Предназначение

Александровская слобода, 1566 года.

Утро в Александрово всегда начиналось со звона колокола, собирающего государеву опричную братию на заутреню. Едва колокол в утренней, будто застывшей тиши, подавал свой гулкий, глубокий голос, как ошалело горланили петухи, словно сердясь, что опять не поспели первыми провозгласить наступление нового дня. Иоанн вставал раньше всех, едва-едва только начинало светлеть небо на горизонте, и хоть солнца было еще не видно, его далекий, пока еще слабый свет уже рассеивал ночную тьму, разгонял тени по углам и они, шарахнувшись от неяркого пока освещения, густо клубились в закутках. Иоанн тихо, чтоб не разбудить спящего рядом Федьку, шел в мыльню, затепливал там свечу, с удовольствием обмывался приготовленной с вечера водой, прохладной, бодрящей, смывающей всякий сон, чистил зубы, полоскал мятным настоем, одевался и шел будить Федора. Ему всякий раз нравилось делать это — он сел рядом, позволяя себе любоваться совершенным федькиным телом, лицом и спутанными кудрями, рассыпавшимися по подушке. Ночью Федя сбросил с себя одеяло, и теперь лежал на боку, одетый лишь в тонкую батистовую рубашку, купленную для него у французских купцов, совершенно бесстыдную для любого православного христианина, но не для Федьки греховно тонкую, полупрозрачную, которая соблазнительно облегала гибкое, стройное, тонкое в пояснице тело. Подол завернулся, обнажив сливочное бедро со следами вчерашних несдержанных ласк иоанновых, уже налившимися синевой. Во сне Федор казался совсем юным и беззащитным. И не подумаешь, что спит с ножом вострым под подушкой, и в любой момент, ежели малейший шум какой услышит, мгновенно проснется, а нож прямо в сердце гостю непрошенному вонзит по самую рукоять. Иоанн сам нож ему этот подарил. Славно Федька с ним управлялся. Иоанн наклонился, мягко целуя уголок влажного, расслабленного рта. Тотчас дрогнули ресницы долгие, взметнулась федькина рука, неожиданно сильная для изящного его сложения, мертвой хваткой в предплечье Иоанну вцепилась. Федор открыл глаза, сосредоточенно замирая всего на миг — сразу же узнавая и успокаиваясь. Хватка на руке Иоанна ослабела, и Иоанн услышал тихое, — Доброе утро, Государь мой… Вместо ответа Иоанн приник к губам его и целовать принялся — глубоко и долго. Федор выдохнул сквозь поцелуй, содрогнувшись от накатившего возбуждения, но не сделал попытки получить больше. Не время для утех плотских. Вставать надо, в порядок себя привести, одеться и к заутрене поспеть. Только по болезни позволительно пропустить утреннее бдение, все остальные служивые люди слободы непременно должны в церкви быть. Строг и взыскателен по этой части Государь. Вечером веселье, пиры хмельные нередки, со скоморошьими разнузданными плясками, но церковный устав, да дела государственные на первом месте. Иоанн сам на звонницу поднимается, вместе с сыновьями, младшему особенно за радость в колокола звонить. С колокольни далеко окрест видать — стройные, нарядные церкви, государевы палаты, новые палаты для трех сотен избранных лично Басмановым и Зайцевым лучших опричных воинов, охраняющих Государя и его семью, многочисленные хозяйственные службы, обширный огород, сады, высокие укрепленные стены, и глубокие рвы вокруг, наливавшиеся весенней зеленью луга и пашни за ними, посад и деревни с хлевами и амбарами. Просыпается Александрово, вот уж вьются дымки от разжигаемых печей, слышен скрип колодезного колеса, бряканье подойников, пастуший рожок, призывающий хозяек поторопиться и вывести коров и телят со двора, на волю-вольную. Плывет по слободе Благовест, в церкви пока еще тихо, двери настежь открыты, прохладой ночной веет, теплятся огоньки лампадок в сумраке толстых стен. Пахнет ладаном, розовым маслом, воском, березовым листом, росной свежестью. Очень любит Иоанн музыку церковную и пение, иной раз и сам сочиняет, в свободное время, сам собрал в Александрово лучших певцов и гусельников со всей России. Славно послушать, как торжественно и благочинно поют они стихиры красивыми, глубокими голосами, кажется, будто то святых ангелов голоса, и душа трепетно отзывается — мурашки рассыпаются по коже, и на сердце и спокойно, и сладостно, и чудно. Иоанн на клирос становится, с сыновьями, дабы и самому через пение прикоснуться к Вечному, порадовать душу грешную. Да и с клироса всех видно, кто и как стоит да Богу молится, кого похвалить за радение, а кого и плетьми вразумить. Да только взор государев чаще всего к Федору Басманову устремляется. Федор на богослужениях стоит ровно, не сутулится, по сторонам головой не вертит, не зевает украдкой, не стоит, рот бестолково раззявив, стоит отрешенный, строгий, словно ангел