Вечная печаль

      Дазай не спешил с действиями. Наверное, он мог бы докопаться до правды куда быстрее, но решил не рисковать. Не видел на то объективных причин. Поэтому следующие несколько дней он спокойно общался с Достоевским в школе, не пытаясь ничего у него выпытать. К слову, их общение стало более теплым. По крайней мере, Федор больше не пытался заставить Дазая держаться от него на расстоянии. Однако дистанцию он по-прежнему сохранял, это чувствовалось.       Единственным напоминанием о разговоре, произошедшем на кладбище в воскресенье, остались вопросы Достоевского, периодически возникающие вновь и вновь. Он постоянно спрашивал, не придумал ли Дазай, что хочет взамен на обещание. Дазая это начало раздражать. Он не придумал. Хотя все чаще и чаще склонялся к тому, чтобы выпросить поцелуй, лишь бы только Достоевский отстал от него.       Не то чтобы Дазай хотел с ним поцеловаться, но и особого отвращения мысли об этом не вызывали. Дазай никогда не имел предубеждений на счет однополых отношений. Зато Достоевский имел их по любому. Просьба о поцелуе была чем-то сродни издевательству. Только вот издеваться над Федором Дазаю давно перехотелось (если вообще когда-то хотелось), поэтому просить о поцелуе он не стал. В последний раз, когда эта идея закралась в его голову, Дазай только усмехнулся и задался вопросом о том, как изначально смог придумать что-то подобное.       Однако дело было не только в этом, а еще и в том, что держать обещание Дазай не собирался.       Достоевский сам был виноват. Если бы он не стал с такой подозрительной настойчивостью просить никогда не встречаться с его отцом, Дазай не скоро бы до такого додумался. Быть может, не додумался бы вовсе. Он не горел желанием видеться со священником, возможно, убившим маленького ребенка, но подозревал, что однажды эта встреча обязательно случится. Впрочем, искать ее целенаправленно Дазай не стал, предпочитая, как уже было упомянуто, никуда не торопиться.       Его следующий шаг в попытках узнать правду о Достоевском, оказался совершенно безопасным. Дазай решил расспросить Сигму о Федоре. В конце концов, они учились вместе три года. Сигма явно должен был знать больше Дазая.       Как-то раз Дазаю уже спрашивал об отношениях Сигмы с Достоевским. Сигма ответил, что Федор дружит только с Гоголем и выдвинул предположение, что с ним произошло нечто плохое. В последнем Дазай почти не сомневался, к слову, но ему хотелось узнать больше информации.       В четверг Дазай пришел домой после школы вместе с Сигмой. Ода сообщил, что настала пора снимать швы. Рана на руке Сигмы благополучно зажила, но глубокий шрам был обречен остаться с ним навсегда.       Дазай наблюдал за тем, как Ода осторожно разрезает и вытягивает нити, сидя чуть поодаль. Сигма прикусил губу и отвернулся, иногда поглядывая на Дазая. Вряд ли ему было больно, но приятной процедуру тоже не назовешь.       После того, как со швами было покончено, Ода накормил их обедом и оставил, сказав, что ему нужно дописать главу.       — Ты когда-нибудь читал, то, что пишет твой дядя? — спросил Сигма.       Дазай отрицательно покачал головой. Почитать он хотел, но Ода никогда не показывал свои рукописи, ссылаясь на то, что работа еще не закончена.       За окном светило солнце. В последнее время оно излишне часто радовало своим присутствием. Но очень скоро погода обещался измениться. Зима приближалась медленно, но верно. Стояли последние хорошие осенние деньки. Глупо было этим не воспользоваться.       — Пошли погуляем, — предложил Дазай.       Они с Сигмой оделись и вышли на пляж. Ветра почти не было, тихий шум моря расслаблял и успокаивал. Оставляя следы на сыром песке, Дазай и Сигма подошли ближе к воде. Морская пена коснулась носков ботинок.       Сигма посмотрел на заброшенный корабль и инстинктивно коснулся левой руки правой.       — Я так рад, что мы подружились, — улыбнулся он. — Не знаю, что бы со мной было, если бы не ты.       Яркий солнечный свет, падающий на его лицо, делал вид Сигмы еще более счастливым. Дазай, правда, особого счастья не испытал. Сигма говорил что-то подобное настолько часто, что он успел привыкнуть.       — Можно личный вопрос? — тактично поинтересовался Дазай.       — Да, конечно.       — Ты пытался подружиться с Достоевским?       Дазай исходил из того, что с ним Сигма попытался подружиться сразу, как только он появился в их школе. Возможно, с Федором он также мог пробовать стать друзьями. Однако Сигма ответил отрицательно.       — Мне тогда было очень сложно, — вздохнул Сигма. — Я совсем не понимал, кто я, не знал, что мне делать. Я и сейчас не понимаю, но теперь уже легче. А тогда… три года назад, когда я только сюда приехал, у меня не получалось ни с кем общаться. Нас в классе тогда было больше, но я все равно ни с кем не подружился. У меня был только Коля.       — Не повезло тебе с единственным другом, — усмехнулся Дазай.       — Нет!       В голосе Сигмы проскользнуло нечто, напоминающее подавленную агрессию. Словно он начал злиться, но запретил себе делать это до того, как эмоции успели выйти наружу.       — Коля хороший, — возразил Сигма, — просто…       — Просто иногда издевается над тобой, — закончил мысль Дазай.       — Нет! — и опять это подавленная злость. — Он не издевается, он шутит. Коле нравится шутить.       — Ага, я заметил, что он ведет себя как клоун, — согласился Дазай.       — Коля просто веселый, — расстроено опустил голову Сигма. — Мне грустно, что этого никто не понимает, грустно, что все считают его каким-то странным или ненормальным. Грустно, что… Наверное, я не должен об этом говорить, но… Родители Гоголя хорошие люди, они взяли меня к себе, но порой мне кажется, что Колю они не любят. Папа постоянно называет его шутом и… иногда он может его ударить или оскорбить просто за то, что Коля такой, какой есть. Это грустно.       Было видно, что Сигма искренне переживает за Гоголя. А Дазай задался вопросом о том, является ли избиение детей национальной русской традицией.       — Но я знаю, что Коля замечательный, — Сигма тепло улыбнулся, подставляя лицо солнечным лучам. — Он теперь считает себя виноватым из-за, — Сигма бросил короткий взгляд на заброшенный корабль, — того, что там случилось, но он ни в чем не виноват. Коля и сам очень сильно испугался. Зато теперь, — его улыбка стала еще шире, — Коля разрешает мне полежать с ним, если мне снятся кошмары.       — Зачем? — искренне не понял Дазай.       — Это помогает, — пожал плечами Сигма. — Я люблю объятия.       Дазай все еще был полон искреннего непонимания. Объятия (с Сигмой по крайней мере) больше не вызывали у него напряжения, но он все еще плохо представлял, как от этого можно получать удовольствие. Но не об этом сейчас. Дазай вообще о Гоголе разговаривать не намеревался. Гоголь интересовал его меньше, чем Достоевский.       — Это хорошо, — сказал Дазай, на самом деле, так не считая. — Я тут подумал… странно, что ты с Достоевским не общаешься, учитывая то, что они с Гоголем лучшие друзья.       — Я пытался. В позапрошлом году Федя болел, и я решил, что будет хорошо отнести ему домашнюю работу. Коля сказал, где он живет, но… когда я пришел, мне показалось, что Федя чего-то испугался и сказал мне больше никогда не приходить к нему. Еще он попросил не ходить в церковь, — Сигма замялся. — Я и так туда не ходил, хотя я верю в Бога, но после просьбы Феди мне почему-то стало так страшно.       А вот это уже интересно. Оказывается, Достоевский не только Дазая просил не контактировать с его отцом. Любопытно, просил ли он об этом других людей из класса, пока те еще не разъехались по более презентабельным местам или эта просьба была актуальна лишь для тех, кто решился познакомиться с Достоевским поближе? Дазай склонялся ко второму варианту.       Дазай не стал упоминать о том, что Федор просил его о том же, о чем просил Сигму.       — Ты когда-нибудь видел, чтобы Гоголь общался с Достоевским? — спросил Дазай. — По-дружески в смысле.       Они должны были общаться хотя бы потому, что на прошлой неделе Достоевский, по его же словам, провел дома у Гоголя десять часов, потраченных на поиск информации о Дазае в интернете. Однако Дазаю было интересно узнать мнение Сигмы на этот счет.       — Конечно, — сказал он. — Может показаться, что они мало общаются, но они ценят друг друга. Коля любит Федю. Они лучшие друзья с самого детства. Коля рассказывал, что раньше они много времени проводили вместе, но потом что-то случилось и…       Фраза о том, что Гоголь любит Достоевского прозвучала как бы вскользь. Дазай даже не сразу понял, что Сигма сказал именно это.       — Что случилось? — спросил Дазай.       — Я не знаю, — покачал головой Сигма. — Коля тоже не знает. Или не помнит. Как-то раз я сказал ему о том, что мне очень трудно жить без воспоминаний, и Коля рассказал, что тоже почти не помнит свое детство. Он хотел меня утешить. Но, думаю, это правда и… Знаешь, мне так жаль. Жаль, что с Колей и Федей произошло что-то нехорошее. Жаль, твоих родителей. Жаль… мне очень жаль, что мир так жесток и несправедлив.       Сигма остановился и повернулся к Дазаю. Лучи солнца, уже начавшего клониться к западу, падали на его лицо, ветер развивал его волосы. Морская вода блестела, а небо было голубым-голубым. И лишь темное пятно заброшенного корабля портило светлую картину.       — Почему все люди просто не могут быть счастливы? — с мольбой и надеждой спросил Сигма.       Прежний Дазай рассмеялся бы ему в лицо и назвал бы дураком. Однако теперь Дазаю совсем не хотелось делать ничего подобного. Нет, он все еще считал вопрос Сигмы до нелепости глупым, но понимал, что у Сигмы есть полное право им задаваться и хотеть того, чтобы мир был каким-то другим. Чтобы мир, столь жестоко обошедшийся с ним самим и его друзьями, вдруг стал радостным и добрым. Только вот такого никогда не будет.       Дазай, прочитав немую просьбу в глазах Сигмы, сделал шаг вперед. Сперва Сигма неуверенно опустил голову на его плечо, после некрепко обнял. Дазай обнял в ответ.       — Мир ужасен, с этим ничего не поделаешь, но мы все равно должны надеяться на лучшее и помнить о том, что в жизни случаются и хорошие моменты, — сказал Дазай, не веря, впрочем, ни единому своему слову.

***

      Разговор с Сигмой четко дал Дазаю понять одно — нужно поговорить с Гоголем. Он явно знает больше. Одна попытка уже была, но тогда Николай напился и начал нести какую-то ерунду, смысл которой так и остался для Дазая размытым. Хотя без алкоголя он вообще вряд ли стал бы говорить о своих отношениях с Достоевским. Именно поэтому Дазай решил предложить ему выпить снова.       С этим проблем возникнуть не должно было. Ода, пусть и пытался строить из себя заботливого родителя, спокойно относился к тому, что Дазай ворует у него сигареты и алкоголь. Выпивку он, к слову, брал реже, но порой случалось. Когда становилось слишком скучно или невыносимо, Дазай мог позаимствовать у Оды немного виски или еще чего-нибудь крепкого. Таким же образом он мог раздобыть алкоголь для беседы с Гоголем.       Гоголя Дазай выловил в коридоре на следующий день. Наконец дождавшись, пока рядом никого не будет, он подошел к Николаю, начав издалека:       — Я тут подумал и понял, что наши отношения с самого начала сложились как-то не очень, — Дазай изобразил крайнюю степень грусти на своем лице. — Мы должны это исправить! Как насчет зайти ко мне сегодня после уроков и выпить чего-нибудь? Я угощаю.       Гоголь скрестил руки на груди и скептически закатил глаза.       — Ну и зачем тебе это?       — Сказал же, хочу наладить наши отношения.       — Тебе недостаточно Сигмы и Феди?       В интонации Гоголя читались нотки ревности. Дазаю вспомнилось, что пару дней Николай ревновал его к Сигме, но потом это прошло. Однако он вряд ли так быстро и просто сможет смириться с тем, что Дазай начал общаться с Достоевским.       — Я хочу, чтобы у меня было много друзей, — широко улыбнулся Дазай.       Гоголь смерил его проницательным взглядом. Надо полагать, он понимал, что Дазаю от него что-то требуется.       — Тебе, вроде, понравилась курица с карри. Сегодня на ужин тоже будет что-нибудь вкусное, — Дазай попытался завлечь Николая другим образом.       — Это заслуга твоего дяди, но никак не твоя.       — Не хочешь идти ко мне домой? — опечаленно вздохнул Дазай.       — Не хочу, — согласился Гоголь. — Твой дом вызывает у меня не лучшие воспоминания. И вдруг ты опять ко мне приставать начнешь?       