и не давало полностью расслабиться. Третий прислушался к себе и быстро определил причину: дело было в вопросе про суд. После суда на него многие злились. Мнения фиксианцев разошлись. Были те, кто поддержал Третьего в его решении и счел его поступок великодушным. Но большинство сходилось на том, что он проявил недопустимую слабость: преступник должен был понести наказание, он не заслуживал помилования. Вслух это общественное осуждение не высказывалось, но Третий подспудно чувствовал его, как слабое, но постоянное покалывание на коже. Ким, спасибо ему большое, ничего в себе не держал и свое осуждение выражал открыто. «Ты что, Третий? — говорил он яростно, сжимая кулаки и сверкая глазами. — Хорошие статьи?! После всего, что было на Медузе, по-твоему, хорошие статьи — это повод освободить гаденыша в зале суда?» Севе, который тоже был в зале суда и махал плакатом «За крокрысскую науку!», Ким почему-то никакого осуждения не демонстрировал. Впрочем, на Севу вообще никто и никогда не обижался. Такой уж он был необыкновенный человек. Может, и слабость, сказал себе Третий в очередной раз. Какая разница, малодушие или героизм? Я просто не мог поступить иначе. На Медузе, выпади ему такой шанс, он убил бы Крыса, не раздумывая. Убил бы или погиб сам, пытаясь убить, и никакая жалость не остановила бы его руку. И когда два месяца назад он получил срочную гравиграмму с просьбой вернуться на Фикс для участия в судебном процессе, в качестве поддержки взял с собой Кима (точнее, Ким напросился сам) и прибыл, жалости у него не было в помине. Он только хотел проверить себя заранее, убедиться, что при виде мучителя ему не станет дурно или еще что-нибудь в таком роде. Его проводили в помещение охраны, к монитору, на который транслировались записи с камер наблюдения. Крыс стоял посреди комнаты, опустив голову, словно задумавшись. Затем по его фигуре побежала рябь — Третий уже наблюдал такое на Медузе, когда Крысу приходила в голову блажь превратиться у него на глазах. А потом он упал на пол и забился в судорогах. «Что с ним такое?» — спросил Третий. Он ожидал, что все как-то забегают, в камеру направят врача — но никто не забегал. Приступ длился около минуты. Затем Крыс перевернулся на живот, дополз до койки и немного посидел, привалившись к ней спиной и сжимая голову ладонями. Поднялся, шагнул в центр камеры. Снова подернулся рябью и свалился на пол. «Что с ним?» — повторил Третий, и тогда ему рассказали про препарат, временно блокирующий способности к метаморфированию. И что заключенный обо всем уведомлен и действует на свой страх и риск. Он просидел перед монитором, наверное, около часа, смотрел и смотрел. Крыс делал иногда перерывы: пил воду из-под крана, пялился в окно, шагал из угла в угол — а потом снова пробовал превратиться, раз за разом. В его действиях не было никакого смысла, это было абсолютно бесполезно, но он все равно пытался. Третий смотрел — и чувствовал, как вокруг него смыкается подземелье. Решетка в его камере была сварена из двенадцати вертикальных прутьев и двух горизонтальных. Иными словами, двадцать восемь точек стыковки с полом, потолком и стенами. Много недель — пока не ослабел настолько, что уже не мог сидеть, только лежал — Третий пытался расковырять бетонное основание там, где крайний слева прут был вмурован в пол. Ремень с металлической пряжкой у него отобрали, а вот латунный значок Космофлота не нашли, и он долбил и царапал бетон значком. Смысла в этом не было никакого. Ему даже один конец прута не удалось вытащить, а для того, чтобы можно было попробовать отвести край решетки от стены, требовалось полностью освободить как минимум четыре прута, причем с теми концами, которые вмуровали в потолок, ему пришлось бы работать стоя, с поднятыми