живой с иконы сошел. На нем, как и на всех присутствующих, простой холщовый подрясник, черный кафтан с высоким воротом из грубого сукна, без единого украшения, скуфья, но странным образом эта темная, безыскусная одежда лишь подчеркивает федькину красу, свежесть и стройность. Воздух вокруг сизый от фимиама, голову слегка кружит от густого аромата ладана, мирры и горячих восковых свечей. Господи, или словом, или делом, или помышлением согреших во всей жизни моей, помилуй мя и прости мя, милости Твоея ради Сосредоточенно молитву алые, припухшие от поцелуев губы шепчут, взор Иоанна к себе притягивая. Знает Иоанн — от Федора сейчас тоже пахнет ладаном, миррой, а еще можжевельником и сандалом. Помяни, Господи, и нашу худость и убожество и просвети наш ум светом разума святаго Евангелия Твоего и настави нас на стезю заповедей Твоих, молитвами Пречистыя Твоея Матере и всех святых Твоих, аминь Вот Федор, как и все, поднимается с колен, выходит из своей отрешенности и смотрит Иоанну прямо в глаза — словно в омуты бездонные затягивает. Розовый язык облизывает пересохшие губы. Знает Иоанн, не специально это Федор делает — не для того, чтобы смутить, или плотское желание, недостойное храма Божьего в нем вызвать. Вот он, осознав, что Иоанн СМОТРИТ, смущенно отводит взор, краской алой заливаясь, низко опускает голову, осеняет себя крестом, чуть дрожит помаргивающая огоньком свеча у него в руке. Не отравлен еще Федька ядом лжи, предательства, жажды власти, которая ему не принадлежит, не замышляет подлых изменнических дел. Заточить бы Федьку в монастырь, чтоб до скончания века своего он вот так стоял среди икон, зажженных свечей, строгости, святости и благолепия, чистый и незапятнанный, от корыстных, злых, завидущих взглядов святыми стенами укрытый — чтобы ни одна собака не смогла грязными научением и наветами его измарать. Знает Иоанн, какие богопротивные деяния Федору в вину ставят — что приворожил его Басманов поганым колдовством, опаивая зельями. Помнит Иоанн, как сын боярина Дмитрия Куракина прям в лицо это Федьке бросил, при Иоанне и боярах, надеясь таким образом гнев его в сторону Басманова вызвать. Помнит, как и без того белокожий Федька побледнел еще больше, а потом на лице проступили некрасивые красные пятна, как сжал кулаки, как заиграли желваки на его скулах, как посмотрел на Иоанна — в его глазах плескались и унижение, и гнев, и беспомощность — и так Федор был невыносимо уязвим и прекрасен в этот момент, что Иоанн тут же велел болтуну язык отрезать, предложив Федьке самому это сделать. Не верил в это Иоанн, даже после того, как изведал плоти федькиной, думал ведь поначалу то, что недолго жар будет возникать при виде тела молодого, но острое, вязкое желание никак не проходило — ни через месяц, ни через год… Всякий раз хотелось, как в первый, насыщался Иоанн красой нездешней, но насытиться не мог. Но то разве в приворотах дело — такой красотой и отзывчивостью к ласкам, коими Басманов обладал, никто бы утолиться не мог. …Федор отмывал перепачканные красным и липким руки над рукомойником, ожесточенно намыливая и растирая дрожащие пальцы, его ноздри раздувались, щеки цвели яркими маковыми пятнами. Иоанн, стоявший рядом, протянул вышитый рушник, Федя круто повернулся — глаза горели ярким огнем, — Ты же ему не поверил?! Ни на миг даже не поверил, Государь мой?! — Голос его дрожал. Это были первые их слова друг-другу с того момента, как они спустились сюда. Он смотрел на Иоанна прямо, взор свой не отводя, судорожно сжимая рушник, с его мокрых рук капало на выложенный каменными плитами пол. Этот вопрос мучал Федора с того мгновения, как эта подлая псина Васька Куракин бросил при всех, — Слышал я, как ты, Федор Алексеевич, царскую милость получаешь — зельями погаными Государя нашего опаиваешь, грехом содомским сманиваешь! — И, помолчав, в надежде на усиление заявления своего, добавил, — Весь двор об этом знает! Наступила абсолютная тишина. Государь посмотрел на стоящего рядом Федьку — холодным, ничего не выражающим взглядом. Федя чувствовал, как его накрывает волна гнева — да как эта собака смеет так нагло врать Государю при всех, да еще про то, что вовсе его не касалось! Хоть и знал он, какие разговоры о нем велись, да какими шуточками похабными те разговоры сопровождались, плевать Федору на них всех, никто до той поры не смел при Государе так открыто язык свой распускать. Федор почувствовал себя так, словно на него ушат помоев вылили. А потом сердце стиснули страх и беспомощность — неужели поверит Государь этому сплетнику поганому?! Он стоял окруженный притихшими боярами, чувствуя, как земля уходит из-под ног, — один-два смотрели с сочувствием, кто-то