Отсутствие воздуха

Удар в челюсть. Еще один по виску. Кажется, что кровь везде: на лице, на теле, в волосах, на одежде, на Боге, нещадно колотившим по его бренной туше. Он не собирается просто так валяться грушей для отрабатывания приемов на земле, а поэтому отпускает руку проворной и быстрой змеей вперед, попадая по чужому смуглому носу с сильно выраженной горбинкой. Кровь снова течет маленькой струйкой ручейка. Она такого глубокого и насыщенного цвета, что хочется пить ее целыми кувшинами без остановки, как измученный жаждою странник, вернувшийся из пустыни. Такая может быть только у него. Еще один удар после удачного попадания по носу – в этот раз меж ребер, да так, что у его извечного оппонента выбило воздух из легких. Он скидывает с себя стремящиеся восполнить потерю жизненно важного элемента тело, отряхивается, тщетно пытается поправить полностью измятую одежду в кровавых разводах, сам тяжело дышит после их очередной стычки. А ведь все началось с такой мелочи – он всего-то отпустил пару едких замечаний по поводу поведения его небесного коллеги после возвращения их бывшего хозяина. Бог явно был на пределе, что не стал церемониться, а просто впечатал его в стену, колотя руками во все стороны, а потом и вовсе повалил на пол. Честно признаться, в такие моменты его давний знакомый становится просто невероятным: он так сильно погружен в гнев, что не сдерживается ни в силе, ни в методах. Это странно заводит. Хочется снова и снова провоцировать его, лишь бы увидеть горящие ненавистью глаза, почувствовать на коже напряжение в этих сильных руках, ощутить тот всеобъемлющий жар тела, от которого, не то что задохнуться, в миг сгореть заживо можно вполне. Но это только часть. Ему самому нравится выбивать из чужой груди воздух, чтобы услышать тяжелое и крайне учащенное дыхание именно этого Бога, оставлять на коже неровные лужи синяков, чтобы чувствовать гордость за поставленные большим трудом отметины на этом Боге, пускать кровавые реки драгоценной жидкости, чтобы смотреть глазами всей душой желающего напиться сполна того самого путника, заплутавшего под палящим солнцем и, наконец, встретившего свое спасение в лице этого Бога. Он уже зависим от их взаимного избиения, он жаждет все больше и больше, он не насытился этим. Ему надо еще. Наконец, стряхнув невидимую пыль, он вновь отпустил пропитанное самым быстродействующим ядом замечание и уже собирался уйти, как сзади послышалось какое-то движение, а за ним следом и этот хриплый голос: – Куда же ты собрался, ублюдок... Как только он развернулся обратно к хозяину дворца, в котором снова была устроена потасовка, как сразу оказался впечатан в стену. Кажется, по бедной вертикальной поверхности пошли трещины, но его сейчас это не беспокоит. Сейчас его раскрасневшуюся шею сжимают по-звериному сильные руки, лицо опаляет просто адски горячее и тяжелое дыхание, а прям в его глаза смотрят чужие, наполненные нескончаемой ненавистью и отчаянием, горящие пеклом и немысленной божественной силой зеркала. Пальцы сдавливают кожу еще сильнее, чуть ли не пронзая ее насквозь. Он пытается немного сменить свое неудобное положение, но тут же между ног появляется твердое колено, отрезающее любые пути к отступлению. Но они были не нужны. Он не искал спасения, он решил утопиться в этом омуте эмоций целиком, захватить как можно больше, пока представился такой шанс. Настолько сильно он еще не провоцировал своего давнего знакомого. В глазах уже появляются разноцветные искры, а над ними чернеет угроза потери сознания. Но он не хотел так быстро все заканчивать. Он хочет еще, поэтому, преодолевая себя, поднимает руки и лишает доступа к воздуху своего душителя. Хватка на шее слегка ослабла, чужие сухие губы слегка приоткрылись в попытке сделать спасительный глоток, глаза теряют фокус. Колено меж ног перестает быть такой надежной опорой, и они падают на пол. Он хотел было подняться с горячего тела, как вдруг замер, так и оставшись в том же положении. Бог под ним тоже не предпринимал никаких действий. Казалось, оба прекратили дышать, а в комнате наступила оглушающая тишина. Их губы обжигающе соприкасались друг с другом, глаза смотрели с удивлением и каким-то паническим страхом. Вроде прошла вечность, прежде чем они снова начали дышать: сначала осторожно, будто проверяя, безопасно ли это, а теперь в полную силу вдыхая так, что кости грозились сломаться под таким напором. Оба все находились в том же положении, не смея сдвигаться ни на самую малость. Каждый ждал от другого хоть какой-то намек на свое отношение к этой ситуации, но ни один не получил его. Чужие губы слегка приоткрылись, но он слишком четко чувствовал на своей коже это безобидное движение. Крышу сорвало моментально, и вот он сжимает в своих ладонях тёмно-каштановые волосы, которые раньше были уложены в простой пучок, но уже в начале их конфликта не имели подобный вид, а сейчас и вовсе были распущены и мягкими волнами скатывались на твердый пол. Сильные руки обхватили его за шею, а после одна из этих творений самого лучшего скульптора переместилась на затылок, пододвигая его лицо еще ближе. В его губы чуть ли не вгрызались с таким большим желанием, с каким не замахивались кулаками с целью ударить побольнее. Его целуют напористо, жадно, беспощадно, будто сейчас он испарится. Отрываться совершенно не хотелось ни ему, ни его оппоненту в новом для них виде драки. Как они добрались до