над головой руками, а у него не было сил. Он все это понимал. И все равно продолжал царапать, обдирал пальцы в кровь, но не останавливался. Потому что нужно было делать хоть что-то. Потому что иначе он бы сдался. … И да, когда на суде появились Селезнев, и Сева, и другие академики с плакатами, это, конечно, был дополнительный толчок, который здорово помог ему в плане аргументации. Но решение он принял раньше, когда глядел в монитор. -… Спасибо всем, кто принял участие в обсуждении. Решение по данному вопросу принято единогласно и зафиксировано в протоколе. Секретарь, можем переходить к следующему пункту повестки. — Касательно открытия нового здания музея Скрижалей Предков… Третий моргнул. Кажется, он все-таки задремал. Хочется надеяться, он хотя бы не храпел. От суда его мысли перескочили на журналистку, которая о суде спрашивала. С новой силой и ясностью он вспомнил свой ответ по поводу третьей ноги и заново устыдился. Бедная девушка! Ситуация с третьей ногой в последнее время очень его удручала. Никогда раньше ему не приходилось врать. Умалчивать — да, случалось, это было неизбежно. Но не врать. Их было не так уж мало — так называемых «специалистов по связям с инопланетной общественностью». Время от времени Фикс забрасывал очередного агента в ту или иную сферу межгалактический деятельности. Знаменитые фиксианские врачи, учителя, художники, философы — в общественном сознании это были великие гуманисты, оставившие родную планету, чтобы нести свет и знания своей цивилизации иным, менее развитым расам. В целом это соответствовало действительности. Основной их целью было создавать и укреплять на других планетах восторженное мнение о Фиксе. Другой, не менее важной — держать руку на пульсе Вселенной и аккуратно, точечными усилиями корректировать этот пульс. Когда Третьего, лучшего выпускника фиксианского летного училища, выбрали для продвижения по линии Космофлота — здесь фиксианских агентов до сих пор еще не было — когда его документы послали в приемную комиссию Академии Звездного Флота, он очень воодушевился от предстоящей миссии и лишь самую капельку расстроился. Он знал, что будет трудно. Многие агенты выгорали на работе, уставали от постоянного общества низших, слаборазвитых форм жизни, от необходимости все время снисходить, опускаться до чужого уровня. И Третий боялся, что с ним случится то же самое. Как глуп он тогда был! Мог бы так и остаться дураком, но, по счастью, в Академии ему встретились Сева и Ким. Из активного фиксианского словаря уже давно исчезло слово «дружба». Какие-то следы этого понятия еще можно различить в преданиях, сложенных в далекую, доэмпатическую эпоху. Но в современности это уже был совершенный атавизм. Общность интересов, полная открытость, доброжелательность — благодаря эмпатии таков стандарт отношений между любыми двумя фиксианцами. Можно лишь посочувствовать нациям, для которых дружба — это что-то возвышенное, романтическое, выходящее за пределы обыденного. Потому что неизбежно наравне с дружбой им также окажется доступно и предательство. Это знали все, это проходили в школах. Третий поступил в Академию, исполненный предубеждений. А дальше студенческая жизнь подхватила его, закрутила, прибила к Севе и Киму — и он начал понимать. Да, они в чем-то были как слепцы, эти существа без эмпатии. Даже стоя плечом к плечу, они были бесконечно далеко друг от друга, не знали подлинного единения душ, видели только оболочку, только внешнее и наносное, и не способны были разглядеть сути. Слепые — и бесконечно храбрые. Третий не мог даже вообразить (и в школе этому не учили), какая смелость, какое отчаянное мужество нужно, чтобы, не видя другого, не зная доподлинно, что он думает и чувствует, приблизиться к нему, довериться, открыться. Люди