тревожно попятился, прикрываясь спинами впереди стоявших, кто-то ехидно улыбался в бороду, кто-то смотрел с интересом — как же выкрутится Федора Царская теперь? Звенело в ушах, но Федор сквозь эту звенящую тишину услышал ледяной голос Царя, — Кто хранит уста свои, тот бережет душу свою, а кто широко раскрывает свой рот, тому беда. Беда тебе, Василий, от длинного языка твоего. Вот Федор Алексеевич тебе его и укоротит. Всем польза будет. Он кивнул страже, и пока они шли сюда, под вопли Васьки о том, что бес его попутал наговаривать на Федора, у Федьки была только одна мысль — а ежели на миг единый поверил Государь Ваське?! Он не думал больше ни о чем другом — ни о том, что сейчас придется взять в руки нож и отрезать язык живому человеку — впервые в жизни, и это будет не басурманин какой, а Васька Куракин — молодой, дерзкий, любящий в кабак завернуть, да девок ушлых пощипать. Ни о том, что крики Куракина будут звенеть в ушах, что руки будут отчаянно дрожать, что нож будет норовить выпасть из враз ослабевших пальцев, что к горлу подкатит тошнота, а голова закружится — обо всем этом он будет думать потом, бессонной ночью, постоянно повторяя себе, что Васька дешево отделался — мог бы и вовсе жизни лишиться, а тут всего лишь в Казань Государь сослал и что он сам виноват — нигде ему Федор дороги не перешел, за что оболгал его Васька, да на глазах у всех, а вдруг бы поверил Государь в неправду его?.. … — Коль поверил бы, разве тут бы ты сейчас стоял? — Иоанн мягко взял его за подбородок, провел пальцами по раскрасневшейся щеке. Федор дернулся навстречу, утыкаясь головой в атлас и бархат, пытаясь унять дрожь и слабость во всем теле, жадно вдыхая исходивший от ткани запах ладана и сандала, чтобы не чувствовать сладковато-затхлый, сырой, остро воняющий плесенью, копотью, железом и пылью воздух в каменном подвале с толстенными стенами, не знавшими солнечного света, и освещаемых только заревом факелов, а оттого сажею густо вымазанных. Федор вдруг поднял голову и глядя прямо в глаза, страстно, горячечно зашептал Иоанну в уста, — Пообещай мне, свет мой, Государь мой возлюбленный — коль поверишь однажды в их наветы и ложь про меня — что не отдашь им на растерзание! Сам убьешь — как того пожелаешь, хоть на кусочки меня изрежь, пусть криком и кровью изойду — все снесу от руки твоей — только им не отдашь! Перед глазами Иоанна промелькнул образ окровавленного, избитого, измученного Федьки, лежащего на холодных каменных плитах, и в груди отчего-то неприятно кольнуло. Зачем Федька вообще говорит об этом, разве Иоанн только что не сказал, что не верит клеветникам, хулу на него возводящим? — Федор, ты… — начал было Иоанн, но Федька внезапным, совершенно возмутительным и невозможным образом прикоснулся к его рту кончиками своих влажных пальцев, не давая договорить. Иоанн даже опешил от такой дерзости — никто еще не позволял себе такой вольности недопустимой в его сторону. Уж было и руку поднял, чтобы кулаком указать место федькино, но что-то было в смотрящих на него глазах — широко раскрытых, хрустальных от непролитых слез, и в заполошном голосе — до дрожи пробирающее, до самого сердца достающее, — Нет, Государь мой возлюбленный, нет… не надо… Просто пообещай, что никому не отдашь, сам убьешь! — Что Иоанн занесенную для удара руку опустил. Федька, осознав вдруг, что границу дозволенного перешел, на колени упал, головою кудрявой в сапоги царские утыкаясь. Иоанн наклонился, за власья поднял его голову от пола, жестко, до хруста в шее, запрокинул, заставляя в глаза себе смотреть, долго, пристально вглядывался в полные отчаянной преданности и тоски глаза напротив, выискивая в них хотя бы тень лжи и чувствовал, как тонет в вязком болоте слепой веры — верить Федьке очень хотелось. — Обещаю, — наконец сказал Иоанн, поднимая Федора с колен, прикасаясь поцелуями к мягким губам, нежным щекам, влажным глазам федькиным, крепко прижимая его к себе, и чувствуя стук его живого сердца, — Обещаю… Тут-то, в стенах Троицкой церкви и пришло Иоанну Откровение — не для погубления и падения в Ад души его Федор ему послан, а в утешение от скорбей многочисленных. Отняли злодеи бесовские у него Анастасиюшку, отравили голубку любимую, но Бог милосерден, Федора ему для успокоения сердечной боли послал. Богом сотворен Федька таким ладным, и нет людей без греха. Не удержал Иоанн в узде похотение свое к красоте и юности, сорвал запретный плод, познал всю сладость его невинную — и хоть и говорил в ночь их первую Федор, что на двоих делить грех этот будут, Иоанн его на себя одного возьмет. Господи Исусе Христе, Сыне Божии, благослови и освяти, и сохрани мя силою Живоноснаго Креста Твоего.

