Хэй, Лина

Лара проснулась оттого, что у неё под рукой не было тела. Она вскочила, поспешно и как-то загнанно осмотрелась, вжав голову в плечи, и, как безумная, принялась искать. Она искала его пальцами, глазами и ртом, зарывалась под одеяло, откапывала себя и снова ощупывала простыню и подушку, но кровать была пуста. Пустота разрасталась, обволакивала всю комнату невесомой чернотой и пускала корни в груди Лары. Она почувствовала, как струйка воздуха, текущая по горлу, становится тоньше и тоньше и расщепляется на много маленьких ниточек. Мир съёжился до Лининой комнаты, стены которой готовились сдвинуться с места и раздавить Лару. С потолка косым дождём сыплется штукатурка и оседает на волосах, пока из стен вылезают мохнатые малиновые пауки. Оно надвигается с неслышным обычному уху визгом, для которого не придумали слов и никогда не придумают люди, а воздух утекает через кожу, ещё немного — и Лара не сможет дышать: комнатный отравили пауки. Визг сливается со стоном и преображается, обретает всё более причудливые формы, стены говорят с Ларой нестройным хором голосов, из которого выбивается один — высокий и картавый: — Ты не должна с ними общаться, если хочешь дружить со мной! И что за бабушкино платье на тебе? Выглядит убого, — девятилетняя девочка с каштановыми локонами поджимает губы. —Я надену другое,— Лара осторожно поглядывает на неё снизу вверх, пытаясь по лицу понять, стоит ли надеяться на прощение. — Скажи: "Диана, ты моя единственная подруга на всю жизнь!" Ну же! А иначе я тебя стукну, — Лара ухмыляется: ей больше не страшно. — Иди на хер, Диана. Серый человек протягивает ей мятый конверт, и Лара не решается его оттолкнуть. — Герман сегодня повесился. И рядом с табуретом конверт оставил: написано, "Передайте Ларе". Мертвецы любят Лару, чего не скажешь о живых. Она часто приходила на могилу Германа и сидела в обнимку с надгробным памятником. Каменный ангел с книгой, больше похожий на античного учёного, приветливо улыбался ей, а лаконичное "Мир тебе" и цифры на плите казались Ларе верхом изящества. "Противный сторож... Прогнал меня с кладбища, когда я и часа не просидела." Больно кольнуло сердце — конверт она так и не открыла. Остатки воздуха густеют и забивают лёгкие. "Лина!" — молчаливый ссохшийся крик. С потолка стекает кровь. Серые люди размазывают её руками по стенам, которые вот-вот сплющат Лару в лепёшку. "Лина! Лина! Лина..." — она ушла, бросила Лару, оставила её в этой страшной комнате одну. Лара ненавидит быть одна. Под чёрно-розовыми волосами свалены вместе мёртвые тела, рваные мыслей и полые чувства, и тени. Без людей — вернее, без Лины — они выползают наружу, забираются Ларе в глаза и уши и роют в ней и без того огромную яму. Лина — предательница. Подлая мерзкая стерва, беспокоящаяся только о себе и играющая в людей, как в куклы. А ещё эта дурацкая кожанка болтается на ней, как на вешалке. Она презирает Лару, а Лара боится и ненавидит её, но ждёт, что Лина передумает и вернётся. Интересно, чего ждёт она? — Жду свой поезд больше, чем восемнадцатый день рождения. Лара видит Лину: она смеётся и ложится на рельсы, а поезд весело гудит, летит навстречу. Разделяет их всего ничего, и Лара замечает, что лицо Лины и не её лицо вовсе, а Германа. Он смотрит на Лару с любовью и сожалением, она бежит к нему, но вагон цвета глаз Лины её опережает. Три года она любила Германа разлагающимся в земле и поросшим цветами. И Лину будет любить, но как же это больно — хоть Ларе и не привыкать, при этой мысли она чувствует ком в горле. "Треньк!" "Кому-то ещё на меня не плевать? С ума сойти, — думает Лара и посмеивается про себя. — А ведь я уже спятила, много-много раз... И всё благодаря ей." Лара с размаху швыряет телефон на ковёр и тут же слышит ужасно знакомое: Auf mich wartet schon die Hölle, ich kann Dir niemals verzeih'n, Mit dem letzten Atemzug will ich Dir Hass entgegen spei'n. Лара берёт трубку с гадким предчувствием и готовится к взрыву и брызгам желчи во все стороны. — Девочка моя! Как ты? — Отлично, — и это не такая уж и наглая ложь. — Возвращайся домой, милая. Я позвонила доктору, он может нас принять через неделю! Я подпишу согласие на госпитализацию, и всё будет хорошо, обещаю... — Лара не даёт ей договорить. Телефон хрустит под тяжестью сапога и немного искрится перед тем, как погибнуть окончательно. Лара скорее сдохнет, чем вернётся туда. — Ручки и карандаши сдать, кольцо из носа вынуть. — Спишь хорошо? Навредить никому не хочешь? — Мы думаем ввести второй нейролептик. Решётки, жёлтые стены, камеры. Раз в неделю приходит мать, приносит печенье и много плачет. — Лара! Эй, ты меня слышишь? Это я, Лина, — и всё невесёлое, что приходило в поникшую голову, отступает, уплывает далеко-далеко за горизонт. Рассыпается и хрупкая ненависть, которая, как кажется теперь Ларе, была беспочвенной и несправедливой. Лара представляла, как спросит Лину: "Ну и где тебя носило?" с видом судьи, которая в силах обвинить или же оправдать. Но виновна тут только Лара, поэтому она просто говорит: — Хорошо, что ты снова здесь. — Ненадолго, — взгляд у Лины рассеянный и — впервые — наполненный каким-то неземным чувством, которое делает её прекрасной, но такой далёкой. — Я была в моём месте. Оно сказало мне, что пора. — Пора? — сквозь пелену, окутавшую голову Лары, пробиваются нечёткие догадки, и от них становится тесно и холодно. Лина улыбается, изучая её лицо и будто угадывая, что Лара чувствует. Та задумчиво разглядывает её чёрные губы, которые сама вчера изувечила, и ждёт. — Помнишь, я рассказывала про друга? Того, который птица, — Лара кивает: такое непросто пропустить мимо ушей и выскоблить из памяти. — Я готова последовать за ним. Это не грустно, тебе просто понадобится время, чтобы отпустить. — Подожди... Я с тобой, — чужой голос рассекает воздух, нежно-серый туман сгущается, и последнее, что Лара помнит, — как чужие руки тянутся к Лине. — Я знала. Всегда знала, — говорит Лина, зная, что Лара не здесь и её не услышит.