Дазай думал, что Николай не помнит ту ночь. Однако, кажется, он ее помнил. Возможно, он помнил абсолютно все, что произошло тогда.       — А как насчет…       — Иди нахуй, — добродушно улыбнулся Гоголь.       Отступать Дазай не собирался. Когда выпивка и вкусный ужин Николая не заинтересовали, Дазай нашел еще одно решение. Он догадывался, что у Гоголя имеется некоторая слабость перед тем, чтобы подвергать себя неоправданному риску. Иначе почему он так сильно рвался на заброшенный корабль?       Отчасти что-то подобное имелось и у Дазая. Он тоже любил рисковать без повода. Ему нравилось яркое чувство страха, вызываемое приближающейся опасности. Это было почти как с порезами на коже — страх тоже давал Дазаю возможность почувствовать себя живым.       — Я хотел предложить тебе залезть в какое-нибудь интересное место, — как ни в чем не бывало продолжил Дазай. — Знаю, тут есть заброшенный завод, а еще…       — Ага, — самодовольно перебил Гоголь. — Еще здесь есть куча заброшенных домов, но это все очень скучноооо! Я там тысячу раз бывал.       — Недавно узнал, что в лесу есть скотомогильник, — сказал Дазай. — Там ты тоже был?       Гоголь заинтересовался. И Дазай обрадовался.       — Нет, — ответил он. — Чтобы туда попасть нужно пройти мимо церкви.       — Тебе тоже нельзя видеться с отцом Достоевского, — предположил Дазай, будучи уверенным в том, что так и есть.       Николай принялся наматывать кончик косы на палец, будто бы нервничая. Ничего отвечать он не стал, но едва заметно кивнул. Дазай не удивился, но его любопытство и настороженность стали еще сильнее.       — Отца Михаила сейчас нет в городе, — с абсолютной уверенностью произнес Гоголь.       А где он тогда? Хотелось бы Дазаю знать ответ на этот вопрос, но он подозревал, что Николай либо не знает, либо не ответит.       — Значит ли это, что мы можем туда пойти?       — Ну… да! — Гоголь подпрыгнул на месте и взмахнул руками, изображая истинное счастье. — Мне давно хотелось посмотреть, что там. Будет классное, если мы встретим призраков!       Дазай обрадовался, заполучив косвенное согласие. Правда, он не совсем понимал, каких конкретно призраков Гоголь планирует там увидеть. Призраков мертвых животных? Что ж, если такие существуют, Дазай тоже был не против с ними повидаться. К тому же посещение скотомогильника виделось ему не таким опасным занятием, как вылазка на заброшенный корабль. Если, конечно, не брать во внимание возможность заразиться сибирской язвой или еще какой-нибудь дрянью. Но это Дазая не особо заботило.       — Сигму возьмем? — поинтересовался Гоголь. — Он до усрачки испугается, и ему будет жалко всех этих животных!       — Нет, — отрезал Дазай, — мы пойдем вдвоем.       На самом деле, Дазай вообще плохо представлял, что из себя представляет скотомогильник, ему просто понравилось само слово. Однако, в любом случае, он понимал, что Сигме там побывать точно не захочется. А еще он хотел наедине поговорить с Гоголем. Конечно, вариант с алкоголем виделся ему более предпочтительным, ведь спиртное могло лишить Николая бдительности, но нахождение в месте, вызывающем подсознательный страх, тоже могло сработать. Дазай уже придумал, что может напугать Гоголя, как он сам выразился, до усрачки, а потом, воспользовавшись его уязвимым состоянием, выяснить хоть какую-то информацию о том, что произошло между ним и Достоевским в прошлом.       — Ладно, — нехотя согласился Гоголь, но настаивать не стал, видимо все же действительно чувствуя свою вину за то, что случилось с Сигмой на корабле. — Сегодня в пять вечера.       Дазай не был в восторге от того, что Николай сам назначил время, но оно его устраивало, поэтому он согласился, спросив только:       — Почему тебе нравится лазить по всяким стремным местам?       Вопрос был задан из чистого любопытства.       — Это весело! — рассмеялся Гоголь. — Когда я делаю то, что делать нельзя, я чувствую себя свободным!       Дазай думал спросить, в чем эта свобода заключается, но в конце коридора появился Сигма, стремительно к ним приближающийся. Дазай бросил на Гоголя предупреждающий взгляд. Сигма не должен был узнать об их планах. Никто не должен был.       