***

… Алексей Данилович неодобрительно покосился на сына, сидящего рядом с ним в высокой, просторной и светлой трапезной. После заутрени и молитв наступало время утренней трапезы, за которой Государь, исполнявший обязанности игумена, читал проповедь, пока опричная братия подкрепляла силы молочной кашей, белым хлебом, медом и сливками. Подперев рукою кудрявую голову, Федя дремал. Он никогда не позволял себе подобного в церкви, но за утренней проповедью почти всегда клевал носом. Из-под высокого ворота федькиного бедного кафтана виднелась белая шея с вызывающе ярким синяком, явственно похожим на укус. Узрев оный, Алексей аж покраснел — так и не мог привыкнуть видеть следы такие на сыне, и рассердился еще больше — мало того, что срамник всю ночь, вместо того, чтоб у себя спать, как пить дать, у Царя в опочивальне стонал так, что через открытые окна на улице было слышно, так теперь дрыхнет за проповедью, никого не смущаясь, еще пуще грех свой на обозрение выставляя! Никому другому Государь бы не спустил такого пренебрежения к наставлениям о жизни праведной, а Федьке все с рук сходило. Алексей Данилович чувствительно, от души, пихнул сына в бок. Федя вздрогнул, выпрямился, бросил на Алексея виноватый взгляд, и Басманову тотчас стало стыдно. Вовсе не из-за греха содомского он на Федьку сердился. Понимал ведь — дело молодое, влюблен сын в Государя, да только что в этой влюбленности — нет у ней никакого будущего. Федькина молодость пройдет скорее, чем он думает, вот уж и осьмнадцать годов ему минуло. Скоро Государь в походы военные будет посылать, не весь же свой век царскую постель греть будет, да возле себя держать. В федькином возрасте пора бы и невесту сватать, да гнездо свое вить, его дело военное, всякое может случиться. Да и Алексей не молодеет, и так грех обижаться — дал Бог долгой жизни, берег от смерти голову буйную, а так уж хочется внуков понянчить успеть! Что влюбленность, молод еще Федька, чтоб в таких вещах разбираться, да и как ему разбираться, если окромя Государя Федька и не знал никого. Встретил бы девицу из хорошей семьи — красивую, воспитанную, хозяйственную — непременно бы всё сладилось у них, верил в это Алексей твердо. Женить бы его подумал Басманов. Да только позволит ли Государь? Вдруг еще решит Царь, что всю эту затею со свадьбой федькиной Алексей придумал как способ выказать свое неодобрение их связи? Кто его разберет, набожен вельми Государь, должен понимать, что и Федька жениться должен, род свой продлить, все как у доброго христианина чтобы, об этом и Господь говорил, да только замечал Алексей, как Царь-Надежа на Федьку смотрел — очами огненной, собственнической страсти полными. Нехорошо делалось в такие моменты на сердце Алексея. От такого огня подальше надо держаться, да все одно — поздно — завязли они с Федькой в этой царской милости, как мухи в меду… А попробовать все-таки надо, главное, удобный момент улучить.

***

Из Москвы грамота пришла — митрополит Афанасий сложил сан и удалился в Чудов монастырь, без благословения государева, даже не предупредив ни словечком о намерении своем. Да и пес бы ним, все одно, не верил старому святоше Иоанн — тот мягко стелил, да жестко спать было — с земскими все дружбу водил, чтобы руки Иоанну опять скрутить, в пользу противников царской воли. Вот и это показное отречение — все супротив Иоанна, попытка своего добиться, чтоб Царь российский опять под дудку их плясал. Как бы не так, мрачно думал Иоанн. Всех изменников и непослушников на место ими заслуженное поставлю, до единого! Но теперь надо нового митрополита назначать, опять с земщиной советоваться придется. Как же нужен Иоанну свой, верный человек в стенах Церкви Христовой! А тут еще опричный дворец надо к зиме отстроить, неуютно ему в Кремле, везде свой глаз нужен. Хорошо, на Басмановых опереться можно. — Вместе, Данилыч, в Москву поедем — вы с Вяземским лично проверьте, как стройка опричного дворца продвигается, к зиме чтоб все готово было. А мне теперь голову ломать — кого на место Афанасия назначить. Германа Полева, что ли, призвать? — Посмотреть надо, что за птица Герман этот. Не будет ли сопротивление царской воле оказывать, да не сочувствует ли изменникам? — Вот и посмотрим… Столько дел, а ведь собирался Господу потрудиться — на Богомолье съездить. Да как тут съездишь — мирские заботы не отпускают. — Верно, Государь, у тебя забот поболе, чем у нас всех, вместе взятых — мы всяк свое только дело делаем, а тебе всем делам разом приходится надзор вести, о всем государстве русском думать. Бог видит старания твои, Государь, и не прогневается, а наоборот, сторицей вознаградит. Алексей