тридцатое декабря

Перебирание последних денег в кармане замёрзшими до посинения пальцами - отнюдь не самое любимое занятие Собакина, однако, когда лучший друг - уже привычно весь в слезах - висит на телефоне и рассказывает об очередной семейной драме, выбирать не приходится. Сегодня Саша и не планировал толком беспокоить кого-то своим присутствием, да и вышел только прогуляться, лишь бы дома не торчать, в осточертевшем холоде, сырости и мерзости, но Антон это решение-недоразумение решил исправить сам, пусть и неосознанно и, скорее, из собственной выгоды. — Я с ними поругался так сильно, опять из-за химии поганой, - Саша едва может разобрать, что именно говорит Антон из-за его дрожащего на все лады голоса, ветра, бьющего по ушам, и отвратительного качества динамика телефона, но всё равно искренне старается. — А они мне сказали... что раз я такая бестолочь, и не могу даже на четвёрку в четверти постараться, то и никакого праздника не заслужил. Я думал, они пошутили, а они правда вещи собрали и уехали. А я думал... а я не думал, что они поэтому весь месяц отказывались ёлку ставить и квартиру наряжать... Саша смог только вздохнуть, вытаскивая из кармана несколько мятых купюр, которые всегда носил с собой на всякий случай. Обычно этот "всякий случай" представлял собой спонтанное желание напиться или докупить так некстати кончившихся сигаретных фильтров отнюдь не для сигарет, однако в этот раз, похоже, столь старательно накопленные копейки пойдут на дело чуть более благое, чем саморазрушение. Собакин пользуется каждой, самой малейшей возможностью чем-то Антону да помочь; тот сильных вложений и не требовал никогда, достаточно всего побыть рядом и поговорить по душам, но иногда отверженное Сашино сердце требовало чуть больше, чем разговоров. Почему-то ему казалось, что так он сможет повысить собственную ценность в глазах дорогого друга, и тогда, может быть, расставаться с ним не придётся, если вдруг всплывёт вся страшная правда о его прошлом, настоящем и отсутствующем шансе на нормальное будущее. — Тошик... ну ты сам знаешь, какие они. Думают, что раз сами всю молодость в стрессе прожили, то и все остальные должны, вот и разводят не пойми что по пустякам, как будто их собственная жизнь от твоей тройки перестанет из себя хоть что-нибудь представлять, - Собакин сдерживает порыв сказать, что у таких как они жизни и так толком никакой нет, чтобы не задеть Антона сильнее. Тот, громко всхлипнув в трубку, согласно угукает, успокаиваясь постепенно от незамысловатых Сашиных слов. Будто и не важно, что именно он говорит, главное, чтобы говорил, много и уверенно: один его голос помогает Тоше дышать ровнее и глубже. — Можно прийти? Подождёшь меня немного? Мне тут... кое-что сделать надо, и я сразу к тебе. Когда Тяночкин отвечает скромное "хорошо", в его интонации читаются неприкрытое любопытство и словно удивление, хотя такое предложение со стороны Саши очевидно даже для не самого проницательного Антона. Просто ему казалось, что тридцатого, как-никак, декабря друг будет занят чем-то дома несмотря на то, что и в прошлом году и тридцатое, и тридцать первое, и даже первое января он провёл вместе с Тошей, не заикаясь никак о том, что ему надо возвращаться. То окончание года Саша вспоминает тоже, с теплотой, но лёгким стыдом: много чего тогда произошло, а сам он вёл себя как абсолютный навязчивый балбес в попытке вновь, хоть отчасти, прочувствовать домашнюю нежность, которую у него отняли... к нему тогда с пониманием отнеслись, с таким, с каким не относились никогда к Антону - и за это он тоже ощущает вину по сей день. Поэтому, наверное, пора бы её искупить. Конечно, он никогда не сможет дать Антоше того, чего не хотят - или не могут - дать ему родители, но зато сможет облегчить боль и помочь перенести обиду. И ему, и себе заодно. Да и когда он отказывался от перспективы побыть вместе? Тошка сам помогает ему забыть обо всём на свете, кроме него и любви к нему. Саша сбрасывает