Вечная печаль

      Тропинка терялась среди деревьев. Дазай уже был здесь однажды, но обстановка казалась совершенно чужой и непривычной, особенно после того, как кладбище осталось позади. В лесу было темнее, чем в городе, стояла непривычная тишина. Дазай даже начал сожалеть о том, что не перенес увлекательное приключение на утро. Но, успокоив себя тем, что больше часа они с Гоголем в лесу точно не пробудут, пошел дальше.       Наконец посреди дорожки возникла заветная табличка, извещающая о том, что проход воспрещен. Гоголь улыбнулся с предвкушением и уверенно обогнул ее.       — Почему ты раньше сюда не сходил, раз тебе нравятся всякие жуткие места? — поинтересовался Дазай.       — Говорил же, что не хочу идти мимо чертовой церкви.       «Чертова церковь» — прозвучало весьма иронично.       — И что же изменилось сегодня?       — Я бы убежал, пока тебя убивают, — усмехнулся Гоголь.       — Кто должен был меня убить?       Николай не ответил.       Еще какое-то время пейзаж не менялся. Тропинка виляла между деревьев, уходя в непонятную даль. Лишь через метров тридцать возник проволочный забор, перелезть через который было совсем не трудно хотя бы потому, что он был невысокий. А еще потому, что Дазай давно научился это делать.       На заборе висела табличка, дублирующая ту, что торчала прямо посреди тропинки. Присмотревшись, Дазай заметил нечто, напоминающее те картинки, что он нашел в интернете. На огороженной территории лежали кости животных (скорее всего коров), просто сваленные в кучу. По спине пробежали мурашки, но одновременно с ними появилось предвкушение и желание подойти поближе.       Сначала Дазай перебросил сумку через забор (перебросил аккуратно, потому что там лежала бутылка коньяка), потом он ловко вцепился пальцами в металлическую проволоку и перебрался на ту сторону. Гоголь так и остался стоять на месте, глядя на Дазая с недоумением.       — На физру надо было ходить, — с некоторой издевкой произнес он и, подобрав сумку, пошел дальше, не став смущать Гоголя насмешками над его неуклюжими попытками перебраться через забор.       Подойдя ближе к костям, Дазай инстинктивно задержал дыхание. Но потом снова начал дышать. Он соврал бы, сказав, что картина не произвела не него впечатления. Огромное множество костей, просто лежащих на земле, создавали ощущение сюрреализма и наталкивали на мысли о том, что все однажды закончится. Дазай внимательно рассматривал острые ребра и черепа, думая о том, насколько же ироничен тот факт, что существование любого живого существа в конце концов обернется этим. Костями и призрачными воспоминаниями об ушедшей жизни.       Но если человека кремировать, то не останется даже этого. Так забавно и пугающе одновременно. Однако Дазаю именно этого и хотелось. Хотелось, чтобы не осталось никаких свидетельств его существования. Это почти то же самое, что никогда не рождаться. Только вот никогда не рождаться и умереть — это разные вещи.       — Ну и жуть, — пробормотал Гоголь, подойдя ближе.       Дазай мысленно похвалил его за то, что он все-таки перелез через забор и обернулся. В руках Гоголь расстроено вертел красный помпон, видимо, оторвавшийся от резинки для волос. Николай засунул его в карман и хмуро скривил губы.       Дазай сделал несколько шагов вперед, наступая на некоторые кости. Они хрустели под ногами. Заприметив череп с рогами, скорее всего, принадлежащий быку, Дазай потянулся к нему и взял его в руки. Череп оказался тяжелее, чем он ожидал. Кость была гладкой и холодной. Прикасаясь к ней, Дазаю на миг показалось, что он прикасается к самой смерти.       — Бу! — вскрикнул Дазай, резко развернувшись к Гоголю и сунув череп ему чуть ли не в лицо.       Николай вздрогнул, но потом рассмеялся. Он уверенно пнул кости ногами, словно желая продемонстрировать, что ни капли не боится и довольно сказал:       — Тут просто охуенно!       Дазай сильно сомневался, что данное определение подходит, но возразить ничего не успел. Гоголь в припрыжку убежал куда-то и, спустя минуты две, возник с противоположной от кучи костей стороны. Дазай все также держал череп, внимательно всматриваясь в пустые глазницы.       — Не боишься разгневать призраков? — поинтересовался Дазай.       — Боюсь-боюсь, — усмехнулся Гоголь, опять пиная кости.       На улице вдруг ощутимо похолодало. Пора было заканчивать тратить время на глупости и переходить к реализации плана. Он хотел положить череп на место, но почему-то оказался не в состоянии это сделать. Долго, еще минут пять, Дазай продолжал держать его. Понадобилось приложить усилия, чтобы вернуть череп обратно на землю.       — Откуда тут взялся скотомогильник? — спросил Дазай, когда Гоголь прекратил расхаживать туда-сюда.       — В позапрошлом году на какой-то ферме передохли все коровы, вот их и вывезли сюда, — дал Николай вполне логичный ответ.       Дазаю захотелось помыть руки. Он мечтал умереть, но не от сибирской язвы. Вспомнив о бутылке коньяка, Дазай вытащил ее из сумки, открутил крышку и вылил немного янтарной жидкости на руки. А потом, совсем не смущаясь, что только что трогал горлышко грязными пальцами, сделал несколько глотков.       — Будешь? — спросил он, протянув Гоголю бутылку.       — Ты хитрец. Не удалось затащить меня к себе домой, чтобы выпить, так ты решил бухло сюда принести? — покачал головой Гоголь, но бутылку взял.       К губам он поднес ее только после того, как тщательно протер горлышко рукавом куртки.       — Говори, что задумал, — угрожающе потребовал Николай. — Не считай меня за дурака, я знаю, что ты не просто так все это затеял.       За дурака Дазай его не считал, но все равно продолжил настаивать на своем.       — Думал наладить наши отношения. Знаешь ли, я тут недавно понял, что дружба — это замечательно.       — Сигма с тобой дружит, потому что он тупой и нихуя не понимает, — сказал Гоголь, сделав еще несколько глотков, — но я, в отличии от него, вижу, что ты не тот, кем кажешься. Подозрительный японец, неожиданно появившийся в самой жопе России, потому что его дядя, такой же подозрительный японец, тоже живет здесь. Что с тобой не так, Дазай Осаму?       Раз Гоголь не знает, что Ода — не дядя Дазая, значит Достоевский ничего ему не рассказал. Это обнадеживало.       Стало еще темнее, причем резко. Дазай поднял голову, обнаружив, что небо застилает плотное черное облако. В эту же секунду яркая вспышка молнии осветила все вокруг. Она попала в землю где-то совсем неподалеку. Раскат грома раздался сразу после вспышки и был оглушительным. Дазаю показалось, что его ударили по голове чем-то очень тяжелым.       Гроза в конце сентября? Странно. Хотя, возможно, она возникла вследствие того, что последние пару дней выдались непривычно теплыми.       За первой молнией вспыхнула вторая.       — Надо уходить, пока дождь не пошел, — сказал Дазай, удобно избежав ответа на неудобный вопрос.       В том, что дождь пойдет, Дазай не сомневался. Воздух наполнился едким запахом озона и сырости. Однако отказываться от своего плана Дазай не собирался.       В противоположной стороне от места, где они перелезли забор, имелись открытые ворота. Сразу за ними начиналась дорога, давно заросшая травой и мелкими кустами. Закономерно, что она тут имелась, ведь трупы животных сюда должны были как-то привезти. Дорога наверняка выходила в город, но проверять так ли это, Дазаю не хотелось. Ему нужно было вернуться на ту тропинку, по которой они пришли. А еще ему нужно было заманить Гоголя в ловушку.       — Идем, — сказал Дазай.       Он искренне обрадовался тому, что Николай не стал спросить и пререкаться.       Чтобы вернуться на тропинку, нужно было всего-то обойти забор по периметру, но Дазай намеренно свернул в лес. В этом его план и заключался. Он не был уверен на сто процентов, но подозревал, что Гоголь испугается, вдруг обнаружив, что они заблудились. Заблудиться по-настоящему Дазай не опасался, будучи уверенным в том, что контролирует ситуацию. Лес постепенно переходил в горы, то есть, чтобы вернуться в город, достаточно было спуститься вниз. На то, что вокруг скотомогильника местность подозрительно ровная, Дазай намеренно не стал обращать внимание.       