представлялись ему корабликами, плывущими в ночном океане. Крохотные суденышки, несущие над волнами огни, и каждый, видя свет во мраке, не может знать, что впереди — плавучий маяк или губительные прибрежные скалы. Он может только поверить чужому огню. Третий больше не смотрел на людей снисходительно. Его учили, что эмпатия вознесла его расу на недостижимый пьедестал, и это в целом было верно — но он начал подозревать, что одновременно фиксианцы утратили что-то важное. Он был словно капитан огромного лайнера, обвешанного радарами, компьютерами, спутниковой связью и чем угодно еще. Странно было гордиться своей оснащенностью и заноситься перед бесстрашными мореплавателями времен Великих географических открытий, и он больше не гордился. Напротив, когда он понял, что и сам стал маяком в ночи для двоих однокурсников, он ощутил благоговение. И ответил единственным, чем можно было ответить на такой бесценный дар: доверился им так же, как они доверились ему. Разумеется, он никогда не рассказывал им о воздаянии. Он не мог рассказать, ему было запрещено. Это никак их не затрагивало, так что ему не приходилось кривить душой. Но теперь — из-за нездорово возросшего общественного интереса — в любой момент все могло измениться. Рано или поздно друзья спросят его: «Так есть все-таки третья нога или нет?» — и тогда придется рассказать все. Солгать он не сможет. На заседание Ассамблеи он пришел с тайной целью: когда все закончится, поймать Попечителя и поговорить. Он знал, что Попечитель обязательно его поймет и подскажет, как лучше поступить. Он всегда все понимал лучше всех. Может, окажется, что и скрывать больше ничего не нужно. Раз уж правда все равно начала просачиваться наружу, то, может быть, мир стоит на пороге новой эпохи, эпохи абсолютной открытости, где не будет никаких неприятных тайн… -… А теперь попросим начальника транспортного цеха!.. Третий вынырнул из полудремы, вздрогнул и сел ровнее. Посмотрел на часы: минул час, заседание шло полным ходом, а он уже возвысился мыслью так, что дальше некуда. Чтобы не возвыситься до совсем уж неуместных высот, он решил думать о Севе и Киме. Ким, наверное, перебирает сейчас мотор «Чайки». Вроде он собирался, жаловался, что форсунки работают как-то не так, галактий не сгорает полностью и оседает на стенках камеры… Ким все время что-то чинил и улучшал. Сева над ним подтрунивал, говорил, что «Чайка» ему гораздо больше нравится в разобранном виде. А сам Сева на Клязьме. Это Третий знал доподлинно, потому что Сева звал его приехать — но из-за грядущего заседания пришлось отказаться. На Клязьме Третий не был ни разу и очень хотел побывать. Со слов Севы это было благословенное место, буквально новый Эдем, и Третий подозревал, что ему за какие-то грехи заказан туда ход. Чем еще объяснить, что уже много лет Сева его приглашал, а он каждый раз почему-то не мог? А когда он мог, это всегда приходилось на те девять месяцев в году, когда Клязьма была не так хороша из-за снега, дождей, ветров, грязи и прочих катаклизмов, характерных для Севиной родины. Третий глубоко погрузился в грезы о Клязьме, и смысл разнесшейся над залом фразы дошел до него с некоторым опозданием: -… Благодарю всех участников обсуждения. Решение о коррекции Солнечной системы принято и зафиксировано в протоколе. Следующий вопрос… Третий выпрямился в кресле и заозирался. Он не был уверен, что ему не послышалось. Все вокруг сохраняли спокойствие, никто не вскакивал и не вопрошал: «Постойте, в каком смысле — коррекции?!» Третий уже готов был вскочить сам, но тут его опередил тренер футбольной команды. Судя по осоловелому лицу, он тоже проснулся только к последней фразе. — Простите, — произнес он, поднимая руку. — Насчет коррекции… я не совсем понял. — Прошу