уверенно десятиминутный звонок и, по памяти, ищет ближайший торговый центр, который мог бы посодействовать ему в его только что составленных планах. Зная родителей Антона, трудно усомниться в том, что они не вернутся пусть под новогодний вечер, просто из желания наказать никудышного в их глазах сына. А может, они так считают, что ему пора бы уже отделиться от семьи и отмечать праздники где-то кроме родного дома... Пять минут спустя, грея окоченевшие ладошки друг об друга и перебирая какие-то забавные ёлочные игрушки на витрине, Саша тихонько усмехается своим мыслям. Всё же, с Антоном они слишком разные; слишком, чтобы быть порознь, как бы не требовала этого больная Сашина голова. Ощущение нужности Тоше это, наверное, единственный светлый подарок, который жизнь когда-либо ему преподносила. Ну и что, что Антон не чувствует к нему тех же чувств, с помощью которых он дышит и сердце его бьётся? Зато он рядом, не отталкивает и не убегает, хотя может. И должен. И не ведёт себя как полный придурок, в отличие от прошлых любовных интересов Саши, а всего-то как неумелый, но очень старательный мальчишка. Немного напоминает Саше себя на несколько лет моложе, тогда, когда нежные руки матери ещё могли закрывать его уши от отцовских криков. В ответ на такие старания хочется постараться самому несмотря на то, что это - заводская настройка, дефолт. Далеко не всегда желание нравиться и быть полезным возникает не потому что надо, а потому что искренне хочется. Поэтому Собакин тратит последние отложенные на себя деньги на самую разную приятную мелочёвку: игрушки, яркую мишуру и пару красных новогодних шапок; благодарит все существующие высшие силы за то, что прямо за поворотом до сих пор продают ёлки, настоящие и пока живые, от которых можно выторговать несколько пышных веток за пару десятков рублей у добродушного мужчины, переполненного праздничным настроением, и за то, что любезные бабушки сами подзывают и предлагают скидку на сладкие-сладкие мандарины, за которые Саша отдаёт всё, что у него осталось. На секунду он задумывается о том, как сильно будет жалеть о содеянном во время очередной ломки. Сердце сдавливает металлическими тисками - никакие вещества не должны стоять выше счастья его Антона, что ждёт дома, в одиночестве, не просто так. Вместо этого было бы уместнее подумать о какой-нибудь подходящей упаковке для всех купленных безделушек, но Собакину не до этого: времени прошло уже слишком много, чтобы заходить куда-то ещё, а ему ведь и до Антошиного дома предстоит добраться, желательно менее, чем за четверть часа, чтобы тот слишком долго не грустил. На ходу он, с трудом удерживая колючие ветки в руках, старательно заталкивает всё в потрёпанный рюкзак и, пробираясь через сугробы, надеется, что Антона его помятый и вымокший вид не смутит. Только перед самым подъездом Саша останавливается, чтобы перевести немного дух. Гонка со временем изрядно его вымотала, так что он, привалившись спиной к двери, с минуту тяжело дышит морозным воздухом, а заодно и натягивает красный колпак, предусмотрительно закинутый сверху всех вещей, на взлохмаченную голову. Свободной рукой нажимая несколько кнопок домофона, на неловкое "да?", донёсшееся из динамика, он громким, хриплым голосом отвечает "Дед Мороз пришёл! Открывай давай", и по-детски радуется, когда подъезд встречает его влажным теплом, позволяя немного отдохнуть севшему горлу. Собакин, на самом деле, на радушного старика не похож ни капли, разве что, нос такой же красный и волосы белые-седые, но на заплаканного Антона впечатление он производит то ещё, когда, стоило тому открыть дверь, взгромождает шапку и на него, а на шею накидывает блестящую серебристую мишуру. Вместо мешка на одном плече - тяжёлая сумка, вместо полноценной ёлочки, которую добрый волшебник в самый канун приносит детям, - не менее полноценные еловые ветви, успевшие оставить на Сашиных руках множество неприятных царапин; не хватает только бороды, но налипшие на щёки