Хэй, Лина

      Бордовые ногти стучат по клавишам уже около часа, не переставая. Ларе хорошо. Последние два месяца она как будто в вечном сладком сне, и снится ей, что окружают её только самые добрые и умные люди, точь в точь такие, как Лара. Лара пишет песни. Говорят, музыка — это тяжёлый труд, который требует гибких и ловких рук и которому сходу не научишься, но Ларе хватает двух указательных пальцев, чуть больше, чем шестисот треков в плейлисте — для вдохновения — и десяти классов школы. А единственное, что смущает её, когда речь идёт о стихах, — то, что некому их слушать. Было два месяца назад, а теперь всё иначе. Теперь Лара в тумане блуждает по лабиринту, как будто в поисках чего-то очень важного, без чего и жизнь не в радость. Но она — хоть убей — не помнит, что потеряла и теряла ли вообще что-то, да и искать уже не хочет. Зачем, если идёт третий месяц, как Лара — счастлива? Ей до сих пор странно произносить это даже про себя, но факт остаётся фактом. Только иногда голос матери возвращает её обратно в комнату с чёрными шторами и кроватью, напоминающей древний египетский саркофаг: "Лара, Лара — что же ты с собой делаешь?". И тогда Лара наконец-то чувствует, как воздух проникает к ней в рот, и ей становится страшно. Телефон посветился под мягкими пальцами ещё немного и погас. А потом снова вспыхнул — на этот раз со звонким радостным "Треньк!" Новое сообщение: "Привет. Наткнулась на твой трек в том паблике, это потрясающе. Поговорим?" Слова были свежими, будто краска, которую только-только нанесли и оставили сохнуть на воздухе. "Я не против" И кажется Ларе, в этом коротком "Я не против" всё. И самая искренняя, истовая благодарность неизвестной поклоннице, и интерес, и строгая, но доброжелательная сдержанность, свойственная взрослым, которую так ценила в себе Лара. Ей ужасно хотелось поставить скобочку в конце, но она рассудила, что это убьёт всё очарование. Лара любила буквы, слова, запятые — и ревностно следила за тем, чтобы они соответствовали её представлениям о красоте. "Меня Лина зовут) А тебя?" Лара не любит своё имя и предпочитает назвать себя Эллой или Мартой, но с этой таинственной девушкой, сообщения которой пахнут краской и немного гвоздиками, она хочет быть честной, всю душу перед ней вывернуть, а та пусть делает с этим, что угодно. Из щелей в полу выползает грязно-розовый страх. Он пахнет, как любимые духи матери, такой же привычный и приторный с ноткой гнили. Коленки Лары подрагивают, но не от того, что она так просто раскроет свой секрет. Она снова слышит каким-то третьим ухом в голове, чувствует затылком, как чужой человек поднимается по лестнице и вот-вот коснётся её волос, скорее всего даже раньше, чем окажется в комнате. Человек этот всегда молчалив, он не желает ей ни хорошего, ни плохого, и этим пугает Лару до чёртиков. "Было бы в тысячу раз лучше, если бы меня преследовал сумасшедший серийный убийца, — думает Лара, — хотя если учесть, что это происходит каждый день, загадочный незнакомец, пожалуй, лучший вариант". Лара трясёт головой и быстро-быстро моргает, как будто пытаясь отогнать от себя невидимые руки. Человек отступает, тускнеет, его тело становится всё невесомее и невесомее. Дрожь понемногу утихает, а третье ухо съёживается до размеров фасолины. Лара улыбается — то ли своим мыслям, то ли сообщению Лины, а может, пластмассовому скелетику на письменном столе или всему сразу — и уверенно печатает: "Лара. Не могу не спросить, мне страшно интересно: что ты нашла в моей песне... Лина?" На лестнице раздались шаги — настоящие. — Мама? Нафига... — обречённо протягивает Лара, закатывая глаза, но тут же замолкает, не договорив, потому что блузка матери застёгнута на все пуговицы и за ней не тянется шлейф этих противных духов. Розовый страх прилипает к Ларе со всех сторон, но сильнее