вас, спрашивайте, — подбодрил его Попечитель. — В других частях Галактики футбол не так популярен, — сказал тренер. — Основная часть наших игр проходила в Солнечной системе. Хотелось бы знать, что теперь ждет команду. — Ваше беспокойство понятно, — ответил Попечитель, — но хороших новостей, боюсь, у меня для вас нет. У нас есть статистика за последний год. Показатели вашей сборной упали очень сильно… — Еще бы, — вставил тренер. — Болельщики теперь не болеют нормально! Все заняты пересчитыванием ног! — Совершенно верно. К вам лично или к команде никаких вопросов нет. Наш экспертный отдел пришел к выводу, что всему виной опыт Селезнева-Крокрыса, который стал невероятно популярен у болельщиков. Но это не меняет сути: вклад футбольных матчей в воздаяние снизился практически до нуля. В таких обстоятельствах мы не видим смысла сохранять сборную. Возможно, министерство спорта сможет предложить вам новое направление, популярное в других секторах Галактики. — Спасибо, — сказал тренер. Ему, видимо, все стало понятно. А Третьему — не стало. Вздохнув, он тоже поднял руку и, не дожидаясь, когда ему предложат слово, сказал: — Прошу прощения, если это уже обсуждали. Я отвлекся. Что имеется в виду под коррекцией Солнечной системы? — Это в самом деле уже обсуждали, — ответил Попечитель мягко. — Если у тебя есть вопросы, давай я отвечу на них после совещания. Ты ведь все равно хотел ко мне подойти. А теперь перейдем к следующему вопросу в повестке. — Далее, — невозмутимо откликнулся секретарь, — вопрос по поводу субботника… Оставшиеся полчаса Третий просидел как на иголках. Он не мог больше думать ни о Клязьме, ни о Севе с Кимом — только о том, что подразумевалось под «коррекцией». Очень хотелось, конечно, надеяться, что что-то правильное и возвышающее душу, вроде отмены подписки о неразглашении и начала эпохи всеобщей гласности. Но он опасался, что это не так. Наконец был рассмотрен и зафиксирован последний вопрос — о реконструкции исторического центра столицы. Заскрипели отодвигаемые стулья, зашуршали полы одежд, все пожимали друг другу руки и постепенно двигались к выходу, чтобы присоединиться к продолжающемуся в соседнем зале банкету. Третий устремился против общего потока и пробился к Попечителю, который беседовал с двумя министрами. Кажется, это были министры здравоохранения и спорта, но Третий не был в этом уверен: он мало интересовался политикой. — Простите, — сказал Попечитель своим собеседникам. — Продолжим на банкете. Я скоро к вам присоединюсь, — и, повернувшись к Третьему, предложил: — Пойдем в мой кабинет. Там нас не будут отвлекать. Следуя за ним по коридору, Третий чувствовал, как постепенно уходит тревога. Эмофон Попечителя дарил чувство уверенности, обволакивал, поддерживал. Сейчас все прояснится, и окажется, что он волновался зря. Попечитель всегда знал, что происходит и что нужно делать. Он никогда и ничего не преподавал, но Третий, наверное, мог бы назвать его учителем. Попечитель был с ним рядом с самого начала, когда его только выбрали для Космофлота. Помогал советами во время учёбы. Очень поддержал после Медузы — в том, что Третий так быстро восстановился, огромную роль сыграли их долгие неспешные беседы по вечерам. В кабинете Третий занял привычное место в углу. Попечитель опустился в кресло напротив. В кабинете был еще массивный и представительный стол, но Попечитель никогда не вел прием за столом. Он всегда садился рядом, голова к голове, едва не соприкасаясь коленями. — Итак, — сказал он негромко, — ты хотел узнать о коррекции. Третий кивнул. Несмотря на расслабляющий эмофон, на спокойную обстановку, на журчащий в отдалении комнатный фонтанчик, ему снова стало не по себе. — Как ты и сам заметил, — продолжил Попечитель, — в последнее