и подбородок волосы отчасти справляются и с этой задачей. — С наступающим, Антошка! Хорошо ты себя вёл в этом году? - Декларирует самопровозглашённый Санта-Мороз и, не мешкая, шагает в квартиру. — Доставай стульчик, сейчас стишки будешь рассказывать. Антон успевает только с места отскочить, чтобы не попасть под надвигающееся на него изумрудное облако с торчащими во все стороны иголками, и всё равно тихонько смеётся, утирая ладонью нос. Похоже, приступ рыданий не отпускал его всё то время, что Саша шлялся по магазинам. — Вы любите розы? А я на них... ты из какой такой ямы вылез, Саш? И тебя с наступающим, - он влажными ресницами хлопает удивлённо, но подыгрывает слегка, только на шею ожидаемому визитёру не кидаясь с объятиями. Хочет даже потянуться, чтобы забрать пугающе большие ветки из чужих рук, но Собакин цокает языком и отрицательно качает головой, намекая, что пока это его забота. И Антон ему улыбается, так, как может только он и только Саше. Понимает, что сегодняшним вечером руководит Собакин, и не может сопротивляться ни этому, ни накатывающей сентиментальности, за которую его всего ругали. Сорвался же, откуда бы то ни было, и пришёл, по морозу, в этой нелепой шапке, ещё и руки все разодрал... — Из социальной. Тащи на кухню и чайник ставь, я замёрз как собака, - рюкзак с килограммом мандаринов в нём кочует в руки Тоши, который тут же вскидывает брови от удивления тяжестью сумки: ему всегда казалось, ничего тяжелее пары школьных тетрадей она за свою жизнь не видала. Он хмыкает, но возражений не высказывает и послушно удаляется, не став наблюдать за разувающимся Собакиным. Тот времени не теряет: скидывает промокшие насквозь носки следом, кое-как избавляется от не менее пострадавшей дай-бог-зимней куртки и, шлёпая босыми ногами по полу, пробирается к комнате Антона, чудом не расцарапав все обои своей еловой чепухой. Ветки спустя неожиданно короткий промежуток времени оказываются зажатыми между каких-то случайно попавших под руку учебников и книжек прямо на полу, макушками вверх, имитируя настоящую ёлочку, что не хватает только украсить. Но этим, конечно, им с Тошей предстоит заняться вместе. Удивительно, но творческий порыв не выглядел глупо, как изначально отчасти беспокоился Саша, уже подготовив десяток-другой шуток о жалости происходящего. Совершенно напротив, смотрелось это произведение искусства по-особенному уютно, куда лучше огромных ёлок с сотней безвкусных шаров на них, какие в парках обычно ставят. — Ты зачем понабрал столько всего? Они же новые совсем, - почти шепчет Антон, когда Собакин появляется на кухне, взъерошенный и довольный. В руках Тоша держит одну из пластмассовых пачек, наполненную блестящими цветными игрушками, разглядывает как в первый раз и пока не понимает, стоит ли ему ругаться. Знает же, что с деньгами у Сашки туго, а тут такое, и всё - для него. — А ты чего как мама твоя разговариваешь? Соблазнить меня хочешь? - Уворачиваясь от удара под дых, Саша тянет губы в невинной улыбке. — Почистить мандаринку тебе? — Не надо. Чай садись пить. Антоша улыбается всё, едва сдерживаясь, а глаза его снова мокнут, но в этот раз, похоже, от счастья. После всего, что Саша для него делал, такая простая вещь отозвалась у него внутри сильнее всего: просто потому что он, тридцатого декабря, нашёл время прийти. Потратил явно не одну сотню, чтобы порадовать, и сам выглядит таким счастливым, пока в своей смешной шапочке лавирует по кухне, заваривая две чашки чая, что кажется, будто это он на месте Антона, и всё у них наоборот. Антону нравится Саша - от этой мысли он больно щипает себя за локоть - как друг, конечно. Как друг. А щёки заалели только потому что он хлебнул горячего чая. — Сейчас мы тебе комнату нарядим и будем квартиру обыскивать, - деловито заявляет Собакин, не глядя пошарив рукой в мисочке со сладостями, которые никто из семьи Тяночкиных не ест, и по наполненности которой всегда можно было определить, заглядывал Саша на огонёк или