Это не больно, это серьёзно

      Когда Вова пришел — почти стемнело. Он передернул плечами и, вздохнув, пытаясь унять ниоткуда взявшуюся тревогу, прошел вперед. Закрылась тяжелая дверь. В качалке оказалось непривычно тихо — совсем не так, как в первый раз, когда отовсюду шли голоса, шаги, звуки глухих ударов о грушу и смех. Он неуверенно позвал его:       — Никита?..       Он вдохнул, услышав шаги, замер и вдруг подумал: надо уйти отсюда. Просто уйти. Вова сделал шаг назад, схватился за ручку, но услышал голос:       — Вов, птичка моя! Привет. Заждался тебя.       Вова воровато посмотрел на Никиту, оглядел его. Выглядел он совсем, как прежде, и ничего странного он в нем не заметил. Расслабленный, с всегда смеющимся взглядом и хитрой улыбкой. Это был Никита. Самый обычный Никита, которого Вова знал до этого. Он убрал руку от ручки.       — Привет. Я пришел поговорить.       — Сначала сюрприз! — запротестовал Никита. — Я старался вообще-то, чтобы такой косяк исправить.       Вова недоверчиво на него посмотрел и сказал:       — Ладно.       — Идем-идем, — позвал его Никита и потянул вперед, взяв за руку.       — А где все?       — Отослал их всех, чтобы не мешали.       Вова нахмурился. Мысль, что они будут тут один на один была… странной. Какой-то неестественной, будто бы так быть не должно. Но ведь Никита не сделает ему больно. К чему это? Это просто нелогично. Он любит и не причинит ему боли — так было в мире Вовы. Там, где любовь, нет места для страданий.       Он прошел вперед, там, где горел мягкий желтый свет и от увиденного перехватило дыхание. Он вырвал свою руку из хватки Никиты под его удивленный взгляд, отпустил, закачал головой и вскрикнул:       — Господи, Никита!       Никита удивленно посмотрел на его побледневшее лицо.       — Надеюсь, это крик восторга?.. Это же те самые, которые на тебя напали. Ребят, давайте, извиняемся хором!       Перед Вовой были два избитых до неузнаваемости человека. Он даже не мог разглядеть лиц из-за крови — избитые, залитые. Кровь была темной, почти черной, липла к одежде и волосам, они едва стояли. Вову затошнило от их вида, поплохело, но он вдруг кинулся к ним:       — Да встанете вы с колен!       От мысли, что они, избитые, возможно, травмированные, может, сотрясение или еще что-то хуже, стояли перед ним на коленях, Вове совсем стало нестерпимо. Руки дрожали, когда он потянул одного за руку. Те удивленно глянули на него, медленно, пошатываясь, встали.       — О Господи… — лепетал Вова, глядя в их залитые кровью лица. Глаз правого даже видно не было. Его голос дрожал, всего его мелко трясло: — Вам нужно в больницу, срочно!       Они смотрели на него удивленными глазами. Кащей был удивлен не меньше. Он так старался! Так за него мстил, а Вова… вот так с его подарком!       — Так, кошечка моя, я не понял, ты что…       — Это ты сделал?! — Вова сорвался на крик, глядя безумными глазами на Кащея. — Зачем?! Я просил тебя?! Просил?! — его затрясло еще сильнее, язык заплетался, перед глазами на секунду все поплыло. — Я не хотел этого, не хотел! Я Вадима просил по-нормальному и он сделал по-нормальному! Зачем ты это сделал?! Господи… — он резко повернулся к ним, все еще лишенных дара речи. Они многие видели, но не сочувствия, и теперь разглядывали Вову, как дикого зверька. — Давайте на улицу, такси словим, я вас отвезу и…       — Так… Так! — встрепенулся Кащей, потянув Вову на себя. — Ты меня-то не позорь! Я тут ради тебя расстарался, все по красоте, а ты…       — Я не просил тебя! — закричал Вова, и Кащей вдруг понял, что тот совсем, совсем не в себе. Он похмурел.       — Лады. Вы вон отседа, считайте свезло на милосердии моей птички.       — Стойте, я вас прово…       — Не проведешь ты их, — почти зарычал Кащей. — Совсем охренел? Ты знаешь, что обо мне думать будут?       — А знаешь, что о тебе я думаю?!       Кащей поглядел на него, после на пацанов и кивнул им молча к выходу. Они задерживаться не стали — им уже хватило по самое не балуй. Вова стоял и дрожал, глядя, как те уходили, и перевел испуганный взгляд на Кащея. Тот глядел на его лицо, бледное, перепуганное, и ласково сказал:       — Вов, ну ты чего? Я ж не убил их.       — Отпусти меня, — дрожащим голосом просопел Вова и постарался выдернуть свою руку, но не вышло.       — Вова, тише, — пытаясь утешить, говорил Кащей, притянув его в свои объятья.       — Отпусти… — Вова толкнул его в грудь, весь дрожа, щеки обожгли горячие слезы ужаса, обиды и страхи. Вова сам совсем не понимал, что он чувствует.       — Тише-тише, ну все ж хорошо, — шептал Кащей, сцеловывая его слезы и прижимая к себе, шаря руками по его спине. — Я отпущу-отпущу, ты же знаешь… Но сначала в себя приди, хорошо? Куда ты такой, стоишь же едва, идем… — он нежно, как можно мягче, как только мог, провел его вперед, усадив на диванчик. Вова слушался его, но лишь потому, что сам себя контролировать не мог. Его всего трясло, ноги были мягкими, перед глазами все еще стояли лица, залитые кровью. Кащей порылся где-то, достал стакан и налил в него водки. Вова закачал головой и хотел было привстать, как Кащей присел рядом и сказал: — Ну-ну, давай, немного выпей, легче станет.       — Не хочу, — запротестовал Вова, жмуря глаза и отодвигаясь, вжавшись в спинку дивана.       — Выпей и пойдешь домой. Тебе легче станет, ты успокоишься. Ну, давай… ага, вот так. Ну-ну, — он ласково погладил его по спине, когда Вова закашлялся, из глаз брызнули слезы. — Еще глоток. Ну не отпирайся ты так, Господи, не ядом же пою. О, умница!       Вову почти сразу же повело. В горле все еще жгло, желудок тоже обожгло, было немного тошно, а в голове стало неясно. Кащей смотрел за его лицом, видел, как щек коснулся пьяный румянец и как смягчился Вовин взгляд.       — Ну что, легче? — ласково спросил он, гладя его спину.       — Да… да, легче, — слабым голосом ответил он. Ему и вправду стало сразу намного легче, в голове было туманно, в теле появилась непривычная легкость.       — Ну вот, видишь, все ж для тебя, — Кащей улыбнулся и потянулся к нему за поцелуем. Вова сморщился и отвернулся. — Не понял, —нахмурился Кащей и чуть привстал, налегая на него сильнее.       — Никита, нет… Нельзя, — кое-как отозвался Вова, глядя на него мутным, пьяным взглядом.       — Почему это? — не понял он.       — Я… я не могу тебя выбрать. И больше голову тебе дурить не хочу.       Кащей чуть отпрянул от него и посмотрел внимательным взглядом. Погладил по коленке и сказал:       — Глупости не говори, Вов. Это все водка. Иди сюда.       И почти силой притянул его к себе, жадно целуя и налегая сильнее. Вова забрыкался, пнул его в грудь и отвернулся, но с губ Кащей переключился на шею, жадно вылизывая и трогая Вову под рубашкой. Вова заерзал, завырывался и пнул его в грудь, пьяно зашептав:       — Никита… Не надо…       — Я ничего не делаю, — отозвался он, целуя и широко вылизывая его шею. — Ничего, что тебе не понравилось бы.       Вова заерзал, но тело было таким мягким, непослушным. Он, почти и не пьющий, себя и свое тело теперь не ощущал, все казалось таким нереальным, далеким и ненастоящим. Водка застряла в его глотке тошнотой, а в голове — туманом. Он ощущал жадные, грубоватые ладони под своей рубашкой, они гладили, и это было приятно, это было очень приятно. На веки навалилась тяжесть, так хотелось спать… Он прикрыл глаза, не соображая и ничего не понимая — он был таким сонным, а касания такими приятными. Когда голова коснулась дивана, он закрыл глаза, ощущая, как на него сверху навалилась тяжесть и тепло, и от этого сонливость накатила еще сильнее. На момент он так будто бы и пропал, не понимая, где он и что с ним. Только приятное тепло и тяжесть сверху, как от большого, теплого одеяла.       Никита глянул на него его дрожащие ресницы, на горящий румянец и, затаив дыхание, положил руку меж его ног, поглаживая — Вова не издал ни звука, только, может быть, рвано вздохнул. Кащей удивленно посмотрел на полупустой стакан водки. Так вот как Вову соблазнять, оказывается, надо было… Ну да, логично же! С другими омегами это всегда срабатывало, почему и с Вовой не должно было? Он довольно улыбнулся и снова потянулся губами к его шее, продолжая наглаживать меж ног. Вова только тихо дышал, закрыв глаза. Закусив губу, он расстегнул пуговицу, вжикнул молнией и, даже дыхание затаив, скользнул рукой за полоску белья — он так долго мечтал об этом, так сильно этого хотел. Коснуться Вовы — то же самое, что и коснуться чего-то божественного. Пальцы скользнули меж ягодиц — не сильно, но влажно, значит, Вове все абсолютно точно нравится. Поцеловав его за ухом, он скользнул внутрь двумя.       