время обитатели Солнечной системы очень заинтересовались феноменом третьей ноги. В научных журналах выходят статьи. Обыватели проводят опыт Селезнева-Крокрыса. До меня дошел слух, что этот их известный писатель, Карпуско Карпускиевич, уже пишет книгу. Если она выйдет, о третьей ноге задумаются все без исключения. Ты понимаешь, к чему это неизбежно приведет. — Они узнают и про все остальное, — тихо сказал Третий. — Да. С ними уже сейчас стало почти невозможно взаимодействовать, потому что при встрече с нами они теперь все время думают про ноги — ну, ты сам слышал нашего тренера. И да, в самом скором будущем кто-то — возможно, те же Селезнев-Крокрыс — пойдут еще дальше и узнают про воздаяние. Как по-твоему, что тогда начнется? — Не знаю, — ответил Третий. — Если честно, в последнее время я много об этом думал. Мне кажется, если сейчас нам приходится врать, это значит, что мы с самого начала выбрали неправильный путь. Не может что-то хорошее вырасти из лжи. Вдруг сейчас нам выпал шанс все исправить? — Исправить? — переспросил Попечитель. — Да, — сказал Третий горячо. — Пришло время рассказать правду. Я уверен, они все поймут. Они видели от нас только хорошее, им не за что обижаться. Они обязательно должны понять. По губам Попечителя скользнула грустная улыбка, и эмофон его тоже окрасился печалью. — Заметь, — молвил он, — ты сам говоришь: «они должны», «они обязательно будут». А что, если они не будут? Если они не поймут? Если сочтут нас врагами и развяжут войну? Ты слишком долго среди них живешь, ты перестал видеть, какая пропасть вас разделяет. Они неизмеримо ниже нас, у них нет эмпатии, и ты предлагаешь… довериться им? Положиться на их великодушие? Третьего разрывали противоречивые чувства. С одной стороны, он всей душой восставал против несправедливых слов о низших расах. С другой, Попечитель излучал такую уверенность, все, что он говорил, звучало настолько правильно, что хотелось соглашаться и соглашаться. С усилием он стряхнул с себя этот морок и ответил: — Да. Мы должны им довериться. Нужно рискнуть, иного пути нет. Попечитель смотрел на него печальными и мудрыми глазами. — Ты прав, — сказал он. — И в следующий раз, в другой системе, думаю, мы так и поступим. С самого начала попробуем играть в открытую… — А в этой? — спросил Третий внезапно осипшим голосом. — Что будет с этой системой? — Жителей этой системы, — тихо ответил Попечитель, — мы заставим забыть о третьей ноге. У них будут совсем другие поводы для волнений. Ты ведь знаешь про Крокрыс? В смысле, про планету, а не про этого ряженого космозоолога. Третий моргнул. Уж очень резкий вышел переход между темами. — Ну да, — проговорил он. Попечитель смотрел выжидательно, и он продолжил без особой уверенности: — Это мертвая планета. Населения почти не осталось, немногие выжившие гибнут в непрекращающихся междоусобных войнах. Крокрысцы отринули гуманизм и сострадание, и поэтому ненависть поглотила их и лишила будущего… Все это рассказывают в школе, — закончил он. — Возможно, я что-то позабыл, это было очень давно. — Нет, ты все помнишь верно. А теперь позволь, я покажу тебе то, о чем в школе не рассказывают, — Попечитель протянул руку. — Открой, пожалуйста, сознание, так будет проще. Третий послушно взял его за руку — канал гораздо легче было установить вместе с прикосновением — и поток мыслеобразов без предупреждения обрушился на него, подхватил, смял и погреб, словно лавина. Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем они расцепили руки. Третий обмяк в кресле и хватал ртом воздух. Он задыхался, перед глазами продолжали мелькать обрывки видений, которые словно выжгло на сетчатке. Попечитель смотрел на него спокойным и сочувствующим взглядом. — Нет, — прохрипел Третий. — Это… Нет, так нельзя!.. — Это непростое решение, — начал Попечитель, но Третий его не слушал. — Так нельзя! — повторил он. — Нельзя, это же геноцид! Столько людей погибнет!.. — Жертвы неизбежны, — ответил Попечитель. — Но все будет в их руках. Путь к спасению есть всегда. По-настоящему чистые сердцем устоят. Это решение было непростым, — повторил он, — но оно уже принято и в ближайшее время будет приведено в исполнение. Тебе сейчас очень тяжело… Третий вскинулся. — Нет! — выкрикнул он. — Решение не может быть правильным, если хоть один с ним не согласен. Так написано на Скрижалях! Я не согласен! Это решение ошибочно! Оно преступно!.. Попечитель вздохнул. — Ты совершенно прав, — сказал он. — На Скрижалях действительно так написано. Поэтому тебе придется изменить свое мнение. Дверь в кабинет отворилась. На пороге стояли двое охранников. Видимо, Попечитель вызвал их мысленно. — Тебя проводят в покои для медитаций, — сказал он. — И там ты обдумаешь все в тишине и спокойствии и поймешь, что иного выхода нет. Ты обязательно это увидишь. Уведите его. И Третьего увели. Он был так ошеломлен, что встал и последовал за своими тюремщиками. Только в коридоре в голове у него слегка прояснилось и он начал оценивать обстановку. Он наверняка справится с охранниками — в Академии его хорошо научили драться, а у фиксианцев с рукопашным боем всегда было не очень, так сложилось исторически. Допустим, он уложит этих двоих, но что делать потом? Попытаться как-то связаться с друзьями? Взять Попечителя в заложники? — Мы чувствуем исходящую от вас недоброжелательность, — предупредил его охранник. — Если вы попытаетесь оказать сопротивление, нам придется применить эмпатические методы воздействия. Это может оказаться болезненно. Третий, несмотря на это предостережение, готов был рискнуть. Но судьба все решила иначе. Галерею, через которую они проходили в этот момент, украшали огромные, от пола до потолка, окна. Внезапно свет, льющийся из этих окон, померк. Третий повернулся — и успел броситься на пол, прежде чем окно взорвалось осколками и внутрь влетел планетарный катер. По инерции катер, мерзко скрежеща днищем, проскользил по галерее и остановился, врезавшись в стену. Охранники, которых дождь из строительного мусора сбил с ног — серьезных травм они, по счастью, не получили — смотрели на него огромными глазами. Пассажирская дверца распахнулась, и наружу выбрался профессор Селезнев. Третий моргнул. У Селезнева в руках было нечто похожее на петлю зверолова. — Третий Капитан! — крикнул Селезнев, вздымая петлю и поправляя свободной рукой очки. — Вам придется пойти с нами! Пилот катера дергал дверцу со своей стороны. Но от удара дверцу перекосило, и она не открывалась. Тогда, не оставляя попыток выбраться, пилот азартно заорал: — Берите его, профессор! Третий узнал этот голос. Заглянул в открытую пассажирскую дверь и понял, что слух его не обманул. Он окончательно перестал понимать, что происходит и где он находится: только что была трагедия, а теперь вдруг началась комедия абсурда. Это было неважно. Он только понимал, что другого шанса у него не будет. Он схватил Селезнева поперек туловища, забросил в катер и прыгнул следом. Захлопнул дверцу и крикнул: — Ходу! Ходу! Крыс уставился на него дикими глазами. Затем дернул на себя штурвал. Высекая снопы искр и необратимо уродуя пол галереи, катер развернулся на 180° и взмыл в небеса. Планетарные катера в принципе не рассчитаны на гонки по вертикали, а этот конкретный катер также не был рассчитан на троих пассажиров. Когда беглецы достигли верхних слоев атмосферы, где барражировал под управлением Весельчака пиратский корабль, и пришвартовались в грузовом отсеке, из-за перегрузок и общей сдавленности всем уже было нехорошо. А Весельчак, который