Вечная печаль

      Сигма совсем не мог сосредоточиться на словах учителя. Для него они превратились в какой-то неразборчивый фоновый шум. Надписи на доске стали извивающимися узорами. Сигма попытался глубоко вздохнуть и взять себя в руки, но ничего не вышло. Паника уже давно подступила к горлу и совсем не желала его отпускать.       Шел только первый урок, и Сигма понятия не имел, как продержаться до конца школьного дня. Ему казалось, что если он встанет со стула, то у него закружится голова или ему просто станет плохо. И причиной всему уже упомянутая паника.       Сигма плохо себя чувствовал с того самого дня, когда празднование его дня рождения обернулось катастрофой. Он очень переживал за Гоголя. Да и за остальных тоже. Едва ли он мог не переживать. В голове все еще звучал голос Николая, произносящий то ужасное признание. Хотел бы Сигма вдруг узнать, что это была лишь пьяная выдумка, бред, придуманный без всякой цели, но он почему-то знал, что это чистая правда. Все, что Гоголь рассказал о том, что священник делал с ним, Федором и другими детьми, произошло на самом деле. Сигма это чувствовал, и ему было страшно.       Когда в понедельник Достоевский не пришел в школу, Сигма стал волноваться за него особенно сильно. И вот уже шла среда, а Федор на уроках по-прежнему не появлялся. К тому же Дазай куда-то пропал, от чего тревога Сигмы достигла небывалых высот.       Вчера Дазай рано ушел из школы, и больше на связь не выходил. Сигма весь вечер пытался до него дозвониться, не выпуская телефон из рук, но все его попытки оборачивались короткими гудками или пресловутым механическим голосом, говорящим: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Воображение Сигмы рисовало самые ужасные вещи. Он представлял, как Дазай заблудился в темном лесу и стал жертвой диких зверей или утонул в море, или самый ужасный вариант — наложил на себя руки. Сигма пытался выгнать эти жуткие образы из головы, но они отказывались уходить.       Особенно плохо Сигме становилось из-за того, что Гоголь с ним не разговаривал. На любые вопросы он отвечал либо странными нечитаемыми жестами, либо не отвечал вовсе. Однако Сигма не сдавался, раз за разом продолжая пытаться с ним поговорить. Он просил рассказать о том, что происходит, миллиард раз повторил, что он не зол и не обижен на Гоголя из-за того, что он сделал с ним тем вечером. Но Николай будто бы не слышал его. Сигме от этого становилось настолько больно и тревожно, что он был готов рвать на себе волосы.       Третий день, проведенный в постоянном стрессе, грозился стать для него последней каплей. Сигма понимал, что не выдерживает, только вот ничего не мог с этим сделать. Разве что продолжать пытаться дальше добиться хоть чего-нибудь. И он продолжил.       Прозвенел звонок с урока. В школе оставалось провести еще каких-то пять часов, но время для Сигмы стало чем-то настолько эфемерным и неопределенным, что он даже не мог сказать, сколько будут длиться эти пять часов (хотя ответ был в самом вопросе). Выйдя на коридор, он бросил сумку на подоконник и вытащил телефон из кармана, вновь пытаясь дозвониться до Дазая. Опять тщетно.       Гоголь вышел из кабинета немного позже. Учитель попросил его задержаться, наверное, опять пытался донести до него необходимость выполнения домашних заданий или ругал за отвратительные оценки, напоминая о том, что близится конец четверти. Николая, впрочем, это вряд ли волновало. Он появился на коридоре с совершенно равнодушным лицом и стал возле подоконника, прислонившись к нему спиной.       — Коля…       Сигма глубоко вздохнул, дрожащей рукой откинув длинные пряди за плечи.       — Мы должны найти Федю и Дазая.       Он повторял эту фразу настолько часто, что она перестала иметь для него значение. Для Гоголя она, кажется, тоже ничего не означала. Он лишь бросил в сторону Сигмы совершенно бесчувственный взгляд и вновь уставился в стену. Желая хоть как-то привлечь к себе его внимание, Сигма отчаянно схватил Гоголя за руку.       — Коля! Неужели ты не видишь, что происходит что-то плохое?       — И что? — Гоголь пожал плечами, демонстративно отвернувшись.       