мысленно подобрался — вот, заговорили о Боге, может, и про Федьку попросить? — Начинайте собираться, через два дня выезжать будем. — Иоанн посмотрел на переминающегося с ноги на ногу Алексея и проницательно нахмурился. — Ну, не мнись, Данилыч, знаешь же, не люблю этого. Говори, что у тебя? — Ты уж прости, батюшка мой, Государь, что в такое время о пустяках тебя тревожу… я на счет Федора… Тут ведь вот какое дело, — Алексей Данилыч тщательно подбирал слова, — Сам знаешь, осьмнадцать лет ему уже. Совсем ужо взрослый, и подумал я — женить бы пора его, как Господь говорил ''Посему оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей, и будут два одной плотью''. Тут Алексей заметил, как глаза Государя вспыхнули темным огнем и недобро прищурились, и Басманов поспешно закончил, — ''Каждый мужчина должен иметь свою жену и каждая женщина иметь своего мужа''. Служба его военная, опасная, может статься, и не успеет род продолжить, а мне новую жену брать вовсе напрасно — женилка вся вышла… Иоанн несколько мгновений пристально и подозрительно смотрел на Басманова, пытаясь углядеть подвох, или ложь — но Басманов глаз не прятал, да и в просьбе его, признал сам себе Иоанн, ничего плохого не было. Время неподходящее для разговоров таких, это верно, да только жизнь она идет своим чередом, не смотрит ни на что. Иоанн и сам отец сыновьям своим, и разве запретил бы он сыновьям своим жениться, когда бы срок на то подошел? Всяк мужчина жениться должен, род продлить, достойных людей воспитать. Так мир устроен, и не ему это мироустройство оспаривать. Иоанн отошел к окну, настежь раскрытому, вглядываясь в тонущие в зеленоватой дымке здания и деревья за ними. ''И будут два одной плотью''. Разве они с Федькой не в одну плоть соединяются почти еженощно? Разве не чувствует Иоанн всем своим телом, каждой клеточкой своей, тело Федькино, разве не изучил его плоть до самой маленькой родинки, до каждого волоска? А разве не был он одной плотью с Марией Темрюковной? И ребенок был у них от единения этого, путь и умер — но был! И от Анастасиюшки, юницы возлюбленной, дети есть живые, ее продолжение на земле! И у Федора жена должна быть, чтобы его продолжение на земле было. — Невесту нашли ему уже? — Иоанн вдруг вспомнил, что отец Басманов все еще тут, и все еще ждет ответа. — Нет еще, Царь-батюшка. Да я думаю, невесту хорошую отыщем, Федор всем хорош, всем вышел. — В голосе Алексея чувствовалось гордость за сына. — Хорош. Только вот что, Алексей Данилыч, я ему невесту сам сосватаю, — Иоанн повернулся к Басманову. У Алексея тут же душа в пятки ушла. А ежели сейчас Государь за дерзкое предложение ужо и наказание придумал, подшутить решил?! Иоанн отошел от окна, сел в кресло, помолчал. — У Василия Андреевича Сицкого дочери Варваре как раз то ли шестнадцать, то ли семнадцать лет, девка добрая, мастерица и красавица. Крестница мне, любила ее Анастасия моя, когда та еще совсем девчонкой была — племянница ей Варвара. Анастасия в ней утешение видела, наши то дочери все преставились… Подойдет вам такая невеста? Алексей Данилыч слушал, и ушам не верил. Неужели не шутит государь, не гневается, да еще и на свою родственницу добро дает?! — Ну, онемел, что ли? Аль не по нраву невеста? — Иоанн почувствовал раздражение. — Что ты, Государь мой, да как же мне не довольным быть… Слышал я про Варвару, лучшей невесты и не найти во всей Москве! — Ну вот и ладно, приедем в Москву — засылай сватов, а с Василием Андреичем я поговорю. После Покрова свадьбу сыграем. Федору сообщи до отъезда, ты отец ему, тебе и право волю свою сказать. — Сегодня же и скажу, Государь! Благодарствую за честь и доверие оказанные. — Басманов поклонился, ликуя, как все удачно получилось. Сицкие — из захудалых княжат, но сам Сицкий по военному делу честно служил, был обстоятельным, хозяйственным, вотчину сумел сохранить на реке Сить, состоял в опричнине, а то, что Анна Романовна, родительница Варвары Васильевны, Царице Анастасии сестра — то лучше и не сыщешь сватьи. Окрыленный столь успешно проведенным сватовством — а в том, что им не откажут, можно даже не сомневаться — Басманов отправился искать сына. Тот обнаружился на конюшне. Федька любил возиться с лошадьми, ему нравились эти умные животные с грустными, как будто говорящими глазами, нравился запах конского пота, кожаной сбруи, овса и сена. А уж своего Сполоха — аргамака редкой расцветки, розово-молочной, с желтовато-перламутровым отливом, которого ему Государь на именины подарил нынешней зимой — Федор по нескольку раз в день навещал, сам за ним ухаживал, и всегда то морковку принесет, то добрую краюху хлеба с солью. Баснословно дорогой