Согласно плану, Дазай хотел променять спасение Гоголя на информацию. Он признавал, что план так себе, но лучше, чем ничего. О том, что, когда все закончится, их отношения с Николаем станут еще хуже, Дазай тоже не думал. Он верил, что сможет выкрутиться.       Гоголь дураком не был, но он ничего не заподозрил, слепо последовав за Дазаем. Последний догадывался, что Николаю страшно, пусть он и скрывал это излишне умело. Ему и самому, если честно, было не по себе.       В лесу стояла гробовая тишина, иногда нарушаемая оглушительными раскатами грома. Сама природа указывала на приближение некой незримой опасности.       Пробираться сквозь кусты в полумраке было совсем неприятно. Острые ветки царапали кожу, ноги постоянно проваливались в какие-то ямы. Дазаю все это откровенно надоело, и он остановился. Он и не планировал далеко уходить, ему нужно было лишь создать видимость того, что они заблудились.       — Где тропинка? — настороженно спросил он, растерянно оглядываясь по сторонам.       — Что? — с такой же растерянностью, только неподдельной, переспросил Гоголь. — Не говори, что…       — Мы заблудились, — закончил Дазай.       Вспыхнула молния, вместе с ней в глазах Гоголя вспыхнул гнев. Дазай думал успокоить его, сказав, что они не могли отойти слишком далеко, а потом уверенно заявить, что, на самом деле, знает, как выбраться, и потребовать ответ на один вопрос. Вопрос о том, что же все-таки произошло между ним и Достоевским в прошлом.       Существовала огромная вероятность, что Гоголь не станет отвечать, что пошлет его нахуй и сам додумается, как выбраться из леса. Однако произошло то, из-за чего план Дазая потерпел сокрушительное поражение. Николай начал судорожно вертеть головой, после воскликнув:       — Тропинка!       Его палец указывал куда-то в сторону. Присмотревшись, Дазай действительно увидел там заросшую травой тропинку, только вот эта была не та, по которой они пришли сюда. Остановить Николая он не успел, тот сорвался с места и побежал. Гневно выдохнув, Дазай бросился за ним, потому что ничего другого ему не оставалось.       Гоголь на физкультуру не ходил, но, надо отдать ему должное, бегал быстро. В какой-то момент Дазай потерял его из виду и даже успел испугаться тому, что они сейчас реально заблудиться вечером в лесу во время грозы. Однако повезло. Он нагнал Гоголя, обнаружив его стоящим совершенно неподвижно.       Тропинка привела их к поляне, на которой стоял дом. Или, скорее, очень старая деревянная хижина.       — Вот так сюрприз, — произнес Дазай.       На лицо упали первые капли дождя, грозящегося вот-вот превратиться в ливень. Это было плохо, очень плохо.       Дазай уверенным шагом направился к хижине. Судя по ее виду, в ней никто не жил уже очень давно (если вообще когда-либо жил). И все же трава у двери была вытоптана. Возможно, кто-то здесь появлялся периодически. Дазай ощутил отголоски присутствия чего-то зловещего. Но его это не остановило, он постучал в дверь.       Постучал только для вида. Дазай знал, что ему не откроют хотя бы потому, что с наружной стороны двери висел ржавый амбарный замок. Прямо сейчас в доме явно никого не было. Зато был дождь, становящийся все сильнее и сильнее. Дазай дернул замок, с горечью понимая, что заколкой его не открыть.       Впрочем, ответ на вопрос, как попасть внутрь, пришел очень быстро. Стекло в одном из окон было разбито. Из рамы торчали его острые осколки, но ничто не мешало просунуть руку внутрь и повернуть ручку.       Гоголь, до этого неподвижно стоящий на одном месте, подошел ближе. Он зачем-то дотронулся кончиками пальцев до края разбитого стекла, а потом ими же прикоснулся к шраму, пересекающему правый глаз. Он сделал это будто бы инстинктивно, но Дазай четко запомнил его жест.       Стоило Дазаю распахнуть окно, как дождь стал ливнем. Он первым забрался внутрь, не желая мокнуть, а вот Гоголь стоял снаружи, пока Дазай не приказал ему:       — Лезь сюда.       