Прозвеневший звонок избавил Дазая от необходимости объясняться перед Сигмой. Он заметил, что Сигма что-то заподозрил, но это решил оставить это на совести Гоголя. Пускай сам придумывает, почему пропадет из дома на пару часов вечером.       Сразу после уроков Дазай еще раз напомнил Гоголю об их договоренности и поспешил к себе. Оде он сказал:       — Мы сегодня с Гоголем договорились погулять.       — Куда на этот раз?       Наивно было полагать, что Ода не подумает о том, что вдвоем они могут найти очередные неприятности на свою задницу.       — Да так, — пожал плечами Дазай, доедая суп, приготовленный на обед, — просто погуляем по городу.       — Почему без Сигмы?       — Он… он не понял тему по алгебре и хочет разобраться, — на ходу придумал Дазай.       — Сегодня же пятница, впереди два выходных, — сделал вполне резонное замечание Ода.       Дазай планировал сказать, что Сигма просто не хочет или вроде того, но Ода не стал требовать от него ни объяснений, ни оправданий.       — Будьте осторожны и не делайте глупостей, — попросил он, закрыв эту тему.       Поднявшись в свою комнату, Дазай взял ноутбук и принялся искать информацию о том, что такое скотомогильник. Место для долговременного захоронения трупов сельскохозяйственных и домашних животных, павших от эпизоотии или забитых в порядке предупреждения ее распространения — гласило определение, от которого понятнее не стало. Фотографии, появившиеся по запросу, то ли воодушевляли и интриговали, то ли наоборот напрягали и отталкивали. На экране появилось множество фотографий костей животных, просто лежащих на земле. Дазай удивился. Разве их не должны закапывать? Хотя… это же Россия.       Обзаведясь примерным представлением о том, куда они с Гоголем пойдут, Дазай принялся ждать и планировать «нападение». Точнее, он составлял план о том, как заставить Николая говорить. На случай, если попытка напугать его не сработает, Дазай раздобыл на кухне небольшую бутылку коньяка. Да, Гоголь не захотел приходить к нему домой, чтобы выпить, но, быть может, когда они окажутся в лесу, его мнение поменяется.       Из дома Дазай вышел в начале пятого. Было еще слишком рано, но ему откровенно наскучило ожидание. Шел он нарочно медленно и выкурил по дороге две сигареты, но все равно пришел к церкви раньше назначенного срока.       Небо было пасмурным, от чего казалось, что стемнеет совсем скоро, хотя до темноты оставалось еще как минимум два часа. Здравый смысл подсказывал Дазаю, что они с Гоголем опять собираются сделать какую-то откровенную глупость, но Дазай его не слушал. Теперь эта глупость, по крайней мере, имела смысл. Очень спорный, но все же смысл.       Подходить к церкви Дазаю не хотелось, но когда часы показали пять вечера, а Гоголь так и не объявился, он зачем-то сделал это. Дверь, как и в первый день, когда он здесь побывал, оказалась не заперта. Внутри ничего не было, зато горели свечи. А раз так, то должен был быть человек, который их зажигает.       Гоголь сказал, что священника сейчас нет в городе. Дазай не знал верить ему или нет, но зажженные свечи свидетельствовали о том, что кто-то заботится о церкви. Возможно есть какая-нибудь монахиня или этим занимается Федор, или его мать.       Тяжелый запах ладана, стоящий в церкви, как-то странно влиял на голову. Очень скоро Дазаю начало казаться, что его мысли путаются. Чувство это ему не понравилось, и он поспешил выйти обратно на улицу.       Гоголь опоздал на пятнадцать минут, но никаких угрызений совести по этому поводу не испытывал.       — Ну наконец-то, — не пытаясь скрыть свою раздраженность, пробормотал Дазай, завидев Гоголя, медленно бредущего по тропинке.       — Наконец-то! — подтвердил Николай, но с радостной интонацией. — Наконец-то я туда схожу! Пошли быстрее!       Дазай кивнул и вместе с Гоголем отправился в сторону кладбища, миновав церковь. Небо стало еще темнее. По спине пробежал холодок, а в горло вцепились когтистые лапы нехорошего предчувствия. Наверное, не стоило его игнорировать, но Дазай проигнорировал.