Сигма отказывался верить в то, что ему все равно на друзей. Он знал, что Николай просто запутался в себе и собственных чувствах. Знал он и то, что Гоголь по-прежнему винит себя за то, как поступил с Сигмой, но Сигма, к сожалению, уже давно перестал понимать, как убедить его в том, что он ни в чем не виноват. Каждая новая попытка оказывалась такой же провальной, как и предыдущая.       — Мы должны что-то сделать! Я не знаю, почему Дазай не берет трубку, не знаю, где сейчас Федя и… Давай пойдем к ним домой!       Идея была не новой. Сигма еще вчера решил, что сходит и к Федору, и к Дазаю после того, как Дазай выпытал у него адрес Достоевского. Вариант казался самым логичным, но не сказать, что простым. Сигма переживал насчет того, как родители его друзей воспримут его внезапный визит. Если к Дазаю он еще мог пойти, понимая, что Ода не рассердиться из-за его появления на своем пороге, то идти домой к Достоевскому он откровенно боялся. Помнил слова Федора о том, что никто из его одноклассников никогда не должен видеться с его отцом.       Сигма терпел до последнего, но теперь осознал, что отправиться искать Достоевского и Дазая — единственный оставшийся вариант. Конечно, он хотел бы сделать это вместе с Гоголем, вдвоем ведь не так страшно, но даже если Николай откажется, Сигма все равно пойдет, он решил твердо и окончательно.       Будь Сигма чуть менее робким, он бы ушел со школы прямо сейчас, но мысль о том, чтобы прогулять уроки вызывала у него отторжение. К тому же он не мог оставить Гоголя одного, это было бы слишком жестоко, по его мнению. Поэтому Сигма собрал последние силы в кулак и пошел на следующий урок, который стал для него такой же мукой, как и предыдущий.       Завтрак в столовой Сигма проигнорировал, понимая, что съесть все равно ничего не сможет. За завтраком следовал урок русского языка. Его вела их классная руководительница. Она сказала Сигме, что он выглядит неважно и спросила, все ли у него хорошо. Сигма сказал, что не выспался. Это была чистая правда, последние несколько ночей у него не получалось проспать больше трех часов.       Минуло еще три урока, и вот наконец-то школа подошла к концу. К тому моменту Сигма ощущал себя откровенно плохо. Он чувствовал, что если придет домой и ляжет в кровать, то обязательно вырубится, несмотря на бессонницу. Отчасти ему этого хотелось, но отдых казался ему чем-то непозволительным и кощунственным.       — Я иду домой к Дазаю, — объявил Сигма, когда они с Гоголем уже находились в раздевалке. — Я очень хочу, чтобы ты пошел со мной, но… я не заставляю.       Гоголь будто бы его не услышал. Он накинул куртку и, даже не застегнув ее, направился к выходу. Он не подождал Сигму, не обернулся в его сторону. И Сигме от этого было почти физически больно. Хуже становилось только от осознания собственного бессилия. Благо времени на самобичевание у него не имелось. Одевшись, Сигма отправился вслед за Гоголем, продумывая слова, которые скажет Оде, когда тот откроет дверь. Если откроет. Но Сигма старался раньше времени не думать о том, что в доме Дазая может просто никого не оказаться.       Выйдя на улицу, Сигма заметил Гоголя, неподвижно стоящего у забора, огораживающего школьную территорию. Николай выглядел настолько несчастным и потерянным, что сердце Сигмы невольно сжалось. Хотелось просто подойти к нему, обнять крепко-крепко и в очередной раз сказать, что все хорошо. Но Сигма больше не находил в себе сил на это, предполагая, что Гоголь опять его не услышит. Однако Сигма, медленно спустившись с крыльца, все равно подошел к нему.       Погода стояла непривычно солнечная и безветренная, но Сигму это совсем не радовало. За последние несколько дней он лишился всяких поводов для радости, но надежда у него все еще оставалась, поэтому, посмотрев Гоголю в глаза, он заговорил:       — Коля, послушай меня пожалуйста. Я очень устал от того, что ты молчишь. Сколько еще раз мне нужно сказать, что я ни в чем тебя не виню и просто хочу, чтобы все было, как прежде? Десять раз? Сто? Ты только скажи, я все сделаю, только хватит молчать, прошу.       Морально Сигма готовился к худшему, к тому, что Николай опять ничего не сделает, но, кажется, произошло чудо. Взгляд Гоголя сделался более осознанным, он внимательно посмотрел на Сигму, изучая его так, словно видит впервые. Он сделал глубокий вдох и, вроде, даже постарался улыбнуться.       — Зачем тебе это? — поникшим голосом спросил Гоголь.       — Как это зачем?! — изумился Сигма. — Ты мой друг, ты очень важен для меня!       — Хуевый я друг, наверное…       Сигма был готов тут же начать это отрицать, но с его губ не сорвалось ни единого слова. Он вдруг обнаружил где-то глубоко внутри зачатки удовлетворения. Не сказать, что он был рад, но Сигме было приятно то, что Николай начал осознавать свою неправоту. Но это совсем не значит, что Сигма хотел как-либо наказать его и заставить за нее ответить.       — Все, что произошло в тот вечер… было не очень, — признал Сигма, — но это не конец света. Все порой совершают ошибки. Главное, что ты понимаешь, что был не прав. Но я совсем не злюсь. Ты же был пьян и… много всего тогда произошло, но это не повод страдать дальше. Давай оставим эту ситуацию и будем жить, как ни в чем не бывало?       Сперва Сигме было трудно подбирать слова, но после они сами собой начали складываться в предложения. Финал речи прозвучал красиво и трогательно и, надо надеяться, произвел на Николая впечатление.       Гоголю понадобилось время, чтобы все переосмыслить. Он смотрел то на Сигму, то на безоблачное небо, явно пытаясь прийти к какому-то выводу. Заговорил он лишь спустя пару долгих минут.       — Иногда мне кажется, что тебя не существует, — вздохнул Николай.       — Чего? — переспросил Сигма.       — Ты слишком хороший для этого ебаного мира.       Сигма так и не понял, является ли это комплиментом, а Гоголь продолжил:       — Вообще я много думал и… я не хочу, чтобы между нами все заканчивалось так. Хотя, вряд ли что-то может прямо закончиться-закончиться, учитывая то, что мы пока в одном доме живем, но… ты понял. Так-то тебе со мной лучше ничего общего не иметь, но я…       Гоголь замялся, будто не зная, что ему стоит сказать дальше.       — Ты не против? — с надеждой предположил Сигма.       Николай покачал головой, но отрицал он не свое желание, а то, как Сигма в этому относился. Ему казалось, что Гоголь делает ему какое-то одолжение, налаживая их отношения. Николай в очередной раз убедился, что Сигма действительно слишком хорош для этого мира.       — Я хочу этого, — тихо произнес Гоголь. — Хочу, чтобы все было, как раньше. Я… я постараюсь исправиться, обещаю.       Сигма, переполненный счастьем, яркой вспышкой возникшим в душе, кинулся Николаю на шею, крепко его обнимая. Впервые за все эти дни он почувствовал что-то хорошее и светлое. Такие странные, но такие приятные эмоции. Однако Гоголь не позволил обнимать себя долго. Он несильно оттолкнул Сигму от себя, до этого одобрительно похлопав его по плечу, и сказал:       — Не позорься, — но тут же смутился и добавил: — Не нужно делать это перед школой, давай лучше дома.       Сигма довольно улыбнулся. Его счастье стало еще сильнее от осознания того, что Гоголь не против с ним пообниматься. В груди потеплело, но его тревога окончательно не прошла. И пройдет еще не скоро, надо полагать.       — Спасибо тебе, — сказал Сигма.       — Это тебе спасибо, — несколько виновато произнес Гоголь и перевел тему. — Ты же хотел пойти к Дазаю? Пошли вместе.       Сигма радостно схватил Николая за рукав куртки и потащил к выходу из школьного двора. До дома Дазая ему хотелось добраться как можно скорее. Он надеялся, что обнаружит хоть какие-то ответы и сможет совладать с тревогой. Нашел Сигма и другой способ справиться с этим — поделиться своими переживаниями. Решив, что теперь имеет на это право, он заговорил:       — Я так волнуюсь, — начал Сигма, — постоянно думаю о том, что ты мне рассказал. Это такой ужас. Мне очень жаль и… хуже всего то, что я не знаю, как помочь тебе и Феде. Что я могу сделать?       Гоголь замер и посмотрел на Сигму так серьезно, как обычно никогда ни на кого не смотрел.       — Со мной все нормально, — сказал Николай и виновато опустил взгляд, понимая, что правдой его слова не являются. — Федор сам справится. Ни ты, ни я ничего тут сделать не можем, поэтому постарайся не думать об этом.       Наверно, Гоголь был прав. А еще Сигма пообещал Николаю, что никогда никому не расскажет о том, что узнал. Но даже если бы он рассказал, существовала огромная вероятность, что никто ему не поверит, доказательств ведь не существовало.       — Хорошо, — вздохнул Сигма. — Давай просто найдем Федю и Дазая.       