Оказавшись внутри, Гоголь едва слышно прошептал:       — Я был здесь?       — Что? — переспросил Дазай.       — Ничего.       В доме было еще темнее, чем на улице. Дазай заметил, что на потолке висит лампочка, но, когда он нашел выключатель и щелкнул им, ничего не произошло. Пришлось включить фонарик на телефоне, чтобы лучше рассмотреть хижину. Тогда же он проверил, есть ли связь. Ее отсутствие, впрочем, Дазая не сильно обеспокоило, все равно он не собирался никому звонить. Конечно, было бы неплохо иметь хотя бы карту, чтобы понять, как вернуться в город, но Дазай полагал, что и без нее справится.       В комнате, куда они залезли через окно, ничего не было, кроме печи. Миновав дверной проем, дверь в котором отсутствовала, Дазай оказался в точно такой же абсолютно пустой комнате. В ней не было мебели, не было даже обоев или каких-нибудь настенный часов. Только голые стены и деревянный пол. В нем Дазай позже обнаружил люк, наверное, ведущий в погреб, но проверять не стал.       От следующей комнаты Дазай ожидал чего-то подобного, однако, его ожидания оказались ошибочными. В последней комнате имелась мебель: узкая металлическая кровать с грязным матрасом и стол, стоящий напротив. Но озадачило Дазая не само наличие мебели. Первым делом он направил фонарик на матрас. На нем были коричневатые разводы, подозрительно сильно напоминающие кровь. У изголовья кровати на матрасе виднелись следы от царапин, будто бы оставленных ногтями. А на самом изголовье висела веревка и толстый кожаный ремень с тяжелой пряжкой.       Дазая передернуло. Он не хотел мокнуть под дождем, но и пережидать его в месте, напоминающем какую-то жуткую пыточную, он желания не испытывал.       И все бы ничего, но в голову Дазая закрались некоторые подозрения, и он вдруг понял, что дышать стало труднее.       Развернувшись, Дазай направил луч света на стол. На нем лежала старая видеокассета, такая, какие уже давно не используют. Стол был покрыт толстым слоем пыли, но на самой кассете пыли было меньше. В углу комнаты стояли какие-то металлические палки, в которых позже Дазай опознал штатив.       — Пиздец, — пробормотал Гоголь, возникший в комнате. — Похоже, здесь какой-то маньяк разделывал своих жертв.       — Скорее, тут снимали порнуху, — невесело усмехнулся Дазай, взяв кассету.       Повертев ее в руках, он засунул ее в сумку. Здравый смысл кричал о том, что лучше ничего отсюда не брать, лучше убежать, намокнуть под дождем и заблудиться в лесу, лишь бы не оставаться тут. Как только Дазай опустил кассету в сумку, за окном вспыхнула очередная молния.       Дазай достал коньяк и сделал пару глотков, чувствуя в этом острую потребность. Из жуткой комнаты он вышел, кровавые разводы на матрасе вызывали тошноту и мурашки.       На Гоголя Дазай смотрел с подозрением. Николай притих и насторожился, если присмотреться, можно было заметить, что его руки дрожат. Но дело не в этом, у Дазая из головы не выходило другое.       — Ты сказал, что был здесь, — произнес он, услышав в ответ эхо, которое возникло несмотря на шум дождя.       — Чего? — возмутился Гоголь так, будто его обидели. — Я такого не говорил!       — Нет, ты сказал, — возразил Дазай. — Ну либо спросил. Сразу, как только мы сюда залезли.       — Хуйню не неси.       Дазай сделал еще пару глотков и протянул бутылку Николаю. Коньяк позволил немного расслабиться, но не более того. В голове у Дазая была каша, что ему совсем не свойственно. Слишком много всего произошло сразу: эта пугающая хижина в лесу, странное утверждение (или вопрос) Гоголя.       Николай, кажется, больше всего на свете желая избавиться от нервного напряжения, с количеством выпитого за раз явно перебрал, но Дазай не был против. Он все еще рассчитывал побеседовать несмотря на то, что первоначальный план не сработал.       Дождавшись, когда взгляд Гоголя станет более туманным и менее трезвым, Дазай спросил:       — Правда, что ты не помнишь свое детство?       — Что еще тебе трехлетний придурок выболтал? — злобно поинтересовался Николай.       — Сигма тут ни при чем, — слукавил Дазай, надеясь, что опьяненных разум Гоголя не обнаружит логическую дыру в этом утверждении. — Но еще я знаю, что с тобой и Достоевским что-то случилось, когда вы были детьми. И я спрошу напрямую — это связано с этим местом?       Было слишком много вещей, наталкивающих на мысли о подобном. Например, странная реакция Достоевского, когда они дошли до таблички посреди тропинки. Кажется, он испугался, и испугался он явно не перспективы случайно набрести на скотомогильник. Что если?..       Нет. Еще слишком рано делать выводы. Но что-то Дазаю подсказывало, что хижина в лесу имеет прямое отношение ко всему происходящему, и от этого становилось почти физически плохо. Дазай чувствовал, что немного паникует, но паниковать он себе запретил.       — Да хватит хуйню нести, серьезно! — взбесился Гоголь. — Что тебе надо от Феди? Только попробуй забрать его у меня!       — Достоевский — не какая-нибудь вещь, которую можно взять или забрать, — пожал плечами Дазай, вернув себе бутылку коньяка, которого в ней уже почти не осталось.       — Он мой! — еще сильнее повысил голос Николай. — Я убью его, ясно тебе?!       — Ты хотел сказать «люблю»? — переспросил Дазай.       — А разве это не одно и то же? — Гоголь улыбнулся, улыбнулся абсолютно безумно. — Я должен убить Федю, потому что я люблю его. Нам так будет лучше, я обрету свободу от того, что чувствую, а ему больше не придется страдать. Это… это…       Теперь Гоголь не просто безумно улыбался, а начал безумно смеяться. Он вцепился пальцами в свои волосы так, словно его голова вот-вот взорваться. Смеялся он долго, Дазай оказался близко к тому, чтобы предпринять попытку его успокоить. Однако Николай успокоился сам. Он медленно выдохнул и откинул голову назад.       — У тебя бывало такое, что в голове просто есть какие-то мысли, но ты толком не знаешь, откуда они взялись? — хриплым и совершенно спокойным голосом спросил он.       Да, бывало. Мысли о самоубийстве появлялись именно так.       — Я правда не помню свое детство, — вдруг заявил Гоголь, не дождавшись ответа на свой вопрос. — Моя матушка говорит, что я был ненормальным, — он усмехнулся, — но потом это прошло. Она говорит, что демоны ушли.       — Демоны?       — Ты глухой или безмозглый?! — спокойствие вновь покинуло Гоголя, и он опять начал кричать. — Я. НЕ. ПОМНЮ!!! Я только Федю помню, он меня спас, — губы Николая изогнулись в блаженной улыбке.       — Спас от чего?       — Отъебись, заебал со своими вопросами! Я не знаю!!!       Гоголь силой вырвал бутылку из рук Дазая и бросился к люку погреба. Открыв его, Николай спустился вниз, показывая, что разговаривать больше не намерен. Дазай жалел лишь о коньяке. Гоголю явно не следовало больше пить. Уже во второй раз выяснилось, что алкоголь очень плохо на него влияет. Однако, Дазай понимал, что дело не только в выпивке. С Гоголем правда было что-то не так и, возможно, причиной его ненормальности было какое-то травмирующее событие, произошедшее в детстве. Или события.       Гоголь выключил фонарик на телефоне, от чего вход в погреб стал казаться кромешной бездной. Глядя на него, Дазай заметил еще одну странную деталь — на люке было крепление для замка. То есть, его можно было запереть снаружи.       Дазай вернулся в комнату с кроватью, посветил фонариком на матрас. Он бы не хотел этого замечать, но он заметил. Заметил прямой черный волос.       То ли все стало ясно, то ли ясно не было вообще ничего. Дазай знал, что Достоевский боится своего отца, Дазай нашел эту хижину, Дазай мог связать всю информацию в единую картину. Отец Достоевского делал с Федором (возможно, не только с ним) что-то ужасное. Скорее всего, он делал это здесь. Возможно, он…       Сумка с кассетой начала казаться тяжелой. Дазай запустил в нее пальцы и коснулся их кончиками ребристой пластмассовой поверхности. Возможно, кассета даст больше ответов. Дазай, правда, не знал, где ее можно посмотреть, но прямо сейчас эта проблема виделась совершенно незначительной.       Дазай запретил себе строить догадки. Даже если они верны, они не отвечали на главный вопрос. Что делать дальше?       