Вова, сквозь дрему, ощутил давление внизу, постарался открыть глаза, но будто и не смог — это было так тяжело. Так странно… казалось, что его глаза держит закрытыми кто-то силой, будто что-то тяжелое на его веках. Тем временем давление внизу усиливалось, нарастало, оно обжигало и вдруг голос:       — Вова… Вовочка…       Он был такой далекий, не ясный, и Вова тихо замычал, хотел хотя бы голову повернуть, но и то не вышло — и он позволил себе снова расслабиться, проваливаясь в дрему. Кащей внимательно следил за его лицом, лаская его пальцами — румянец на его щеках, приоткрытые губы, тяжелое дыхание. Ну вот и зачем Вова до этого так выпендривался, если ему сейчас так с ним хорошо? К чему это все было? Вот бы так сразу и…       Он накрыл его губы своими, целуя, а после, взяв за волосы на затылке, повернул его голову к себе.       — Вов… Вов, посмотри на меня…       Вова смог открыть глаза не сразу. Это далось ему через усилие, и, когда открыл, еще секунд тридцать не мог ничего сообразить. Он просто лежал, смотря в потолок, ничего не понимая, только чувствуя жар — внизу и в груди. С трудом он перевел взгляд чуть вниз, сфокусировал его и…       Дыхание перехватило. Он замер, весь обомлел и напрягся, тело сделалось тяжелым. Показалось, что это какой кошмар, нет, это не может быть правдой! В голове все еще было так туманно, ему, должно быть, снится… На него чуть было снова не навалилась дрема, как Кащей захрипел:       — Тебе хорошо, Вов?       Вова зажмурился и с трудом качнул головой.       — Вова?.. — напряженно спросил Кащей и даже остановился. Лицо у Вовы выражало крайнюю степень страдания. — Вовочка, ну ты чего…       — Что ты… что ты делаешь… — пьяно, с заплетающимся языком просопел Вова.       — Делаю тебе хорошо, — Кащей усмехнулся и снова полез за поцелуем. Вова отвернулся. — Вов, ну что ты…       И вдруг Вова сообразил. Он понял, что Кащей сверху, на нем, а там, внизу… Дыхание сперло, он в ужасе посмотрел на Никиту и завырывался, закричав.       — Да что с тобой не так?! — взревел Никита, схватив его обеими руками за запястья, и Вова посмотрел на него бешеными глазами.       — Что ты делаешь?! — завопил Вова, брыкаясь теперь и ногами. — Отпусти меня! Отпусти! Зачем ты это?!       — Да что ты орешь?.. — зарычал Кащей. — Хорошо тебе делаю, блин, от траха пальцами никто не умер, мог бы и спасибо сказать, что я с тобой, вот так!       — Я не хочу! Не хочу! — Вова закачал головой и отвернулся, зажмурив глаза. — Я не могу… не могу с тобой!.. Зачем ты это со мной?.. — пьяно спросил он. Он все еще смутно все понимал, но кое-как сложил приятное давление внизу и Никиту сверху… Но как он мог такое… Он…       — Да почему не можешь, еб твою мать, Вова?! — разозлился Кащей и даже привстал. Вова, с большим трудом, не владея даже своим телом, выскользнул из-под него и забился в самый угол. Все перед глазами плыло, мозг стал неповоротливым.       — Я пришел… пришел сказать, что я… я Вадима выбрал, Никит. Я ему все сказал. И маме сказал. И у нас… мы целовались. И у нас была близость…       Кащей спокойно смотрел на него. Ранее даже мысль, что Вова мог бы быть с Вадимом доводила его до злого бессилия, и это казалось таким глупым, несерьезным. Если Кащей чего-то хотел — он всегда это имел. Он всегда находил способ забрать это себе, и даже почти что нашел этот подход к Вове. Он видел, что Вова плыл рядом с ним, краснел и еще его запах менялся — от возбуждения. Вова готов был из штанов выпрыгнуть — Кащей мог бы поспорить, что тек на него Вова, как подросток, еще и дрочил сто процентов, представляя всякое, и все это было Кащею очевидно и от того факт владения Вовой уже был для него очевиден. И вот… Вова пришел сюда и, почти что с его пальцами внутри, заявил, что он с Вадимом?! Кащей посмотрел на него даже с каким-то отвращением, не понимая, как можно строить из себя Деву Марию и при этом быть такой откровенной блядью? Пять минут назад лежал под ним и все его устраивало — тот факт, что Вова был не в адеквате и даже не понимал, что он с ним делал Кащеем не рассматривался, просто потому, что Кащей сам считал, что пьяный омега сам себе не хозяин, так что он, Кащей, имел полное право сделать всякое, да и из добрых побуждений!       