Хуаляни, алфавит

В те редкие дни, когда старший дядюшка сопровождал градоначальника в Игорном доме, лишь избранные и глухие не знали, что их господин любил играть намного больше обычного. Так в одну из бесконечных ночей, какие бывают только в Призрачном городе под сводом красной луны, в Игорном доме попеременно разносился голос из-под красного навеса, скрывающего его обладателя. Се Лянь с лёгкой улыбкой наблюдал за Хуа Чэном в его естественной среде обитания. Ему нравилось, как Князь Демонов преображался, испытывая чужую удачу, и как вновь смягчался, когда смотрел на своего супруга. Сам Се Лянь был далёк от азартных игр, часто с содроганием вспоминая страсть своего наставника к посиделкам за картами, поэтому в основном пребывал в отвлечённых мыслях и не мешал Хуа Чэну развлекаться. Однако в один случайный момент тишины, какой редко случался между бесконечными ставками, Се Лянь вдруг спросил: — Сань Лан, а почему тебе так везёт? Хуа Чэн повернулся к принцу с улыбкой, прячущейся в уголках губ. Его широкие плечи приподнялись в беззаботном пожатии. — Однажды я крупно рискнул. Се Лянь задумчиво нахмурился, задавшись вопросом: насколько крупной была ставка, если её посчитал таковой человек, для которого не было никаких границ? — Это был тот вызов тридцати трём небожителям? — Пяти, — поправил Хуа Чэн и рассмеялся. — Но нет, они не стоят такого звания. Наполовину заинтересованный, наполовину напряжённый, Се Лянь спросил: — Тогда когда? Хуа Чэн поднёс чарку с вином к губам, растягивая момент. Его игривый взгляд не отрывался от принца, пока он пил, а затем и когда заговорил: — Сразу после рассеивания. Я оказался в комнате, похожей на скудный игорный зал, с одной только дверью. Уж не знаю, куда она вела, но у меня были другие планы. — Ты поставил свою душу против… Судьбы? — ошеломлённо спросил Се Лянь, не зная, ужасаться или восхищаться. — Сань Лан, ты мог потерять себя навсегда. — С тех пор удача на моей стороне, — ухмыльнулся Хуа Чэн, и разговор завершился сам собой. Сыграло ещё несколько ставок, пока Се Лянь пребывал в раздумьях: с одной стороны, он был взволнован тем, что Сань Лан пережил, а с другой, с ним ведь было всё хорошо… Из мыслей его вывел именно Хуа Чэн: –…гэгэ? — А? — отозвался Се Лянь, вернувшись к реальности, но прослушав какой-то вопрос. — О чём ты говорил, прости? Хуа Чэн с тихим смешком ответил: — Я спросил, как ты думаешь, какова твоя удача сейчас? Проклятых канг давно нет, а ведь гэгэ — любимчик судьбы. Се Лянь усмехнулся, недоверчиво и немного нервно. Он был любимчиком судьбы, но когда-то давно, задолго до настоящего времени, ещё до своего падения в период краха Сяньлэ. И если Хуа Чэн отдал всего себя, чтобы у удачи не осталось выбора, кроме как повернуться к нему лицом, Се Лянь делал всё с точностью до наоборот. За столетия жизни он так привык к ужасной удаче, что периодически играл сам с собой, делая несерьёзные ставки в отношении следующего невезения. Поэтому если канги ещё и могли оставить ему какую-то кроху удачи, а после разрушения она могла бы вернуться с новой силой, то Се Лянь загубил любые шансы ещё на этапе засева и теперь пожинал несуществующие плоды. Кто-то мог бы сказать, что дело было в другом и что после разрушения канги к Се Ляню вернулась удача, просто он не мог отойти от привычки быть неуклюжим в бытовых вещах и смахивать всё на природное невезение. Так или иначе, но когда-то потерпевший сокрушительное поражение принц до нынешних времён так и не пришёл к желанию испытывать свою удачу вновь. Однако для своего возлюбленного он как всегда сделал исключение: — На что Сань Лан хочет сыграть? Хуа Чэн отвёл руку с чаркой в сторону и обвёл Се Ляня ленивым взглядом, отчего тот внутренне содрогнулся. — Если гэгэ проиграет, — произнёс Хуа Чэн тихим, задумчивым голосом: его взгляд был немного туманным, словно он видел перед собой не Се Ляня, а какие-то другие