А еще они могли быть ошибочными. Этот дом в лесу мог не иметь никакого отношения ни к Достоевскому, ни к его отцу, а черный волос на кровати мог принадлежать кому угодно.       Дазай ушел в другую комнату, ту, где была печь, потому что ему было необходимо успокоиться. Он не сразу обнаружил, что сердце бьется слишком рвано, а дыхание сбилось, но все же обнаружил. Дазай прислонился спиной к стене и медленно сполз на пол. Из-за выпитого алкоголя в голове стоял шум.       Мысли о том, что это место имеет какое-то отношение ко всему, что происходит с Федором, отзывалось резкой болью в груди, понять которую Дазаю было очень непросто.       Молнии стали сверкать реже, а после и вовсе исчезли. Дождь тоже пошел на спад, и небо стало чуть светлее. Осознание того, что из леса нужно выбраться до темноты, заставило Дазая взять себя в руки и начать действовать.       У него была идея оставить Гоголя тут, но он был не настолько жесток и бессердечен. Поэтому он позвал Николая, но тот никаких признаков жизни не подавал, поэтому Дазаю пришлось заглянуть в погреб. Какого же было его удивление, когда Гоголя он там не обнаружил. Дазай нехотя спрыгнул в погреб и посветил фонариком по углам. На сырой земле, заменяющей пол, валялась пустая бутылка. Николая нигде не было.       Дазай по любому услышал бы, если бы Гоголь вылез из погреба. Но он же не мог просто исчезнуть?       — Ты где? — громко спросил Дазай.       Ему показалось, что он слышит чье-то тяжелое дыхание. И уже после Дазай обнаружил, что возле стены, выложенной кирпичом, есть проход, настолько узкий, что в него можно было протиснуться лишь боком. Так Дазай и поступил.       Помещение, где он оказался, было настолько маленьким и тесным, что там едва ли получалось уместиться вдвоем. Воздух был сырым и тяжелым, пахло плесенью и сырой землей. Самое пугающее то, что к одной из кирпичных стен была приделана ржавая цепь, заканчивающаяся металлическим кольцом, из которого торчал такой же ржавый замок. Цепь больше подходила для того, чтобы приковать человека за руку или ногу, но, наверное, ее можно было надеть и на шею.       «Я не люблю темноту и замкнутые пространства», — прозвучала у Дазая в голове фраза, сказанная голосом Достоевского.       Гоголь сидел на коленях и царапал землю ногтями, будто пытаясь выкопать что-то. Его лицо блестело от пота, а щеки — от слез.       — Призрак, — невнятно пробормотал он. — Ее призрак еще здесь.       — Посмотри на меня, — твердо потребовал Дазай.       Гоголь резко подскочил, сильно ударяясь головой об низкий потолок, и вцепился грязными пальцами в воротник плаща Дазая.       — Если ты заберешь его у меня, тебе придется сделать то, чего мне не удалось. Избавь его от страданий. Прошу.       Слезы потекли по щекам Николая с новой силой.       — О чем ты?       — Я… я не знаю! Я не хочу знать! Я хочу домой, просто… блять! Уведи меня отсюда, сейчас же!       Дазай оторвал руки Гоголя от своего воротника и, крепко сжав его запястье, потащил за собой. Отпустил только два раза: когда они вылазили из погреба и когда нужно было перебраться через оконную раму, и больше никогда.       Из хижины они убрались слишком быстро, о чем Дазай в последствии пожалел. Нужно было забрать пустую бутылку из погреба и закрыть за собой окно. Хотя, если хозяин объявится, исчезнувшая кассета все равно даст ему понять, что в его доме были непрошенные гости.       Гоголь был слишком пьян и еще больше напуган, Дазаю не хотелось ненароком потерять его в лесу, поэтому он отпустил руку Николая только тогда, когда они дошли до церкви.       Возвращаясь обратно, Дазай не особо думал, доверившись внутреннему чутью. И оно не подвело. От поляны с хижиной нужно было пройти по дорожке прямо, потом свернуть в кусты, добраться до скотомогильника, обогнуть забор и выйти на тропинку, ведущую к кладбищу и церкви. Ничего сложного. Однако, как оказалось, хижина находилась намного дальше от скотомогильника, чем Дазаю сперва показалось.       