Другой вопрос, что даже этот факт его от Вовы совсем не отвращал. Он смотрел на него, такого особенного хрупкого в этом положении, всего растрепанного, с мутным взглядом… И отпустить его? Знать, что через неделю трахать его будет Вадим и владеть им будет? А он, Кащей, который почти что добился своего, должен просто смириться с этим?       Он любит Вову, и он хочет его всем сердцем. И он все ему даст. Будет ему и шуба, и бизнес, и хата, все будет! Только если сам Вова выебываться не будет. А уж Кащей его от этого отучит.       — Хорошо, — сказал он. — Я отвезу тебя домой, но сначала, будь добр, выпей со мной еще немного?       — Никита…       — Вов, это последняя наша встреча, прояви уважение?       — Я… ладно… — вяло согласился Вова. Он уже был пьян и был уверен, что пьянее не сделается.       Кащей наполнил второй стакан, а первый, недопитый, протянул Вове и попросил:       — До дна, хорошо?       — Никита…       — Вов, пожалуйста, — попросил он, внимательно на него глядя. Он видел, что Вова уже знатно поплыл, тут немного оставалось. Кащей внимательно смотрел за тем, как Вова коснулся губами стакана.       До дна, конечно, допить он не смог и отставил стакан. Кащей из своего лишь пригубил и смотрел на Вову, не спуская взгляд. Тот смотрел мутным, расфокусированным взглядом перед собой, лицо его совсем расслабилось.       Кащей спросил, надеясь, что пьяный Вова мнение поменяет:       — Так ты выбрал Вадима?       Вова посмотрел на него и сказал, будто бы и не думая даже, если в таком состоянии он вообще мог думать:       — Да. Я люблю его больше жизни. Он единственный для меня.       Кащей сжал зубы. Что ж, если мнение пьяного Вовы и трезвого совпадали это означало лишь одно — он в самом деле его любит. И где-то далеко Кащей подумал: может стоит отпустить его? Что он может сделать, если Вова любит другого? Но… но мог ли он отпустить? Нет, не мог. И у него был способ сделать Вову своим — привязать к себе, сделать так, что Желтый просто не будет иметь на него прав. А у Вовы будет лишь два выбора: или остаться с ним, с Кащеем, или уезжать из города.       Он кивнул сам себе и встал, подав руку Вове:       — Поехали.       Вова принял его ладонь и с трудом встал. Он покачнулся, было видно, что стоять ему было сложно, его снова жутко клонило в сон. Нет, даже не сон, это состояние было почти бессознательным и таким безопасным. Кащей приобнял его за талию, поддерживая, потому что сам Вова шел едва. Когда они выходили, в качалку заскочил Турбо и удивленно уставился на то, как Кащей тащил за собой Вову. Он замер, но Кащей ему даже ничего не сказал: только посмотрел таким живописным взглядом, что у Турбо даже холодок по шее прошел. Он так и остался стоять, пока за ними не захлопнулась дверь. Его передернуло.       Кащей усадил Вову в машину и уселся сам, выезжая. Он поглядывал на Вову и вскоре заметил, что тот будто бы снова задремал. Вова оперся головой о стекло машины и закрыл глаза, чуть сжавшись. Да, точно — спал. Кащей хмыкнул. Ну, может так даже лучше… Все пройдет тихо, без криков. Он, конечно, мечтал по-другому об их первом разе, но и так неплохо — тем более Вова пьян. А когда омега пьян — это всегда добровольно. Ведь на диване Вове совсем не сопротивлялся, только, видите ли, под конец вдруг понял, что тут что-то не так.       Приехав, он аккуратно взял Вову на руки и понес к себе. Вова даже и не проснулся, когда Кащей поднимался. Лицо его было расслабленно, рот приоткрыт, и Кащей глядел на него, умиляясь — такой он чудесный и трогательный. С таким ведь и детей завести не жаль — особенно, если они на Вову будут похожи. Кащей что, что ли, совсем дремучий? Да таких историй миллион, когда в начале омега весь такой против и вообще страдает, а уже после понимает, что все у них правильно, все ровно так, как надо… Просто Вову подтолкнуть нужно, всего-то… Он зашел в квартиру и, как смог, закрыл дверь. Вова на его руках дернулся и вдруг спросил:       — Никита?.. Где… где мы…       — Все хорошо, Вов, — улыбнулся Никита и поставил его на ноги, взяв за руку и ведя вперед.       — Ники… та… куда… мы…       — Вов… — Кащей посмотрел на него и притянул к себе. Вова вяло отвернулся. — Ну Вов, ну ты чего?..       — Я… Вадим…       — Ну что ты мне про Вадима льешь? Какой Вадим? Давай я Вадиму расскажу, как я тебя там, на диване…       — Но я не хотел, — испуганно пробормотал Вова, глядя на него. — Я просил… не трогать… говорил, что не на…       — Все надо, Вов, — улыбнулся Кащей, нежно убрав челку с его лба. — Иди ко мне, сюда, — он ближе притянул его к себе, сжав бока в своих ладонях.       — Нет, — Вова отвернулся, поджал губы и сам весь сжался.       — Вова, — сухим голосом позвал его Кащей.       — Я не хочу… Я домой, Никита, — он постарался вырваться из его рук, но Кащей в ответ так сильно сжал его талию, что Вова даже вскрикнул от боли и шало посмотрел на него.       — Ты никуда не пойдешь. И с Вадимом ты не будешь. Или ты думал, что так можно, а, Вова? Думаешь, это нормально? В уши мне ссать, глазки мне строить, а потом, поджав хвост, пойти к Желтому? Думаешь, Желтый тебя трахать, что ли, лучше будет или че?       — Никита… что ты… — побледнел Вова.       — А последействия понимать надо. Единственный, говоришь? Так че ж ты тогда со мной сосался, а? Я не знаю, может в ваших Лондонах и можно вести себя, как блядь и думать, что за это ничего не будет, но тут это не проконает. Хана тебе, Вова, доигрался ты. Не ты тут выбираешь, ясно? А я тебе выбрал и ты теперь — мой. И сам я буду решать, с кем ты и как ты, и в хвост тебя, и в гриву, ты меня понял?       Вова побледнел, страх пробил даже сильное опьянение и он резко подался назад — ему удалось выбраться из его рук, и он кинулся к двери, задергал ручку, как его резко позади схватился Кащей. Вова закричал:       — Отпусти! Помогите! Кто-нибудь!       Кащей зарычал и затащил его в спальню, захлопнув дверь и оттолкнув Вову от себя — тот упал на пол и в ужасе посмотрел на Кащея. Сердце колотилось как бешеное, мозг, все еще неповоротливый от опьянения, не мог подать ни одной толковой идеи, казалось только, что все в нем кричит от ужаса.       — Никита, пожалуйста… — зашептал Вова, отползая. — Ты же любишь меня… Как ты можешь… любя и…       — Так я потом тебя, клянусь, любить буду и больно не сделаю. Слово пацана даю. А сейчас потерпеть надо, Вовочка.       — Никита… — в ужасе пробормотал Вова белыми губами. — Пожалуйста, не надо, — он вжался в кровать, сжавшись, подтянув колени к груди и смотря на Никиту испуганными, огромными глазами. Сам он был весь белый, его колотило, алкоголь совсем не помогал.       Кащей качнул головой и подошел к нему ближе, одним движением подняв Вову и тот снова закричал, но Кащей, откинув его на кровать, жадно полез целоваться. Вова пытался оттолкнуть, отвернуться, но Кащей был в несколько раз его тяжелее и сильнее.       — Никита… Никита, пожалуйста!       Кащей схватил его за щеки и поцеловал. Вова замычал, сжал губы и отвернулся. Вот так, в этом положении, он ощущал прекрасно их разницу в силе. Кащей был намного, намного сильнее его, даже хватка у него была такая, что после нее кожа еще болела с минуту. Вова быстро смекнул, что силой тут не отмахнуться и он только и мог, что просить его остановиться, но у Кащея был план, и он придерживался. Треснула ткань рубашки и Вова вскрикнул, попытался прикрыться, но Кащей с силой одернул его руки — запястье заныли, в плечо стрельнуло, а Кащей только сильнее вжал его в кровать, зажал руки и бегло огляделся, пока Вова вновь не стал пинаться, но уже ногами. Кащей зарычал:       — Да что ж с тобой делать будешь…       С другими такого не было. Те если были пьяными, то были спокойными, веселыми, кроткими или, во всяком случае, Вова мог бы, как полчаса назад, на диване, просто немного подремать, полежать с закрытыми глазами и все. Не то водка выветривалась, не то еще что… И пригрозить же нечем, чтоб Вова стих! Да и не хотелось совсем уж его пугать.       