безбожно

валера думает, что не осталось в нем ничего духовного — только крестик деревянный на груди болтается, хотя пора и его снять. и иконы в квартире отвернуть неплохо было бы — а пока они смотрят с укоризной из-за стекла серванта глазами золотыми, и кажется, вот-вот кровью заплачут. оттого, как это все греховно, не по-божески. оттого, как бесстыдно зима стягивает с себя тяжелый вязаный свитер, обнажая разгоряченное юношеское тело — идеально гладкое, в тусклом свете настольной лампы кажущееся совсем ненастоящим — фарфоровым, или из воска тающего, текучего. почти прозрачного, блестящего. турбо смотрит с восхищением, вожделенно, — дольше, чем ему бы разрешили пацаны. зима позволяет это делать. позволяет крепким рукам лечь на хрупкую талию, гладить по ребрам, выпирающим позвонкам на спине, неровно вздымающуюся грудь; прильнуть губами к своим, смять в мокром, порочном поцелуе — чувствует во рту вибрацию и в уши отдает еле слышный стон — низкий, гулкий, турбо. и губы его — горячие, по-блядски опухшие —, скользят по скулам, шее, к острым ключицам, выцеловывают жадно каждый кусочек бледной, тонкой кожи. оба полуобнаженные и такие чувственные — друг напротив друга, на совсем узенькой, скрипучей кровати в валериной обшарпанной хрущевке. где солнечное сплетение как-будто что-то лопается, разрываясь цветным конфетти, а от пупка спазмами крутит низ живота. в паху невыносимо тесно — твердый член влажно трется о ткань боксеров и зиме становится жарко, душно, до одури. валера не торопится, тянет прелюдию до последнего, прежде чем залезть пальцами в синтетические спортивки, размазать крупные капли смазки по головке, провести невесомо по стволу, задевая набухшие речками вены и обхватить, наконец, крепко; зима не сдерживается, стонет протяжно и сладко, прямо в ухо, чтобы растекалось патокой вязкой внутри. у валеры ладони широкие, взмокшие, надрачивают издевательски медленно. зима их не чувствует практически — лишь нарастающее возбуждение, гудящее в черепной коробке и жжение в члене; он извивается питоном, дергается нетерпеливо бедрами навстречу и зовет громко по имени. валера, лер, турбо, умоляю, блять, пожалуйста, быстрее. сжимает тонкими пальцами волосы чернокудрые, ловя на себе притупленный взгляд таких же помутневших от возбуждения глаз, и есть в этом что-то непозволительное, чересчур. вахит на всякий случай промаргивается, убеждаясь, что это все наяву — турбо перед ним распаленный, потный весь, мажет губами всюду нелепо — кажется, наугад —, и жар от него нестерпимый, вот-вот опалит, и подтлеют ресницы сначала, а потом и все остальное; дойдет до сердца и вспыхнут легкие, даже курить не придется. и образ этот совсем не вяжется с тем, каким валера хотел казаться всегда — сильным духом и телом, ровным, правильным, приверженцем идеалогии. сейчас он предавал все, чему учил других, отдаваясь с головой в содомский грех, за который хотел бы сам себя отшить как чушпана, или даже ниже, если возможно — но валера трус, ему чрезвычайно страшно потерять уважение и статус; он ищет в людях преступление, боясь до ужаса что его самого уличат, и вскроется то, какой турбо на самом деле испорченный, и что(кто) сердце его терзает сгнившее. теперь это их общая постыдная тайна, впившаяся намертво в ребра репейником, колючая и больная. валера проиграл. зима свободной рукой ласкает турбо — так же тягуче, обводя красную головку и внушительную длину, поглаживая у основания. валера прижимается губами солеными к влажной шее и цепляет зубами нежную кожу, ставит засосы нахальные и совершенно не думает о том, что завтра они будут гореть ярко краплаком. все мысли заняты зимой — его почти что женственными стройными изгибами, взвизгами и вздохами из соблазнительно приоткрытого рта — как в самом развратном порно; и рука его узкая, костлявая ритмично двигается на члене, сводя окончательно с ума. зима ускоряется и турбо подстраивается под этот темп, чувствуя всем телом скорую разрядку, пульсирующую под кожей головы; начинает лихорадочно шептать под нос что-то бессвязное, матерится и выглядит так сумасшедше, что вахита пробирает. валера дрожит, так мелко, так не мужественно. зима двигается быстро, рвано, а стоны гортанные бьют в уши, мешаясь с грохочущим собственным пульсом. турбо выгибается по струнке, и воздух вдруг становится таким плотным и вязким, что оседает на зубах и небе, карябая горло. — блять, — вдох, — зима — выдох. валера шире разводит ноги, мышцы живота сводит судорогой, разливающейся по всему телу кипящей лавой, толкается бедрами в последний раз; кончает громко и бурно, изливаясь спермой белесой в чужой кулак. и за ним сразу же зима, прикусив до крови губы полные. валера откидывается к стенке, переводит сбитое дыхание и, блять, как же это хуево, хуевее, чем ходить с нечистой девкой хуевее, чем быть чушпаном хуевее, чем можно себе представить. сидят на остывающем пепелище многолетней дружбы, и врядли с этими обугленными руинами удастся что-то сделать — идея заведомо обреченная на провал —, максимум будет что-то безобразное, бесформенное и гнилое, такое же, как сам турбо. турбо — ненависть в жилах. блядский плод агрессии и раздражения. смотрит на багровеющие отметины на бледной коже и хочет прописать в фанеру, чтоб аж кровь прыснула, потому что зима ведет себя слишком расслабленно, как-будто все так и должно быть. как-будто только валере сейчас стыдно и омерзительно настолько, что хочется взвыть и расцарапать себе плечи; хочется сломать зиму, как прутик, как длинную французскую макаронину, и кинуть в кипяток — чтоб сварился там к чертям собачьим. и себя туда же следом. потому что это неправильно, это — не любовь никакая, а нечто лихорадочно теплое, цветущее в чем-то склизком меж прутьев ребер, кровь гоняющем и совсем не нежным. болезнь, не иначе. иррациональная привязанность и ебаное желание быть. валера не знает, сколько еще продержится, когда уже рухнет это наваждение и он сможет спокойно вздохнуть, без щемящего чувства в груди. зима целует шершаво, безбожно.