постели, он совершенно не помнил, зато прекрасно запомнил, где побывали чужие руки, как сильно от него не хотели отрываться, как во рту появился привкус чужой крови. На вкус она была лучше, чем любое вино в поднебесной. Ему хотелось ещё, больше, больше. Они срывали с друг друга одежду, оставляя от прежних величественных одеяний лишь тряпки. Поначалу было холодно, но он быстро забыл об этом, когда снова почувствовал жар от обнаженного тела, которое остервенело вгрызалось в его ключицу, пока его руки расцарапывали широкую спину. Внизу все стягивается в сладкое томление. Он пытается сдержать свои стоны просто из-за вредности и гордости. Хриплый, дрожащий от столь сильного возбуждения голос разносится прямо возле его красного уха: – Что ты сдерживаешься? Не надо строить из себя святошу, если таковым не являешься. Но он не послушал, все так же продолжая кусать губы, стискивать зубы и впиваться ногтями в налитые божественной силой мышцы. Внезапно его член сильно сжали прям у самого основания. Он был совершенно не готов к этому неожиданному порыву и не смог сдержать громкого стона. Уже чуть более строгий, рычащий, но все еще слишком возбуждающий голос почти прокричал ему: – Я сказал не сдерживайся. Да у него бы больше не вышло подавлять звуки, как бы ему ни хотелось. Чужая рука будто всегда знала, как надо провести и с какой силой сжать, чтобы он начал терять связь с реальностью. К его губам приставили пальцы, которые настойчиво проникли в рот и прошли до самой глотки, почти вызывая рвотный рефлекс. Двигая языком меж ними, он пытался смочить их своей слюной, как можно лучше, слегка прикусывая, а иногда, прямо не сдерживаясь, оставлял красные отметины зубов. Чужая рука все продолжала двигаться по всей длине его члена, то задерживаясь на головке, то сдавливая у основания. Стоны так и заполнили всю комнату, осев в воздухе смутным туманом. Внезапно пальцы пропали из его рта и появились снизу, быстро войдя внутрь. Они ритмично двигались с второй рукой, растягивая его изнутри. Воздуха становилось меньше, глаза пытались зацепиться хоть за что-то в комнате, но все время останавливались лишь на чужих губах, которые сцеловывали только что сделанные укусы на ребрах. Сознание уплывало от него в бескрайний океан, а вернуться не пообещало. Утопая в этих грубых ласках, он недовольно промычал от неясной досады, когда пальцы вышли из него. Тут же его перевернули на живот, поставив в позу, которая при обычных обстоятельствах считалась бы крайне унизительной для него, но явно не сейчас. Его руки завязали чьим-то поясом за спиной, а лицо вдавили в мятые простыни. Он уже хотел возмутиться, но тут возле растянутого кольца мышц появилось что-то более большое, нежели пальцы. Его связанные руки потянули назад, отчего его голова поднялась, а тело содрогнулось от внезапного толчка. Из горла тут же вышел непристойно громкий стон, почти переходящий в крик боли. В него сразу же вошли на всю длину. Все таки его коллега оправдал свой бывший титул – ему действительно есть, чем гордиться, и это он чувствует прямо в себе. Казалось, что внутри сейчас все разорвется от жара и боли. Плечи сводило от напряжения – его руки все еще тянули назад. Его новоприобретенный любовник начал двигаться: постепенно набирая темп, грубо, резко, совершенно не жалея Бога под ним. Он уже задыхался от стонов и жара, моментально охватившего комнату новой волной страсти, как тут почувствовал что-то плотно обхватывающее его многострадальную шею. – Тебе же понравилось, когда я тебя душил, правда же? Он судорожно пытался вдохнуть, но это были лишь тщетные попытки. Ткань теперь не только связывала все еще до боли натянутые руки, но не давала ему хоть как-то дышать. Он как рыба, то открывая рот, то закрывая, пытался захватить немного воздуха. Его рассудок окончательно покинул это место, оставив его наедине с убийственным наслаждением. – Как же так, ты не можешь вздохнуть? Какая жалость. Бог, так божественно грубо втрахивающий его в мягкую постель, и сам уже очень тяжело дышал от такого быстрого темпа. Его любовнику явно приносило удовольствие издеваться над ним. Воздуха стало катастрофически не хватать, наслаждение все росло, его ноги сильно дрожали и подкашивались, а сознание грозилось потеряться где-то в простынях, но его мучитель смиловался над ним, чуть ослабив ткань на покрасневшей шее. Он сделал резкий и глубокий вздох и сразу же вновь продолжил стонать от такого удовольствия, что ранее ему было недоступно. Но ненадолго он мог так свободно дышать – ткань снова сильно затянулась, прерывая подачу воздуха. Бог, так хорошо понявший, чего хочет его соперник, рычал и сам не сдерживал своих стонов. Еще пара самых сильных и глубоких толчков, и перед его глазами заблистало множество искр, а тряпка, еще более сильно затянувшаяся, не смогла остановить продолжительный стон с хрипами и всхлипываниями. По его щекам текли соленые слезы, а глаза горели от полученного за этот вечер наслаждения. Ноги предательски не удержались и он повалился лицом в горячие простыни. Внутри стало холодно и пусто. Его Бог лег рядом, грубо взял за волосы и поднял голову так, чтобы затуманенные глаза с остатками полностью ускользающего сознания смотрели прям в его бездну, и, перед тем, как впиться в последний раз в его искусанные губы, прошептал: – Я тебя ненавижу, Му Цин. Он обязательно доведет его снова. Он хочет, чтобы это безумие длилось вечно.