Одной рукой, матерясь, придавливая Вову весом своего тела к кровати, Кащей вытянул из шлевок свой ремень — как знал не снимал! Хотя считал его бесполезной частью гардероба. Он вывернул руки Вовы и тот взвыл от резкой боли, и Кащей налег на него сильнее, зашептав:       — Ну тише-тише, ты чем спокойнее будешь, тем тебе и лучше…       Он ловко перевернул его на живот, и Вова снова забрыкался, попытался вылезти, и у него это почти вышло, но Кащей резко перехватил его руки и в одно движение стянул их ремнем потуже. Ремень больно впился в нежную кожу запястий и Вова забрыкался еще сильнее, игнорируя то, как от этого начало сводить плечи, а после Кащей снова перевернул его на спину и Вову в один момент полностью осознал свое положение. Он был связан и закрыт с Кащеем в одной комнате, с человеком, превосходящим его в силе в очень много раз, и ничего не мог сделать, ничего. Он в ужасе на него посмотрел, побледнев, и Кащей сказал:       — Вова, это ж для твоего блага…       — Нет, — бледными губами пробормотал Вова. — Я не хочу этого, мне страшно, Никита! — взвыл он, уже на грани с истерикой. В нем не осталось ничего, кроме ужаса и паники, осознание, что он ничего не мог сделать накрыло волной. Он тут, один, и не может себя защитить, и никого, никого нет рядом.       — Вов, ну как ты не понимаешь, — вздохнул Кащей, оглаживая голую грудь и живот. Порванная рубашка лежала неясным комком рядом. — Тебя вот ведь если вот так не приструнить, ты так и будешь. То я, то Желтый, то он, то я. Зачем нам всем это? Я знаю, Вов, ты красивый, на тебя спрос будет всегда, но я не Вадим, понимаешь? Я не буду стоять и глазками хлопать, пока ты другим в штаны лезешь. А так, ты сам посуди. Ты будешь моим и только моим, и не надо тебе вот этих мук выбора, не надо от одного к другому. Ты только мой будешь. Ты ведь мне спасибо должен сказать, Вов, — шептал он, расстегивая его штаны и приспуская их, но пока не трогая белье. Вова сжался, ноги сжал, глядел на него огромными, напуганными черными глазами. — Тебя ведь такого никто по-серьезке к себе бы забрать не мог. Знаешь, почему? Потому что ты блядь.       Вова дернулся, сжался, сердце колотилось в висках, его тошнило и пробило на холодный пот, весь затылок взмок.       — Зачем ты так говоришь обо мне? Ты меня ведь хочешь… силой… Я не хочу! Я Вадима выбрал, я ему сам все сказал!       — Ага, Вов, выборщик ты наш, — вздохнул Кащей, откинув штаны в сторону и погладив его по белым бедрам. Под одеждой Вова оказался чудо, как хорош, и подтянутый, и мышцы ему шли невероятно — очерченные мягкими линиями на нежном теле, проступающие намеками, но делающие Вову еще красивее и слаще. — Думаешь, я не знаю? Ты же мне тоже сказал: Никита, я тебя выбираю. И целовал меня. А сам? Сам-то что? Снова к Вадиму побежал, и уже его целовал, и ему всякое обещал. А потом? Потом бы ему сказал то же, что и мне: нет, я не выбрал. И побежал ко мне. И вот так по кругу. Ты бы сам себя портил. А я тебе этого не дам, — он положил ладонь на его пах. К сожалению Кащея, никакого намека на возбуждения там не было, сам-то он все-таки хранил надежду на то, что Вову все это заводит, а он так, только притворяется. — Ты моим будешь. Серьезно будешь. Хоть ты и блядь, но я тебя все равно люблю.       Вова смотрел на него и не мог поверить, что Кащей в самом деле верил в это. Что Вова такой вот мальчик легкого поведения, и его приструнить надо, чтобы жизнь свою под откос не пустил. Он же в самом деле думает, что сейчас ему одолжение делает и что ничего страшного в этом нет.       — Никита… Я же знаю, что ты не такой. Не делай этого. Еще все можно исправить!       — Вов, — Кащей навис над ним и поцеловал в щеку, — свои речи из драматических мультиков оставь для Вадима. Ладно? А сейчас… — он мягко захватил резинку белья и потянул его вниз.       Вова сморщился и сказал:       — Я буду кричать.       — Не стоит. Иначе мне придется тебя ударить.       Вова посмотрел на него бешеными глазами. Это не могло быть правдой… Это просто нереально! Это просто опьянение, это сон, это неправда — ему просто надо проснуться! Открыть глаза! Он потерял сознание от водки! Он бредит!       Белье оказалось в стороне, а Кащей раздвинул его ноги и оглядел всего. Вова не смотрел, он отвернулся и зажмурился, он был уверен, что вот-вот проснется, что все станет хорошо, что… Рука Кащея легла на его пах, после ниже, погладила меж ягодиц и вскоре он уже вошел двумя пальцами. И Вова просто заорал, надеясь, что соседи услышат, что кто-нибудь услышит.       Кащей ударил его по щеке и зашипел:       — Я сейчас тебе в рот засуну твои собственные трусы, понял меня? Тише.       И двинулся пальцами глубже, трогая его внутри, будто бы хотел сделать хорошо, но он только злился на то, что Вове что-то совсем хорошо не было, еще и орет! Господи, орет! Да он спасибо ему скажет! Может через год или через два, но точно скажет, когда поймет, что Кащей все для него, для них, для их семьи!       