нет. Выловив оттуда какую-то конфету, он заметил непонимающий Антошин взгляд из-за кружки и поспешил объясниться. — Ну как же. В России, вообще-то, без шампанского Новый год не отмечают. Или без того, чего найдём. Короче, устроим себе полный джинглбеллс на двоих, раз у тебя родители такие безответственные. — Ага, а потом джинглбеллс мне одному устроят, за то, что отцовские настойки тронул. И до Нового года ещё ждать и ждать, - Антон весьма многозначительно закатывает глаза, уже представляя, чем всё это может закончиться. Напуганной Гречкой и погромом в квартире, который, конечно же, придётся прибирать: по прошлому опыту, когда родители погожим летним днём смылись на дачу, оставив двух подростков наедине друг с другом и нелегально купленным алкоголем, ему всё известно. — Не волнуйся, Антошка. Так уж и быть, удар я возьму на себя. Они оба смеются, хоть и понимают с горечью, что шансов на прощение у Саши и правда куда больше, чем у Антона. На прощение, понимание и вообще отношение к себе как к члену семьи... судьба играет с ними слишком злую шутку, чтобы говорить о ней вслух. Лишённый родительской любви находит её у того, кто лишился семьи вовсе, и наоборот; только скверную иронию дано понять с болью в сердце лишь одному из них. И то, наверное, к лучшему. Лицо Собакина остаётся таким же безмятежным, пока они допивают горячий чай в тишине, а после он, не сильно размышляя, вскакивает из-за стола, принимаясь со взглядом учёного, вот-вот готового выкрикнуть "эврика", открывать по очереди каждую кухонную полку, проверяя, нет ли там заветной бутылочки, хотя бы одной. Антон сперва смотрит на это неоднозначное действо внимательно, а потом, словно что-то осознав, вдруг присоединяется. Саша ведь прав! Куда более прав, чем родители, решившие оставить единственного сына без праздника из-за какой-то тройки в четверти. И то, что по итогу они не досчитаются какой-нибудь стекляшки - чистейшая закономерность... Замечая решительность в глазах Тоши, Саша ухмыляется, и от сердца у него отлегает. Значит, по крайней мере сейчас снова плакать он не будет, а это всё, чего Собакин хотел добиться. Спустя время, правда, ничего стоящего обнаружено так и не было, только дорогущая бутылка коньяка, видимо, подаренная кем-то в безусловно важный день и служащая скорее декорацией, чем реальным напитком, пригодным для употребления. Несмотря на общую вдохновлённость разделить по бокальчику, оба друга единогласно сошлись на мнении не трогать что-то, что в теории могло стоить дороже пяти тысяч. Антон, с охладевшим от неудачи пылом, вернулся за стол, причитая полушёпотом о том, что водка в доме не водится только у алкоголиков, и принялся за непочатые мандарины, когда Саша, поразмыслив, вдруг распахнул дверь на балкон. Комнату тут же обдало потоком морозного воздуха - зимний день близится к своему завершению, и температура неминуемо падает - заставившего Тошу поёжиться и нахмуриться. Однако всё его негодование вмиг сходит на нет, стоит услышать звонкое Сашино "нашёл!". — Только не самогон, пожалуйста, я такую дрянь не хочу пить, - взмолился Тяночкин, не без интереса оборачиваясь на друга-кладоискателя, вынырнувшего из полумрака заваленного чем попало балкона с целой, красивой бутылкой. Самогон в таких явно не хранят, по крайней мере, Антошины родители. Название на блестящей этикетке оказалось слишком сложным, чтобы его прочесть, зато сразу под ним мелкими печатными буковками выведено "игристое вино". На взгляд двух подростков - абсолют, чтобы скрасить печальный некогда вечер. — Там ещё стоят. Если не хватит, и те возьмём, - заговорщицки планирует Сашка, хотя знает, что Антону хватит всего пары глотков, чтобы захмелеть и, в худшем случае, вырубиться насовсем. Насыщенная разного рода опытом жизнь уже привела их к решению если пить, то только наедине и совсем немного, для блеска в глазах, которого Тоше, в отличие от извечно пребывающего навеселе по самым разным причинам Собакина, порой не доставало. — Ты