Хэй, Лина

"Билет в одну сторону? Ладно, завтра управлюсь с родственниками и сразу к тебе." "Как бы я хотела быть там... с тобой. И твоей тётушкой!" Лара долго ворошила свою стопку фраз на все случаи жизни, хранимую с необычайным трепетом, но ничего подходящего для ответа не нашла. Будь это кто другой, она бы возмутилась, — как можно жаждать общества мертвеца? — но речь шла о Лине. Лина — удивительная девушка. Она обожает музыку и боготворит Лару, потому что та в состоянии составить из звуков незамысловатую мелодию. Она внимательный и чуткий слушатель, когда так надо поговорить о чувствах, особенно сложных и болезненных. Ей Лара может рассказать о том, что порой за её спиной стоит серый человек и перебирает её волосы. О том, что ей до смерти хочется как следует вмазать родной матери. На последнее Лина всегда отвечает особенно живо и охотно. Лара, должно быть, целиком и бесповоротно влюблена. Иначе как объяснить то, что она готова рвануть в другой город к человеку, которого знает чуть меньше недели? Психотерапевт назвал бы это "импульсивным рискованным поведением", но Лара к нему не ходит. Он её ненавидел. Конечно, Лару ненавидели все, кроме Лины, но этот тип оказался особенной сволочью: говорил, что беспокоится, что хочет помочь и восхищается способностью Лары к самоанализу, а сам... Сволочь. Лара не может уснуть уже двое суток. Туман рассеялся. Лабиринт оказался грязным, тесным, и не осталось в нём ни единого местечка, которое не было бы истоптано её огромными кожаными сапогами. Лара ждёт. Каждую ночь ждёт, что кто-то добрый и неравнодушный найдёт её там и протянет руку, а в руке будет то, что она, Лара, когда-то потеряла. Треньк. Треньк. Треньк. "Хээй, как дела, подруга?" "Ты видела мои сторис?" "В чём смысл жизни?" Её друзья очень хорошие, но это будут не они. Их карманы, и головы, и квартиры пусты, у них нет того, что нужно Ларе, она не найдёт это, даже если зароется в их вещи с головой и будет спать в постели каждого по очереди. Удалить. Заблокировать. Удалить. Заблокировать. Удалить. Заблокировать. Лина. Она ведь знает, как Ларе плохо по ночам, и ни строчки. Сама-то, наверное, прохлаждается со своими чудными дружками. Сидит на крыше, потягивает газировку, смеётся, когда они пересказывают друг дружке старые анекдоты. Сволочь. Хотела бы Лара услышать её смех. Он, должно быть, стеклянный и невесомый. Тихий. А глаза у неё серо-зелёные... Лара ужасно устала. Она заснула незаметно для себя, прямо в свитере и с телефоном в руке. Так бывает, когда слишком тонешь в своих мыслях ночью. — Лара! Пора, — строгое, перелатанное-перештопанное платье висело на спинке стула. Единственное платье Лары было чёрным, а ещё латексным и с юбкой выше колена, так что мать, сокрушённо качая головой, попросила двоюродную племянницу одолжить своё на денёк. В доме с утра царила по-осеннему унылая торжественность. Ларе это нравилось. Она прошла в гостиную, стараясь не попадаться никому на глаза — благо, с таким нарядом это было нетрудно, — и что-то внутри сжалось. "Забавно", подумала Лара, протискиваясь сквозь толпу чёрных теней, чтобы увидеть то, что их больше всего занимало сейчас: Белый с золотой каёмкой гроб впервые за десять лет, которые Лара провела в этом доме, оживил гостиную, где всегда было пугающе пусто, несмотря на обилие резной старинной мебели и семейные чаепития каждые выходные. Даже диван у стены уже не выглядел таким хмурым, а неуклюжая громадина шкафа хитро улыбалась. Улыбался и сам гроб — и сиял, и переливался радугой на свету, исходящем от невзрачной люстры. У Лары голова шла кругом, но она до звона в ушах хотела ещё. Если так случится, что она не выдержит и от восторга превратится в грязную бурую жабу, она будет самой счастливой жабой на свете. Кто бы мог подумать, что сходить с ума так весело? Кто угодно, но точно не Лара. Конечно, она видела мертвецов и раньше. Она любила фильмы ужасов вроде "Пилы" и документальное кино о войнах, а ещё как-то раз на детской площадке её друг нашёл лежащего в грязи ничком человека. Лара успела увидеть, как его заворачивают в пакет и увозит куда-то белый фургон. Но тётушка была совсем другая: будто вылепленная из воска, похожего на фарфор. Нос заострён, веки мягко легли поверх остального лица, которое излучало тёплый свет — такой бывает у свечей для романтического ужина в полумраке. Вдруг захотелось вскочить ногами на кресло и закричать, да так, чтобы весь город замер и слушал, разинув рот: "Эй! Вы чего такие унылые? Улыбнитесь, ну же. Посмотрите, какая красота!". Но Лара могла лишь бормотать: "Мои искренние соболезнования" всякий раз, когда мимо неё проходил сумрачный господин в чёрном или не менее сумрачная дама. В последнем случае она ещё и подавала чёрные носовые платочки, купленные специально для вечеров вроде этого. — Такая молодая... Всего сорок шесть, — мужчина с редкими каштановыми локонами закашлялся и пулей вылетел из гостиной. "Всего сорок шесть" громыхнуло в голове Лары, отозвалось глухой болью в висках и так и осталось там. Лара даже начала напевать: "Всегооо соорок шесть, ла-ла-ла!" Она каждый год держит за последний и ни разу не думала всерьёз, что проживёт ещё тридцать лет. Но пережить тётушку — это уже, можно сказать, вопрос самоуважения. И пока она рассуждала сама с собой о том, стоит ли ей доживать до тётушкиных лет, чёрные тени понемногу рассеивались и наконец смешались с воздухом. Лара в последний раз окинула взглядом содержимое гроба — на удачу — и поспешила к вокзалу.