подарок отчего-то поселил в сердце воеводы тревогу. — Федор, отойдем-ка, поговорить надо. Они вышли из конюшни и свернули под ряды яблонь и груш. — Батюшка, не томи. Выкладывай свои срочные вести. Неужто наши Ригу таки взяли, что ты такой довольный? — Федор улыбнулся своей светлой, мальчишеской улыбкой, показывая ровные белые зубы и ямочки на щеках. — Вот что, Федор, решил я, что жениться тебе пора, — начал Алексей, откашлявшись. — Ты уже взрослый, пора и о своей семье думать. Дело наше военное, опасное, а случись что — кто род Басмановых продолжит? Все мои думы токмо о тебе, и о твоем будущем. Один ты у меня, Федор, тебе и ответ держать. Федор слушал, и не знал, что и думать. Какая еще женитьба?! Он попытался представить рядом с собою какую-то девицу, которую он будет держать за руку, и даже лежать с ней в одной постели, но образ девицы никак не связывался в единое целое, и перед мысленным взором мелькал то яркий летник, то разубранная кика, то длинная коса — все по отдельности. —… Государь сам ее выбрал, ты подумай только — теперь в родстве с самим Царем будем! — Донесся до него вдохновленный голос отца. Федора словно огнем опалило. О чем это батюшка говорит? Что значит — Государь сам ее выбрал?! — Батюшка, постой, не понимаю я, о чем ты толкуешь. Кого выбрал Государь? — Голос почему-то предательски дрожал. Нет, верно, он просто не так понял, потому что задумался. Сейчас все разрешиться, ведь не может быть, чтобы Государь самолично об его супружестве заботился, да невесту ему подыскивал. — Варвару Сицкую тебе Государь сосватал, племянницу свою, сестры Государыни Анастасии дочь. Слышал я, что Варвара Васильевна красавица, вельми набожная девица, мастерица прекрасная, в строгости воспитанная, добрая жена тебе будет. — То есть как — сам сосватал? — В груди у Федора что-то оборвалось, и стало вдруг больно дышать. — Честь нам оказал, Федор. Я к нему с советом — мол, хочу Федора женить, а Государь и сказал, что на Варваре тебя женить желает. В Москву велел собираться срочно — за стройкой смотреть, тогда же и сватов пошлем, ни к чему тянуть. Федор молчал. Он не знал, что и как надо отвечать в таких случаях. Наверное, надо поблагодарить батюшку за участие, за то, что достойную невесту ему отыскали, позаботились о его будущем. Но слова не собирались, глохли, вязли в болезненной волне отчаяния, что подбиралась к самому горлу, сжимая своей жесткой, ледяной рукою, мешая дышать. Наверное, от этого в глазах стало мокро. Конечно, от этого. Он часто-часто заморгал, и дурацкая влага набежала на длинные ресницы. Федор сердито отер глаза тыльной стороной ладони. Он не станет раскисать при отце. — Федька, даже не вздумай перечить! Ишь, вижу же, что губы надул! Варвара хорошая девушка, все у вас слюбится-сладится непременно, любовь это ведь не… , — но договорить Алексей Данилович не успел. Федор порывисто обнял отца, нашел в себе силы ответить, — Не надо, батюшка. Я все понимаю. Спасибо за то, что заботишься обо мне. К себе пойду, вещи соберу. Федор стремительно вывернулся из отцовских объятий и почти бегом побежал в дом. Он то строгое и меланхоличное настроение Царя посчитал за обычное, Предбогомольное, как называл про себя Федя это состояние души и тела Государя, а оно вон как обернулось! Неужели пришло то, о чем все это время говорил отец? Остыл к нему Государь, надоело и наскучило ему федькино общество, даже раньше, чем красота моя и молодость прошли, с какой-то злорадной к себе горечью подумал Федя и он решил таким вот образом дать ему об этом знать? Ну, хоть не в монастырь сослал, а просто жену нашел, и на том спасибо! Вот и кончилась, Федор Алексеич, беззаботная жизнь твоя, возле царского благословения, найдутся и другие молодцы на теплое место, крови свежей нынче много в Александрово. Как же он теперь, без любви и ласки государевой? Без рук его, дарящих столько наслаждения, без партий шахматных вечерами свободными, без совместного чтения книг о краях неведомых, без рассказов о древних царях и героях иноземных, коих множество знал Государь, без страстного шепота на ухо Сладкий ты у меня, Федька, как смоква, так бы и съел всего и прочих вещей, настолько стыдных, желанных и сокровенных, что и подумать об них — в краску и жар кидает, а уж вслух выразить и вовсе невозможно. Федя, как в тумане, дошел до своей комнаты — она была пустой и необжитой, пара сундуков с кое-какими пожитками, дубовая лавка, наспех застланная кровать… Он и ночевал то тут всего несколько раз… Теперь придется привыкать спать одному. Впрочем, скоро придется привыкать спать с незнакомой ему женщиной. Федя сел на жесткую лавку и беззвучно заплакал.