картины; возможно, с его участием, — то отдастся мне в руки на всю ночь. Выражение его лица было мечтательным, но ужасающе бесстыдным, и от лицезрения этого Се Лянь покраснел лицом. Он чувствовал, что был в прозвучавших словах какой-то подвох, как будто Хуа Чэн хотел чего-то большего, чем их обычные ночи. Се Лянь знал, что ничего хорошего ожидать от всего происходящего не стоило, однако после короткой паузы всё же спросил: –…а если я выиграю? От звука его голоса взгляд Хуа Чэна прояснился, а ухмылка на губах сменилась на весёлую улыбку. — Этот Сань Лан проведёт всю ночь за каллиграфией. Не отлынивая от занятий, не бездельничая и не ленясь. Сначала Се Лянь весь сжался, боясь представить, что равносильное этому Хуа Чэн собрался с ним сделать в случае поражения. Однако его мысленный образ сразу сменился картиной, в которой Хуа Чэн, выпрямив спину в благовоспитанной позе, в тёплом свете свечи старается над каллиграфией всю ночь напролёт… Се Лянь поёрзал на месте, принимая более удобное положение, и решительно кивнул: — Хорошо, давай сыграем. Стоило только увидеть, в какой отвратительной улыбке расплылся Хуа Чэн, и у любого человека отпали бы всякие желания играть с ним. Однако Се Лянь был исключением из очередного правила: — Кто первым будет бросать кости? Хуа Чэн неторопливо отставил чарку в сторону и взял стакан для игры. Стороннему наблюдателю могло бы показаться, что движения Князя Демона источали расслабленность и беспечность, с какой могут двигаться только те, в чьих руках сосредоточена слишком большая власть… Но опытным взглядом Се Лянь видел, что это было принуждённым. Хуа Чэн был взволнован, хотя старательно и не показывал этого, и Се Лянь был взволнован вместе с ним. — Я могу задать планку, — разнеслись между ними пропитанные демонической коварностью слова, — или попытаться догнать тебя. Гэгэ может выбрать. Се Лянь откинулся на спинку дивана и задумчиво закусил губу, вслушиваясь в удары своего сердца. Он понимал, что разницы в очереди никакой не было: ему было суждено проиграть, и выигрыш Хуа Чэна был лишь вопросом времени. Вдруг почувствовав нежелание сдаваться, он выпалил: — Начинай. Играем на меньшее. Хуа Чэн покорно полуприкрыл левый глаз, вложил кости в стакан и закрыл его подставкой. Перевернул и принялся медленно встряхивать. Кубики застучали о бортики стакана. Тук-тук, тук-тук, тук-тук. Се Лянь, наблюдая за лёгким покачиванием бледных рук, уже не был таким наивным, как когда-то, и знал, что никакой секретной техники и умения трясти кости не существует, а Хуа Чэн всего лишь тянул время, прекрасно понимая, что от каждого стука костей у принца сжималось сердце. В конце концов, его руки постепенно остановились. Бледные пальцы постучали по дну стакана. Хуа Чэн ухмыльнулся: — Кости выброшены. Гэгэ уверен, что мы играем на меньшее? Се Лянь неуверенно кивнул, и бледные руки подняли стакан с подставки. Принц наклонился ближе, чтобы взглянуть на результат, и со вздохом отклонился назад. Единица и двойка. У него был шанс только в том случае, если выпадут змеиные глаза. Хуа Чэн поднялся со своего места, и Се Лянь, не задумываясь, встал тоже. Они сделали едва ли по полшага, чтобы встретиться, и остановились. У одного из них на лице была озорная улыбка, у другого были поджаты губы. Без слов Се Лянь принял у Хуа Чэна подставку с костями, накрыл её стаканом и, чувствуя слабую дрожь в руках, принялся встряхивать. Раз, другой. Хуа Чэн наблюдал за ним внимательным, блестящим глазом. Се Лянь не смотрел на демона, пытаясь взглядом сквозь стакан заколдовать кости. Мысленно он повторял: «Хоть бы выпало две шестёрки, хоть бы выпало две шестёрки», — надеясь, что его удача, как всегда, сработает в обратную сторону. Когда принц наконец остановился и поднял стакан, чтобы взглянуть на результат, его сердце упало в пятки. Хуа Чэн издал тихий смешок. На свет смотрели кости с двумя шестёрками.