там обещал сначала комнату мне украсить, - заявляет Антон, отнимая холодную бутылку из чужих рук для сохранности, против чего Саша и не возражает, уверенно кивнув. Прежде, чем покинуть кухню в пользу обители друга, Собакин на него обернулся, недолго наблюдая за тем, как неловко он достаёт красивые праздничные бокалы с какой-то из верхних полок. — Можно и не украшать. Ты и так уже главное украшение, хоть на ёлку вешай. Он посмеивается в ответ на "я тебя щас повешу" и, подхватив со стола коробку ёлочных игрушек, удаляется, не став более раздражать Антошку своим приправленным неуместными шутками присутствием. Впрочем, шутками такие порывы назвать можно с исключительным трудом. Иногда он просто позволяет себе высказывать самые смелые мысли вслух - от их абсурдности для скрепного Тошиного ума они всегда звучат как ирония или подколка, что вызывает в Саше довольно противоречивые чувства. С одной стороны, от его поведения никогда не бывает вопросов - это же Саша, он всегда такой! - но с другой... поджав губы, он опускается на колени перед импровизированной ёлкой. Осторожно вешает разноцветные шары, один за другим, стараясь, чтобы цвета не повторялись, вертит композицию, выставляя её в наилучшем свете из возможных, чтобы Антону было, чему порадоваться. С другой стороны, иногда хотелось быть понятым. — Я сейчас ещё гирлянду сниму, погоди, - от взволнованного предстоящим празднованием голоса Антона мурашки бегут вдоль позвоночника, но Саша лишь согласно мычит, делая вид, что всё внимание его сконцентрировано на попытке не ранить руки об иголки сильнее. Тоша подходит ближе, со стуком ставит прямо на пол тарелку с заботливо очищенными мандариновыми дольками, бутылку шампанского и пару бокалов, а затем, подвинув стул поближе к окну, забирается, чтобы отвязать гирлянду от карниза. Она, конечно, слишком длинная для "ёлки" такого размера, но не похоже, чтобы его это волновало: в ход пойдёт всё, что хоть немного поднимет им новогоднее настроение. Да и в целом подарит им чуть больше возможностей вместе поучаствовать в таком нечастом процессе, как украшение не квартиры, но комнаты. Наблюдая за тем, как аккуратно Антон обматывает лентой гирлянды еловые кисточки, стараясь ничего не столкнуть и не испортить, Саше хочется испортить что-то самому. Он тянет проводки гирлянды, пихает Антошин локоть, чуть не роняет открытую бутылку на ковёр; Тоша отвечает ему полушутливой дракой. — Собакин, прекращай, ты сейчас за дверь у меня пойдёшь, - угрожает Антон, уже раздумывая над тем, чтобы связать этому болезному руки этой же гирляндой. Судя по взгляду, он бы и не отказался, поэтому идею пришлось отложить на неопределённый срок. — Жестокий ты, Антоша. Я же к тебе с добрейшими намерениями! - Под пристальным наблюдением друга Саша наконец занимается делом, только совсем недолго, потому что площадь незамысловатой ели неожиданно кончается. Половина мерцающей гирлянды оставалась беспризорницей на полу уже добрые несколько часов, змейкой извиваясь за спинами парней и между их ног, удаляясь к другому концу комнаты, где оказалась единственная свободная розетка, только потому что укрощать плотские желания культурно выпить Собакин больше не мог. Уже порядком клюющего носом Антона блеск огоньков завораживал наравне со стремящимися вверх пузырьками его наполовину пустого бокала: золотая жидкость тоже переливалась и манила сделать ещё глоток, но остатками растекающегося вязкого сознания Тоша понимает, что этот глоток вполне может стать его финальным перед свиданием с белым другом. А на свидание больше хотелось с Сашкой, таким тёплым и удобным, сидящим совсем рядышком в этой дурацкой красной шапке, помпон которой навязчиво щекочет макушку... — ...