в потенциальной близости фиксианских систем ПВО чувствовал себя неуютно, немедленно усугубил положение, отправив корабль в гиперпрыжок. Так что когда перегрузки наконец сменились нормальной искусственной гравитацией и пассажиры смогли выбраться из катера, некоторое время они просто лежали на полу отсека и переводили дух. Третий собрался с силами раньше других. — Мне нужна связь, — сказал он, поднимаясь на ноги. — Где здесь рубка? — Третий, — сказал Крыс с пола, — профессор, возможно, это не смог внятно донести, но ты наш пленник… — На это нет времени! — оборвал Третий. — Где рубка? В его голосе звучала такая сила, что его немедленно проводили в рубку. — Ба! — начал Весельчак, вставая из пилотского кресла, — какие люди… Третий бесцеремонно протиснулся мимо него к пульту и начал крутить верньер. — Быстро, — сказал он. — Мне нужны координаты какого-нибудь астероида в квадранте XY-150, на который можно сесть. Весельчак жалобно посмотрел на Крыса и спросил: — Ему кто-нибудь сказал, что его похитили? Почему он тут распоряжается? Третий скользнул взглядом по нему и по его железному коню. — У вас в рубке незакрепленный предмет, — указал он холодным «капитанским» голосом. — Он может упасть на пульт. Это опасно. — Опасность — наше второе имя, — механически отозвался Крыс. — Весельчак, посмотри ему координаты. Весельчак, ворча, полез в звездный атлас. Третий тем временем нашел нужную частоту. — Третий — Первому и Второму, — произнес он в микрофон. — Код «Эвридика». Повторяю: код «Эвридика». Место встречи, — тут Весельчак сунул ему под нос раскрытый атлас, и он зачитал оттуда координаты. Вздохнул и добавил: — Я вас очень жду, друзья. Конец связи. В рубке ненадолго воцарилась тишина. Затем профессор Селезнев, о котором все как-то позабыли, взял слово. — Послушайте, — сказал он. — Пленник вы или нет — не суть важно. Но вы должны объясниться. Мы с уважаемым коллегой установили, что в мозгу фиксианцев есть участок, с помощью которого… Он встретился с Третим взглядом и осекся. — С помощью которого мы едим мозги? — уточнил Третий. — Поверьте, профессор, это не самое пренеприятное известие, которое я имею вам сообщить. Капитана Кима Янсона внезапное сообщение на секретной частоте застало в ангаре. Ким прослушал его дважды — чтобы точно ничего не упустить. Затем обвел долгим взглядом ангар. Ангар был большой и сплошь заставленный различными механическими деталями и блоками. Спустя примерно тридцать часов самоотверженной работы они должны были сложиться в топливную камеру «Синей чайки». Ким вздохнул и взялся за гаечный ключ. А вот насчет Севы Третий ошибся. Капитан Всеволод Буран в этот момент находился не на Клязьме. Он находился на планете Трех Капитанов и был в двух шагах от воссоединения с «Эверестом». И в одном шаге от ссоры с доктором Верховцевым. — Доктор, — говорил он проникновенно, — ну поймите, нельзя мне без корабля. Одно дело было, когда я Венеру двигал — тогда я не возражал. А теперь космос зовет, а лететь мне не на чем! — Голубчик вы мой, — отвечал доктор Верховцев неприятным голосом. — Я же не против. Если корабль нужен, что же теперь поделать, забирайте. Только у нас экскурсии по экспозиции уже расписаны до ноября. Вот в ноябре приходите, и в лучшем виде… В этот момент у Всеволода сработал коммуникатор. Всеволод быстро прослушал сообщение и переменился в лице. — Извините, доктор, — сказал он твердо. — Но вот сейчас космос натурально позвал. Я забираю «Эверест». И спустя пять минут «Эверест», к восторгу собравшихся на площади зевак, стартовал с музейного космодрома. Правда, еще через пять минут он вернулся, чтобы выпустить из своего чрева группу туристов, у которых как раз на этот момент пришлась обзорная экскурсия. Как выяснилось позже, сошли не все.