***

Принц лежал на постели, обнажённый, поверх шёлковых простыней. Его руки за запястья были прикованы к изголовью кровати, а сам он слабо извивался от жара стыда и удовольствия, который разливался по его телу. Хуа Чэн сидел в изножье кровати и, бережно держа одну из ног принца за щиколотку, покрывал поцелуями свод его стопы. И длилось это по меньшей мере три выкуренных палочки благовоний. Се Лянь мог говорить, но не просить о чём-либо: он проиграл пари, и Хуа Чэн всего лишь забирал его долг. Но принц боялся по-настоящему представить, в какую кашу превратятся его тело и душа после ночи слишком тщательных поклонений. Хуа Чэн был так погружён в своё дело, что даже не на все слова со стороны принца обращал внимание. Всё, что он делал сосредоточенно, так это ласкал божественные ноги: сначала почтительно омыл их, а затем принялся массировать и изредка прикасаться к ним губами. У принца ото всех этих действий невольно поджимались пальцы на ногах, а щёки и уши горели от смущения. В то же время он чувствовал стеснение по другому поводу… Будучи полностью обнажённым, он не мог скрыть, как его тело реагировало даже на самые постыдные прикосновения Хуа Чэна. Принц с давних времён не принимал концепцию сильного разрыва между последователями и божествами, при котором первые унижались, чтобы потешить самолюбие небес. Се Лянь считал, что не имеет значения, вознёсся человек или нет, ни перед кем не стоит понапрасну преклонять колени. Хуа Чэн был одним из немногих, кто всегда возносил Се Ляню подношения так, как тот того просил: никогда не становился перед статуями принца на колени, только если те сами не были в коленопреклонённой позе. Однако Хуа Чэн был тем, кто также хотел поклоняться своему божеству по-другому. Не просто преклонить перед ним колени, а посвятить всего себя его телу, трепетать перед одними его ногами, пытаясь вообразить, сколько дорог прошли эти нежные ступни. Он не видел в этом унижения, принижения собственного достоинства. Для него это было актом поклонения. Се Лянь, возможно, никогда бы не смог понять этого до конца, но он чувствовал, какое удовольствие получал Хуа Чэн, поэтому не останавливал его, даже сквозь толщу стыда на самом деле стараясь погрузиться в процесс. В действительности для принца всё было не так уж и плохо: получать прикосновения к своим ногам, которые были нежными и приятными. Да, его смущало происходящее, но по большей части из-за непривычного положения вещей: никогда он ещё не лежал обнажённым без Хуа Чэна на себе или рядом, чтобы тот не прикасался к его телу, кроме как к стопам. Именно так рассуждал Се Лянь, постепенно расслабляясь и прикрывая глаза, пока не почувствовал, как что-то мягкое коснулось его нежной кожи в промежутке между пальцами. Он удивлённо распахнул глаза и вскинул голову, чтобы увидеть такую картину: Великий Князь Демонов, Непревзойдённый, от имени которого в ужасе содрогались небеса, Повелитель призрачной обители… Прикрыв здоровый глаз, с одухотворённостью на лице… Прижимался к подошве стопы своего божества, а его язык скользил между поджавшихся пальцев, бережно их разминая и заставляя расслабиться вновь. Се Лянь чуть не задохнулся от увиденного, ощутив, как всё его существо встрепенулось и задрожало. Ему было немного щекотно, но по большей части… Он чувствовал себя так, словно его внутренности нежно сжали, и не смог удержаться от судорожного вздоха. Хуа Чэн тем временем уловил звук со стороны своего бога, но акт поклонения не остановил: его длинные пальцы чуть крепче сжали божественную щиколотку, а язык продолжил с неизменной преданностью скользить между напряжёнными пальцами. Се Лянь смотрел на всё это с горящими ушами и вдруг подумал, что происходящее совсем не было похоже на почтительное омовение ног ученика учителем. Всё, что делал Хуа Чэн, было настолько бесстыдным, что принц, даже будучим привыкшим к большинству вещей, которые предполагает брак, в конце концов не выдержал и воскликнул: — Сань Лан, давай сыграем ещё раз! От звука его голоса Хуа Чэн замер, а затем приоткрыл левый глаз. Он внимательно посмотрел на Се Ляня, а затем, не отнимая его стопу от лица, тихо