***

… Плакал Федя долго, размазывая по лицу слезы, хлюпая носом и отчаянно жалея себя. Выплакавшись, он незаметно задремал, провалившись в сон без сновидений, скрючившись на жестких голых досках, а проснулся от звона неутомимого колокола, призывающего на вечернюю службу. От неудобной позы нещадно болела шея, левая нога затекла, он с трудом поднялся, схватившись за онемевшую поясницу, в которой что-то щелкнуло. Охнув, он мрачно подумал, что со стороны наверняка выглядит как старая развалюха. Одернув кафтан, он неохотно поплелся на улицу. Мягкое вечернее солнце, устав за долгий день, клонилось к горизонту, прогретая земля щедро отдавала свое тепло, умножая дивные запахи трав и цветов, наполняя воздух пьянящим ароматом. Остановившись у колодца, Федька набрал воды, умылся, неаккуратно замочив кафтан, и только тут вспомнил, что забыл расчесаться. И скуфью тоже забыл. Раздумывая, воротиться ли обратно за скуфьей, или так пойти — чай, не осерчает Государь из-за мелочи такой — он вдруг вспомнил, что это раньше не серчал Государь, а теперь, когда положение федькино изменилось, пожалуй, и епитимью наложить может за ненадлежащий внешний вид, особливо, ежели не в духе пребывает. А раньше ты и не появлялся перед ним в виде таком, противно ухмыльнулся внутренний голос. В груди опять тоскливо, нудно заныло. Нет, нельзя раскисать. Не станет Федор унижаться, ни перед Государем, ни перед людьми. Многие теперь, пожалуй, попытаются отыграться на нем за то, что Государь его милостями окружал, да не на того напали. Пусть только попробуют языки распустить — Федор все же воин, с саблей, да кинжалом, получше некоторых управляется и за себя постоять сможет. Научился кое-чему при дворе государевом — и наглости, и умению обидчиков на место ставить так, чтобы достоинство свое не уронить. Он гордо выпрямился. — Поспешай, Федор Алексеевич, опаздываем, Государя гневать себе дороже! — Услышал Федя веселый голос. Мимо спешил один из опричников, молодой Василий Бутурлин. Ни он, ни его отец, боярин Иван Андреевич, воевода, никогда языки об Басмановых не чесали, по углам не сплетничали, но и не подлизывались, а Василий всегда уважительно и даже по-дружески к Басманову относился, почти ведь ровесники, и Федор отвечал ему тем же. — Ты, Алексеич, никак в погребе пробу с вина англицкого снимал? — беззлобно поддел Васька, осмотрев и его помятый кафтан, и спутанные кудри, и припухшие, покрасневшие глаза. — А ежели и снимал — так никто не видел, — буркнул Федор. Настроение было преотвратное, на душе скребли кошки, и он подумал о том, что и впрямь, было бы неплохо впервые в жизни напиться вдрызг, до бессознательного состояния… Они с Васькой почти вбежали в церковь, служба уже началась, Государь стоял на своем месте, а Федор, вопреки обыкновению, приткнулся в самый дальний угол, подальше от взора государева. Уставившись в пол, он с тоской думал о том, что ему все равно придется показаться Государю на глаза, зайти к нему в палаты, хотя бы для того, чтобы пожитки свои забрать — там же почти все федины вещи остались. Хотя, может, Государь человека с вещами пришлет, на что ему теперь Федька в личных покоях? От всех этих невеселых раздумий гудела голова, щипало глаза, молитва не шла, и Федор машинально осенял себя крестом, невпопад, не замечая пристальный, тяжелый взгляд Государя на себе.

***

На вечерней трапезе Федька вяло ковырял в тарелке. У него кусок в горло не лез. Он страшился даже мельком взглянуть в сторону Государя — боялся опять разнюниться на глазах у всех. Алексей Данилыч, сидящий рядом, обеспокоенно поглядывал в сторону Федьки. Но тот мотнул головой, еще когда только рассаживались, бросив краткое, — Все со мной хорошо, батюшка. Он чувствовал всем своим существом холодный, проницательный взгляд Государя на себе. По спине ползли мурашки, и он изо всех сил старался держать лицо. Он не станет плакать и молить его о милостях, не станет… ничем он не провинился перед Государем, не за что ему прощения просить и гнева царского опасаться. Может, теперь отправит его Государь в Свияжск, али в Ростов, или еще куда, с глаз долой, ну так разве то не предназначение Федора — стоять на обороне рубежей русских? После трапезы он собирался тихонько ускользнуть к себе, но на пороге его пригвоздил к месту ледяной голос Государя, — Федор Алексеич, подойди-ка. Как же царского приказа ослушаться?! Никак невозможно! И Федор потащился к царскому месту, как на казнь, все плыло перед ним, как в тумане — любопытные лица опричников, встревоженное отца, спокойные Царевичей Ивана и Федора. Государь встал, осенил крестом народ, давая понять, что все свободны и могут идти. В трапезной остались только Федор да Государь — даже охрана за двери вышла. — Ты где был весь день? — Услышал Федор недобрый голос Царя. От холода, сквозившего в таком знакомом голосе, у Феди, кажется, заледенело все внутри. — У себя, Государь