Возиться в итоге он долго с ним не стал — ему самому все это стало противно и хотелось поскорее закончить. Раньше пьяные омеги с ним по-другому были, а этот?.. Может еще его напоить?.. Да, это идея. Кащей привстал и сказал:       — Лежи тут. Если попытаешься уйти — дверь закрыта, ключи у меня, понял?       Вова смотрел на него дикими глазами и, на самом деле, даже если бы и захотел что-то сделать, то просто бы не успел — Кащей вернулся меньше, через минуту и, открыв водку, приподнял голову Вовы и приказал:       — Пей. Легче будет.       Вова сожмурился и отвернулся. Кащей устало выдохнул и просто зажал его нос. Вова зажмурился, попытался вывернуться, но не вышло. Он упрямо до последнего не открывал рот, надеясь вообще потерять сознание, но рефлексы были сильнее, и он глубоко вдохнул, и в этот же момент в рот пропихнулась стеклянное горлышко, стукнув по зубам, и в горло линулась обжигающая жидкость. Вова завырывался, закачал головой, но Кащей упрямо лил дальше. Когда он убрал бутылку, Вова попытался отдышаться. Водка обожгла горло, заслезились глаза и он часто задышал, смотря в потолок.       — Щас полегче будет, — улыбнулся Кащей, вытирая его лицо от водки, а после снова медленно навис над ним.       Вова смотрел в потолок, водка чуть притупила все чувства и ощущения, но она не была в силах стереть осознание происходящего. Кащей целовал его и трогал, лапал между ног, лез пальцами и вылизывал его лицо и шею. Вова не издавал ни звука. Просто вдруг смирился, понял, что нет смысла кричать, вырываться, ни в чем нет смысла. Он просто смотрел в потолок, почти что и не моргая. Видел краем глаза, как Кащей что-то достал и начал с чем-то копошиться. А после вдруг снова навис над ним и Вова закрыл глаза, не желая его видеть. Чувствовал, как чужие руки развели его ноги шире и согнули в коленях, и Вова поддавался, как тряпичная кукла, желая только одного: чтобы это быстрее кончилось, чтобы он остался один.       И вдруг — никаких мыслей или чувств, ничего, кроме резкой, обжигающей боли внизу. Вова закричал, раскрыв глаза и снова завырывался, пытаясь уйти от нее убежать, внутри его всего обожгло, казалось, его всего внизу распирает. В ответ его снова ударили по щеке и закрыли рот ладонью. Вова глядел в стену, когда Кащей над ним начал двигаться, но толчков Вова не ощущал — внутри была ровная, сильная, разрывающая боль. Из глаз брызнули слезы, его всего затрясло, стало вдруг очень жарко и холодно одновременно, он мычал в ладонь и пялился в стену, не в силах даже пошевелиться.       И вдруг все ему показалось нереальным, и сам себя он увидел со стороны — он видел свое лицо, и свои зареванные глаза, которые пустым взглядом смотрели в сторону, он видел свое мокрое от пота тела, видел, как меж его бедер владел им Кащей. Он видел, как его тело скручивало в судороге, отпускало и снова скручивало. Он не чувствовал больше боли, не чувствовал чужого веса на себе или руки на своих губах. Он только видел, рассматривая, и больше ничего. Все вдруг пропало, а он был где-то далеко, мог наблюдать, но при этом быть в безопасности. Он рассматривал свое лицо и оно чем-то его пугало — безобразно искаженное в боли и страдании, его бешеные, красные от слез глаза, черные и блестящие от ужаса, его мокрый лоб, к которому липли пряди волос.       Он все видел, он все понимал, но был не здесь. Вова был где-то далеко и ему бы так хотелось оказаться еще дальше — увидеть, как Вадим готовит один ужин, как мама что-то рассказывает отцу, посмотреть на них, но не вышло не то что увидеть, а даже подумать об этом. И мыслями, и зрением он был здесь, привязан намертво к этому моменту, он мог только смотреть на себя, хотеть защитить, вырвать себя из этих рук, но мог только видеть, спасенный от собственной боли.       Этот момент был неясным, и Вове казалось, что все это длилось вечно. Внезапно он снова увидел стену, всю поплывшую из-за слез, внизу снова ужасно жгло, болел низ живота и между ног, ныли плечи, запястье, бедра. Вдруг ему стало легче дышать — это Кащей встал с него и шумно выдохнул. Вова смотрел в стену. Сердце билось в глотке, его тошнило, все чувства, которые вдруг вернулись к нему, обожгли всего его изнутри, его плечи тряслись, и он вдруг осознал, что все еще плакал — слезы текли по щекам, раздражая и без того раскрасневшиеся, опухшие от них губы. Кащей развязал его руки, растер плечи и Вова привстал, прикрыв рот ладонью — его резко начало рвать, перед глазами все помутнело.       — Вов, ты че?.. Бля, щас…       Топот, хлопанье двери — и Кащей вдруг подтянул его к краю кровати и всунул тазик, в который Вову тут же вывернуло всем содержимым желудка. Он замер над тазиком, тяжело дыша животом, чувствуя спазмы, со рта тянулись ниточки слюны, капали слезы со щек. Желудок свело и Вову вырвало снова — на этот раз желчью. Он закашлялся, глаза и нос ужасно защипали. Кащей отставил тазик и поднес ему стакан воды.       — Давай-давай, пей.       Вова сделал несколько жадных глотков, но вскоре вода приобрела насыщенный сладкий вкус — после желчи — и его начало мутить и от нее, так что он отвернулся и, весь мокрый и дрожащий, улегся калачиком на край кровати, с трудом нащупав покрывало и укрывшись им до бедер. Его всего трясло, крупные слезы катились со щек, но Вова не издал ни звука. Кащей оглядел его, покачал головой и отошел, чтобы вылить рвоту. Вернулся и уставился на его спину, на торчащие позвонки и всклоченные волосы. Он замер, а после неуверенно обошел кровать, снова заглядывая в его лицо. Оно было болезненно-белое, как лист бумаги, выделялись только красные, воспаленные глаза и губы.       — Вова?..       Вова никак не среагировал, будто не услышал. Кащей был в растерянности. В каком-то смысле он понимал, что брал его силой и что причинит боль, у него и такое было, но никогда он не видел, чтобы омега был в таком состоянии. Да и… никто раньше не блевал! Кащей попытался привести его в себя — звал, дергал за плечо, даже ласково по щекам похлопал, но ничего. Вова просто лежал, смотря в одну точку. Кащею стало не по себе, он даже испытал что-то похожее на страх. Сглотнув, он встал, оделся и молча вышел из комнаты, надеясь, что Вова, один на один, придет в себя. Он остался лежать, смотря в стену. Слезы перестали идти, горло все еще болело после желчи. Он мелко дрожал от озноба. Сколько он так пролежал Вова понятия не имел, ему казалось, что он был не здесь. Он ощущал боль в теле, но при этом она казалось далеко.       Вдруг дверь снова открылась.       — Вов? Мне по делам надо. Ты здесь переночуешь или тебя домой отвести?       Видел Бог, у Вовы не было сил, чтобы встать, но от мысли, что он бы мог остаться здесь ему стало так страшно и не по себе, что он, сквозь боль и бессилие во всем теле и кружащуюся голову, оперся на руки.       — Помочь одеться?       Вова закачал головой. Ему не хотелось, чтобы Кащей снова трогал его, не хотел чувствовать его касаний. Кащей немного поглядел на него и вышел. Вова с трудом встал и заметил, что внутренняя сторона бедер была перепачкана в разводах крови. Ему поплохело, и он повернулся, подняв покрывало. На нем были уже засохшие пятна крови. Он прикрыл глаза и задышал, останавливая приступ тошноты, и принялся медленно, сквозь будто бы полудрему и боль одеваться. Рубашка оказалась совсем порванной, но Вова все равно в нее закутался, а после надел куртку Марата. На ней еще был его запах и это чуть успокоило его. Осторожно, сквозь боль из-за каждого шага, он вышел из спальной и так и замер у двери, просто дожидаясь, когда придет Кащей. Тот оглядел его, покачал головой и открыл дверь. Спускаться по лестнице для Вовы было невыносимо, он тихо, беззвучно заплакал — каждая ступенька отдавала режущей болью в паху и внизу живота, но он шел, опустив голову и держался белой, мокрой рукой за перила. На улице от холодного, свежего воздуха стало чуть лучше, но он в ужасе посмотрел на его машину. А если… если не отвезет он его домой?.. Он же и тогда сказал, что домой, но он сам… Его… Вова сделал шаг назад, понимая, что не выйдет сбежать — тело его едва слушалось, а сам он если свое тело и ощущал, то только благодаря боли.       «Но если я не могу отбиться», — думал его вялый мозг, когда Кащей открыл перед ним дверь, — «то может я и достоин такого, и умру собачьей смертью, потому что иного я не заслужил»…       Он сел и даже это отдалось сильной болью от пупка и ниже. Казалось, что весь его таз, и его внутренние органы были обвиты колючей проволокой, которая впилась сильнее с каждым его движением.