а сын, значит, и говорит: "подари мне, отец, парту!", - удивительно ровным тоном вещает он, с завидным энтузиазмом вытряхивая остатки шампанского, маленькими капельками срывающимися с края горлышка бутылки. У анекдота, который он рассказывает уже несоизмеримое количество времени, кажется, ни начала не было, ни конца не будет, а хватило для такой разговорчивости всего пары опрокинутых в себя залпом бокалов. Наверняка даже вкуса не почувствовал, а ведь оно сладкое и пить совсем не противно, как заключил Антон. Последний доступный Собакину бокал смог наполниться меньше, чем на печальную четверть - Саша даже заглянул внутрь бутылки, проверяя, точно ли он не сможет больше выжать ни капли жидкости - что юного алкоголика никак не радует. Антона тоже совсем не радует: и без того слишком громко болтающий Сашка ещё и плечом дёргает, мешая ему уютно на нём дремать. А затем и вовсе наклоняется, чтобы убрать опустевшую бутылку, и так кстати замечает наполненный бокал в руках Тоши, чью ножку он вертит в пальцах и так и сяк... сдедующую строчку анекдота про какие-то непонятные парты Собакин чуть ли не на ухо Антону шепчет, когда тянется, чтобы присвоить его напиток себе, как будто ему ещё не достаточно. Антону искренне хочется, чтобы он замолчал и никогда-никогда больше ничего не говорил. — Ты хотел бы со мной переспать? Гирлянда переключает свой режим, слепит ярко мигающими огнями, когда Тяночкин говорит первое, что приходит на ум, лишь бы заткнуть Сашу. Не знает, конечно, почему вообще об этом подумал в первую очередь, и не хочет знать, но по крайней мере это работает: тот правда затыкается, останавливается в такой, какой и был, позе, низко склонившись над самым ухом Тоши, а лампочки гирлянды, то потухающие, то вновь загорающиеся за секунды, точно повторяют ритм его сердцебиения. Повисшая тишина Сашу нагнетает. Это всё скорее какая-то шутка, но Антон не любитель подобных анекдотов. Может, игра сознания, но Собакин слишком явно услышал голос Антона, слишком явно ощутил его дыхание на своих волосах и вибрацию его груди. Антон действительно спросил, раскусил его, и, хочется отдать должное, Саша благодарен, что он не высказал это прямо в новогоднюю ночь. Осознание ожидания вполне конкретного ответа на виски давит сильнее всего выпитого алкоголя - за жизнь, не за вечер - и он, конечно, пьян, но не настолько, чтобы... чтобы что? Чтобы честно отвечать на вопрос, хочет ли он переспать с объектом воздыханий последние полтора года? — Хотел бы. Он вусмерть пьян. Пьян, и совершенно не понимает, что дальше предпринять: Антон больше ничего не говорит, только продолжает на его плече лежать, кажется, не отдавая никакого отчёта ни своим словам, ни действиям. Он может даже не вспомнить этого вопроса утром, потому что похмелье на его юный непривыкший организм иногда действовало наиболее пагубным образом, заставляя забывать не дни, но часы, по крайней мере те, что Тоша провёл в нетрезвом состоянии, а Собакин всё будет помнить и отнекиваться, что Антон не в его вкусе, не выйдет. Саша шумно сглатывает, и в груди всё немеет. Ему нельзя этим пользоваться, но развязанный язык принимает решение за него. — А ты? Хотел бы? Со мной. Антон хмурится, но Саше со своего ракурса не видно. Ему только и хочется, что побыть немного в тишине. Оправиться от удара, который нанёс алкоголь по сознанию, может, как следует вздремнуть. День сегодня долгий до ужаса, хотя в последний раз, когда расфокусированный взгляд прошёлся по часам, было всего семь. В такое время, как правило, когда они с Сашей были раздельно, они во что-нибудь играли, с Алиной, а иногда без... С Сашей наедине Антон всегда более разговорчивый и куда менее смущённый, с ним страх сказать что-то не так испаряется, хотя преследует его обычно по пятам при разговоре с абсолютно каждым человеком, порой даже знакомым, порой даже близким. Возможно, поэтому с ещё более притуплёнными градусом чувствами предрассудки отошли далеко-далеко на задворки сознания. И заставили вытянуть руку, коснуться тёплыми пальцами чужой шеи, подушечками зарыться в мягкие волосы на затылке, забираясь под белый мех криво сидящей шапки. Если бы он был трезв, то безусловно почувствовал бы, как Саша дрожит под его