всего сжимает горло. Сейчас Лара ненавидит мать особенно самозабвенно за её суровое молчание, поэтому когда та раскрывает бледные бесформенные губы, удивительно подходящие её вытянутому лицу, Лара почти благодарна. — Твоя тётушка умерла, — шумный выдох. Липкие кольца, сомкнувшиеся на горле, распадаются на пылинки. В этом году уже третья? Да, точно, третья. "Умирают чаще, чем я выхожу из комнаты. Как букашки зимой." Лара ухмыляется. — Ясно. И что тебе от меня надо? Лицо матери искривляет уродливая гримаса, делающая его похожим на карнавальную маску — у Лары на стене целая коллекция таких. Только вот у масок не оседает алмазными каплями на ресницах и не течёт по щекам, размазывая пудру, вода, и не дёргаются губы. Лара десятки раз видела её такой — жалкой, и с каждым разом ей всё мерзее и мерзее.       Вот Ларе семь лет. Она не может заснуть, потому что по потолку бродят тёмно-серые, почти чёрные тени, а в шкафу кто-то сидит, и что-то подсказывает маленькой Ларе, что оно хочет наброситься на неё, оторвать голову и съесть её глаза. Она думает: надо всего-то добраться до мамы, и всё будет хорошо. Правда, чтобы попасть в мамину спальню, нужно пройти через коридор, который полон привидений. У них лица покойных бабушки и дедушки и ужасно острые зубы. Но Лара смелая. Она роется в куче игрушек и достаёт оттуда дедушкин фонарик. Взрослые называют такие вещи смешным словом "память". "Па-мять". Ларе ужасно смешно от того, что суровое насупившееся "т" превращается в мышиный писк. Но на самом деле "память" — серьёзное слово. Одно из самых серьёзных, которые она знает. Мама говорит, Лара вырастет и поймёт, что это очень-очень важно. Призраки боятся света — это Лара давно усвоила из сказок, которые ей рассказывала бабушка перед сном. Но те призраки, о которых маленькая Лара так любила слушать, не подстерегали её в собственной комнате. В маминой спальне голубые занавески и огромная деревянная кровать. Лара всегда недоумевала: зачем маме так много места? И почему её глаза вечно отливают красным? В комнате тихо, будто в церкви. Только короткие всхлипы, такие же острые, как бритва, прорезают тишину. Лара морщится: ужасный звук. Мама поднимает голову, и тогда её глаза встречаются с глазами Лары и на пару мгновений превращаются в звёздочки, но тут же потухают и становятся, как раньше, серыми угольками. Их ждёт длинная ночь и муторные, выскребающие всю душу подчистую разговоры, которые, должно быть, несут облегчение — иначе зачем всё это? Лара внимательно слушает, какой её отец эгоист и мудила. Она не знает, что это значит, но злится на него, потому что он превратил маму в эту странную унылую тень, которую Лара не любит и даже презирает. А вот Ларе тринадцать. Она потирает ушибленную голову и слушает спутанные извинения, скрестив руки на груди и размышляя: принять их или нет? Она бы простила и до смерти обидное и несправедливое "Ты пропащий человек, Лара", и удар головой об стенку, всё простила, но не эту маску, вероятно, созданную для цирка уродов, вместо лица. Иногда Ларе так хочется содрать её голыми руками. — У тебя каменное сердце, — Лара опускает голову. Больно, потому что сердце Лары и есть камень. Но не холодный — вроде тех, из которых делают надгробия — а раскалённый, вулканический. Это самый главный её секрет. Она держит его под чёрным свитером и старательно оберегает от чужих (для Лары это означает — всех) людей. Теперь взгляд матери не впивается в неё, будто крючок в рыбий рот, а как-то рассеян по всей комнате. — В среду прощание. Найди приличное чёрное платье. Дверь, увешанная постерами с угрожающего вида людьми в гриме, захлопнулась. Лара повалилась на кровать и прикрыла глаза. Рука сама потянулась к наушникам, которые лежали на тумбочке под горой белья. Ей хорошо. Теперь хорошо. Телефон издал "Треньк!" — Лина?