Дождь прекратился, превратив землю под ногами в грязь. Ботинки наверняка потом будут трудно отмыть, но пока Дазая это мало заботило. Воздух после грозы был свежим и прохладным, но собраться с мыслями не помогал. Жаль, только что требовалось Дазаю именно это.       Он не знал, что делать. Отчасти ему хотелось бросить Гоголя возле церкви, отыскать Достоевского, силой затащить его в хижину и спросить о том, что это все, черт возьми, значит, чтобы… чтобы что?       Еще можно было позвонить в полицию, но этот вариант Дазай даже не рассматривал. Он был наслышан от Оды о том, как работает полиция в России. Самому Оде, к слову, тоже можно было рассказать о пугающей находке, но такой вариант почему-то напрягал Дазая еще больше, чем обращение в полицию. Нет, он и сам со всем разберется, для начала, например, он посмотрит кассету.       Точно! Кассета. С этого и нужно начинать.       Когда Дазай и Гоголь оказались в городе, Дазай выпустил чужую руку из своей. Николай плохо стоял на ногах, покачиваясь из стороны в сторону. В таком состоянии домой ему явно лучше было не приходить. В теории, Дазай мог бы взять Гоголя к себе и разрешить ему остаться там до тех пор, пока он не протрезвеет. Наверное, так бы он и поступил, но его мысли были заняты другим.       — Где достать видеомагнитофон? — просил он, не особо рассчитывая на то, что Гоголь ответит.       — Д-для дисков типа? — запинаясь, спросил Николай.       Теперь он вел себя как обычный пьяный человек. Он больше не казался напуганным, шокированным или сходящим с ума, но Дазай не знал, стоит ли этому радоваться.       — Для VHS-кассет, — пояснил Дазай, немного злясь, ведь Гоголь должен был видеть ту самую кассету.       — А… Да, в моем тайнике есть. Н-надо туда идти.       — Тайнике?       — П… п-пустующий дом.       Разбираться с тем, что Гоголь, кажется, присвоил себе чей-то дом, Дазай пока не планировал, просто позволив Николаю привести их туда. Привести с переменным успехом, ведь Гоголь постоянно норовил споткнуться о собственную ногу. И все же у них получилось добраться до места назначения.       Это оказался обычный деревянный дом, расположенный недалеко от побережья. Если он и был заброшен, то забросили его совсем недавно. Гоголь толкнул калитку и подошел к двери, нагнулся и отодвинул коврик, но, достать из-под него ключ у него сил не хватило. Его сил хватило только на то, чтобы добежать до ближайших кустов, где его стошнило.       Дазай сам открыл дверь и зашел внутрь. В прихожей стоял дизельный электрогенератор. Дазай усмехнулся. Заброшенный дом отключили от сети, но Гоголь, кажется, нашел способ обеспечить свой тайник электричеством. Неплохо.       У Дазая ушло несколько минут на то, чтобы разобраться с тем, как завести генератор. После он проследил за тем, чтобы Гоголь точно зашел в дом, а не откинулся прямо в кустах. Николай, оказавшись внутри, тут же лег на диван и закрыл глаза. С ним Дазай решил разобраться потом.       Заветный видеомагнитофон он обнаружил в одной из комнат. Он стоял рядом с древним толстым телевизором. Удивительно, но все это оказалось рабочим, пусть Дазаю и пришлось помучаться.       Дрожащей рукой он вставил кассету и нажал на нужную кнопку. Сердце замерло, дыхание сбилось. На экране возникли помехи, сопровождаемые белым шумом, а потом появилось изображение. Камера снимала ту самую комнату с кроватью, но в ней никого не было. Перед объективом мелькнула чья-то рука, явно мужская. На мизинце было золотое кольцо-печатка. Рука исчезла и… запись оборвалась. Снова помехи и белый шум.       Дазай попробовал запустить кассету еще раз. Пробовал перематывать. Однако это ничего не дало. Либо кассета оказалась сломана, либо на ней действительно ничего не было, кроме фрагмента видео с рукой. И все же кое-что имелось. Информация, которую можно было считать важной.       В видео в нижнем правом углу была дата. Этот год. Четвертое сентября. Тот самый день, когда Дазай проследил за Гоголем и Достоевским. Тот самый день, после которого Федор пришел в школу с разбитой губой и синяками на шее.