мой… спал я, — брякнул Федя, внутренне простонав от собственной глупости. Ну почему он за языком своим не следит, позорит себя, сейчас точно решит Государь его выгнать взашей из слободы, предварительно выдрав, как следует, а то и в подвал кинет на седмицу-другую — зачем ему этакий увалень, который дрыхнет день напролет! Иоанн стремительно встал, во весь свой рост, едва сдерживаясь, чувствуя, как поднимается удушающая ярость. Как смеет Федька лгать ему прямо в глаза?! Весь день где-то пропадал, опоздал на вечернее богослужение, явился растрепанным, помятым, очей своих на него поднять не смел, собирался улизнуть, а теперь стоит перед Государем своим и врет о том, что просто спал! — Не лги Государю своему! — Прошипел Иоанн, одним молниеносным движением подлетая к Федьке, больно хватая его за растрепанные кудри и резко запрокидывая его голову, заставляя смотреть себе в глаза. Федор, почувствовав железную хватку у себя в волосах, затравленно посмотрел в темно-серые, горящие гневом глаза, — Я не лгу тебе, Государь мой! Спал я! Али неправду хочешь от меня услышать?! Не бросай меня, Государь мой возлюбленный! Что хочешь сделаю, чем хочешь докажу тебе свою преданность! хотелось крикнуть Феде, но он понимал — поступи он так, еще больший гнев и неприязнь у Государя вызовет. — Если я узнаю — а я непременно узнаю — что ты с кем-то спутался, убью обоих, слышишь? — Иоанн действительно убьет всякого, кто своими руками погаными Федьку везде трогает, похотью своею пачкает, стоны с его губ срывает. В кипятке живьем сварит, на кусочки разрежет … Федька принадлежит только ему, и всякого, кто на его собственность покуситься посмеет, он заставит пожалеть об этом… А Федька… Федьке он самолично все пальцы переломает — для начала… Иоанн, не выпуская федькины волосы из крепкой хватки, от всей души отвесил Басманову крепкую, звонкую оплеуху. — Ни с кем я не путаюсь, Государь… одного тебя только и знаю. — Сквозь яростный рев кипящей от гнева крови, он услышал болезненно-надломленный федькин голос. Иоанн словно вынырнул из омута — и разжал кулак с намотанными на него кудрями. В ладони осталась добрая щепотка федькиных волос, а на нежной федькиной щеке ярким пунцовым цветом пламенел отпечаток ладони. Уголок губ треснул и из ранки сочилась тоненькая струйка крови, пачкая своей рудой подбородок. Он было снова занес руку, но Федор повалился на пол, — Не в чем мне перед тобой каяться, Государь! Ни с кем я не путаюсь, это ты меня больше не желаешь, невесту мне выбрал — благодарствую за заботу, только ни в чем я не виноват перед тобою и тебе верен во всем! Иоанн с недоумением уставился на Федьку. При чем тут невеста, какая еще невеста?.. Ах да, Варвара Сицкая! Так Федька из-за этого?.. Красные глаза, растрепанный вид, нежелание попадаться на глаза — его гордый и глупый мальчишка решил, что женитьба — это такой способ показать, что Иоанн больше его не желает?.. А он то хорош, уж вообразил, что Федька полюбовника завел! Ярость отступала, сворачивалась в клубок, затаиваясь до следующего благоприятного момента. На смену ей приходило чувство вины — за то, что не удержал злость свою, вон она — расцветает на щеке фединой синяком безобразным… — Какой же ты еще глупый, Федор, — он поднял Федю с колен, прикоснулся губами к обиженной им щеке, легонько, чтобы не причинить опять боли, погладил, слизнул кровь с подбородка. — Жениться каждый мужчина должен. Чтобы продолжение свое на земле оставить, так Богом придумано, и не нам этот порядок менять. Род Басмановых продолжаться должен, дабы служить верой и правдой русской земле, как вы с отцом мне служите. Коли так же детей своих воспитаешь — благодать Божью себе приумножишь. Федя уткнулся разгоряченным лицом в царские одежды. Обидно было бы Федору за то, что без вины его Государь ударил, но в сердце торжество расцветало — ревновал его Государь, грозился убить соперника, значит, не остыл, значит, желает Федю по-прежнему… Федор не смог удержать улыбки ликующей, благо, не видел ее Царь. Жарко сделалось, в череслах кровь словно гуще стала. — И вот что, Федор — хватит тебе в рындах числиться. Кравчим тебя жалую. Грамоту с указом подписал днесь. Приедем в Москву — заступишь на должность. Гороховец то я Темрюку отдал, ну так тебе Старицкий уезд отдаю. Старицкий удел Иоанн недавно у князя Владимира Андреевича обменял на Дмитровский — подальше родственника ненадежного следовало держать от искушений, да лишить его поддержки народа, а Федор свой человек, порядок там будет держать. Федька поймал руку царскую, прижался к ней губами. Легонько прикусил пальцы, языком их касаясь. Опустился на колени, лицом прижимаясь к грубому холсту, горящей от удара щекой ощущая, как твердеет плоть государева от его движений. — Встань, Федор. В опочивальню пойдем. — Иоанн знал, как загладит вину за гневливость и несдержанность свои. Так приласкает, что Федька имя свое забудет.