спросил: — На что Ваше Высочество хочет сыграть? Сквозь тяжёлое дыхание принц с вызовом ответил: — Если ты выиграешь, то продолжишь в том же духе, пока не посчитаешь, что этого достаточно. Даже если это будет длиться дольше ночи, я и слова против тебе не скажу. От услышанного взгляд Хуа Чэна стал темнее, опаснее: ему явно нравилось предложение. Он напряжённо спросил: — А если выиграет Ваше Высочество? — Я возьму тебя без подготовки в тот же момент, как освобожусь от пут. Эхо голоса принца разнеслось по комнате и отразилось от стен, а Хуа Чэн замер, словно ему дали звонкую пощёчину. Дело было в том, что это было одним из давних его желаний, которые Се Лянь когда-то категорически отказался исполнять: скорее из-за инстинктивной боязни причинить боль, чем из-за реальной угрозы, и собственного смущения. Теперь Се Лянь с затаённым дыханием наблюдал, как по прошествии нескольких секунд его ногу бережно отложили на кровать, а Хуа Чэн потянулся за пазуху, чтобы достать игральные кости. Его движения были сдержанными, но руки немного дрожали, словно происходящее вывело демона из строя не меньше, чем униженное божество. Заметив нервозность в плечах своего последователя, Се Лянь объявил: — Я буду бросать первым. Играем на большее. Хуа Чэн встретился с ним взглядом, а затем улыбнулся: — Как прикажете, Ваше Высочество. …и протянул ладонь с красными кубиками прямо к губам Се Ляня. Если он победит, то принц должен будет остаться в путах, поэтому развязывать его было отчасти бессмысленно… И Се Ляню ничего не оставалось, кроме как приоткрыть рот и позволить вложить на язык два гладких кубика. Не убирая раскрытой ладони, Хуа Чэн не отрывал от него пристального взгляда, позабыв про фальшивое дыхание. Его ресницы подрагивали, на скулах проступили линии от сжатых челюстей. Перекатив кости пару раз, Се Лянь вытолкнул их языком на подставленную ладонь, не сводя с супруга взгляда исподлобья. Веко Хуа Чэна опустилось, ошеломлённый голос произнёс: — Одиннадцать, Ваше Высочество. На мгновение Се Лянь позволил ликованию вспыхнуть в его душе, а затем не задумываясь, отдал приказ: — Твоя очередь. Хуа Чэн взглянул на него, сглотнул, сжал руку в кулак и безмолвно встряхнул кистью несколько раз. После чего разжал пальцы и, посмотрев на результат, прикрыл глаз. — Ну что там? — нетерпеливо спросил Се Лянь. Вместо каких-либо слов из неоткуда к нему подлетела призрачная бабочка и запорхала возле лица. Принц, недоумевая, прикрыл глаза и почувствовал, как его закрытого века коснулась невесомая щекотка. И вместо темноты он вдруг увидел всё со стороны: Хуа Чэна, на щеках которого начал расцветать румянец, и его бледную руку, замершую с двумя игральными костями на ладони. На обоих кубиках было по пять чёрных точек. В одно мгновение путы на запястьях бога были разорваны, а в следующее — Князь Демонов уже был прижат к постели. Он смотрел на своего принца снизу вверх широко раскрытым глазом и не шевелил руками даже в подобии попытки высвободить их из чужой хватки. — Ваше Высочество… — прошелестел его голос, отражаясь от стен спальни. Се Лянь прижался к нему, навалившись всем телом, и прохрипел: — Избавься от одежд. Ему даже не пришлось добавлять пафосного «сейчас же» — Хуа Чэн тяжело вдохнул и уже на выдохе сдул с себя одежды порывом духовной энергии. Обнажённый и открытый, влажный и красный во всех интимных местах, он воззрился на своего бога и пошире раздвинул ноги. От стона, которым вздохнули все стены в Призрачном городе, птицы в округе разлетелись с деревьев. Хуа Чэн схватился за Его Высочество, за напряжённые плечи притягивая его к себе, ещё глубже, сильнее. Перед его единственным глазом мелькали звёзды от жгучей боли и ощущения невыразимого растяжения там, внизу, от нетерпения своего возлюбленного, и он выл каждому цуню движения вперёд. Когда стакан был наполовину полон, принц вдруг остановился, сотрясаясь и ругаясь прямо демону на ухо: — Чёрт возьми… Я больше не могу. Тогда Хуа Чэн прохрипел в ответ: — Можешь. И сам двинул бёдрами навстречу чужому телу, скуля под очередную порцию ругательств с мысленной ухмылкой. Он хотел, чтобы стакан был наполнен через край.