касаниями. — Хочу. Саша человек честный. Саша за честность не осудит. Но у Саши словно все внутренности вверх дном перевернулись, и никакие бабочки в животе не пойдут в сравнение: это не бабочки, это настоящие синие киты беснуются у него внутри от одного слова и одного прикосновения. Слишком рано для новогоднего чуда, думает Саша, когда усилием воли возвращает контроль над отнявшимися руками и почти забывает забрать из Антошиных пальцев опасно накренившийся бокал, о котором уже и думать не хочется. Антон пожалеет. Саша пожалеет сильнее всего. Но хватает всего нескольких секунд, прежде чем они добрались до губ друг друга, сухих и потрескавшихся, изучая их смазанными движениями, скользя языком, почти пошло проталкиваясь дальше и одинаково лишая друг друга кислорода, потому что, казалось, слаще этого вкуса и быть ничего не может. Антону нравится. Саша на грани потери сознания. Прижимается носом к чужой шее, целует, засосы несдержанные оставляет рядом с ключицей, чтобы под задранной сейчас футболкой видно не было - хоть малейшая частица здравого рассудка в затуманенном разуме подсказывает в этот момент - и обнимает крепко, ведомый чужим частым дыханием. Мысли полны только Тошей, желания - пьяным вожделением, невыносимой тягой почувствовать и ощутить, которую сдерживать стало бессмысленно сразу после прямого согласия: Антон сказал, что хочет. Хочет его, Собакина Сашу, живущего от встречи до встречи, от мысли до мысли, Сашу, что уже слишком давно полностью принадлежит ему. Он припадает к груди, к предплечьям, ко всему, до чего только может дотянуться, не разрывая при этом тесного физического контакта, а на улице кто-то додумался запустить салюты за сутки до знаменательной даты. Они вспышками взрываются за окном, рассыпаются дождём разноцветных искр, но Саша совсем не замечает, не видит и не слышит, потому что салют в собственной голове застилает всё и немного больше. Мягкие руки его возлюбленного, его любимого человека с затылка скатываются на плечи, и он заскулить готов от этого, но кроме объятия не получает больше ничего. Ни слова, ни вздоха; он сам замирает на мгновение, прежде чем боязливо заглянуть в Антошино лицо. Алое от смущения, смешанного с алкоголем, но умиротворённое: свет гирлянд, омывающий круглые щёки, перестал казаться таким резким, когда Саша увидел, насколько нежно он гладит опущенные веки и зацелованные губы, едва подёрнутые спокойной улыбкой, что осталась на нём после последнего поцелуя, который он уловил. Собакина отпускает будто, и пусть возбуждение всё ещё испепеляет его изнутри, теперь бороться с ним куда проще, а на смену начали подступать чувства куда более светлые. Время в алкогольной дымке тянется в сотню раз дольше, но он не против был бы потратить часы только на то, чтобы смотреть; точно такая же пьяная улыбка украшает и его лицо. — Так ты спать хотел, а не переспать, Антоша, - срывается тихий шёпот, едва различимый из-за хрипотцы в голосе, но уже далеко не такой возбуждённый, каким мог быть всего несколько минут назад. Саша не представляет, что теперь делать ему, что делать им дальше, но размышлять об этом и не в состоянии. Он делает несколько глубоких вдохов, успокаивая себя и бурлящие чувства, только чтобы осторожно просунуть руки под чужие плечи и мягко опуститься сверху. Завтра он ещё придумает миллион шуток, чтобы отвести внимание от произошедшего. А может и объяснит как есть или потребует объяснений сам, сейчас не до того. Завтра они с Антоном как следует отпразднуют, и не нужны им ни застолья, ни толпа друзей, пока они вместе. А если отмечать они будут действительно вместе, как Саша мечтал с первых же недель знакомства, то он, совершенно точно, никогда этот год не забудет. Всё это потом. Сейчас Саша не может отговорить своё непослушное тело от того, чтобы прижаться губами к мочке Тошиного уха, поцелуями скользя до самого носа, и шепнуть короткое "с наступающим, Тошенька". Возможно, новогоднему чуду в его жизни всё же есть место быть.