Гоголь одобрительно кивнул, и они пошли дальше. Спустя какое-то время дом Оды возник между ними. Сигма паниковал и не знал, что ему говорить, когда дверь откроют, но отступать он не собирался, поэтому постучал в дверь. Сперва вышло совсем тихо, после Сигма сделал все то же самое, только уже куда более уверенно.       По ту сторону двери послышались шаги. Она отворилась и на пороге возник Ода в домашней одежде. Выглядел он, как всегда добродушно, от чего тревога Сигмы пошла на спад.       — Здравствуйте, — приветливо улыбнулся он, — извините, что мы вас побеспокоили, но Дазая уже два дня нет в школе, и мы решили его проведать. С ним все в порядке?       — Да не переживай ты так, — усмехнулся Ода, жестом приглашая Сигму и Гоголя войти в дом. — Они прогуливают, но завтра будут в школе. Я надеюсь по крайней мере, однако, гарантий не даю.       — Они? — переспросил Гоголь.       — Да, Федя тоже прогуливает, он был здесь… он был здесь утром, но теперь пошел домой, — с заминкой пояснил Ода.       Сигма почувствовал, как гора падает с плеч. Мало что в этой жизни было способно порадовать его настолько сильно, как осознание того, что с друзьями все хорошо. Обиду на то, что никто ему об этом не сказал, он подавил, считая, что обижаться не должен.       — Проходите, — сказал Ода, — у меня как раз обед готов. Не помню, пробовали ли вы рамен, но уверен, вам понравится. И вообще, хорошо, что вы пришли.       Сигма окончательно успокоился. Он удивился, как вообще мог переживать столь сильно. Переживать не из-за того, что с Достоевским и Дазаем что-то случилось, а из-за визита в дом последнего. Сигма знал, что Ода очень хороший человек, наверное, лучший из всех взрослых, которых он только знал. Но он все равно опасался доставить ему какие-либо неудобства. Еще Сигма чувствовал, что находится перед Одой в огромном долгу за то, что тот спас его жизнь и с долгом этим, как Сигме казалось, он все еще не расплатился. Совокупность его мыслей, касательно Оды, привела к тому, что Сигма решил отказаться от обеда, думая, что таким образом он выразит уважение или вроде того.       — Спасибо огромное, но не стоит, мы дома пообедаем, — произнес Сигма.       Он так и не снял верхнюю одежду. А вот Гоголь уже давно разделся и был готов идти обедать, что неудивительно, ведь ему очень нравилась японская еда.       — Протестую, — сказал Ода, беззлобно закатив глаза, — раз вы пришли, то оставайтесь на обед, и с Дазаем заодно пообщаетесь, расскажите, что вам задавали.       Последнюю фразу Ода произнес с явным скептицизмом.       К слову, о Дазае. В прихожую он пришел не сразу, но пришел. Одного взгляда на него Сигме хватило чтобы понять, что он выглядит как-то иначе. Глаза Дазая были наполнены ярким блеском, на губах играла улыбка. Он казался непривычно счастливым и живым.       Сигме этого хватило, чтобы он тоже стал счастливым. Разве что Гоголь вызывал у него некоторые опасения. Сигма боязливо глянул на него, ожидая увидеть недовольство, связанное с тем, что Федор сегодня утром почему-то пришел к Дазаю. Однако Николай просто спокойно улыбался и все.       — Привет, — сказал Дазай. — Давно не виделись!       Сигма тут же подошел к нему, желая обнять больше всего на свете, но сдержал свой порыв. Дазай, правда, все равно заметил и сам быстро обнял Сигму или, если быть точнее, дружески похлопал по плечу. После этого Сигма все же снял куртку.       — Привет, — произнес Гоголь без всякой радости, но и без злости.       Его Дазай обнимать не стал, но они обменялись некрепким рукопожатием. Некрепким, надо полагать потому, что раны на ладонях Николая только начали заживать, пусть он больше и не заклеивал их пластырями.       Они все вчетвером прошли на кухню. На плите там стояла большая кастрюля, от которой исходил очень вкусный аромат. Рамен Сигма никогда прежде не пробовал, но, как Ода и сказал, был уверен, что ему понравится. Ему действительно понравилось. Как только глубокая тарелка оказалась перед Сигмой, и он попробовал первую ложку, он понял, что теперь рамен — это одно из его самых любимых блюд. И почему только в Японии принято готовить настолько вкусную и интересную еду?       — Я жив, как видите, — усмехнулся Дазай, наматывая лапшу на палочки без особого энтузиазма. — А у вас как дела?       — Теперь все хорошо, — ответил Сигма, — но я так переживал за тебя. Почему ты не отвечал на звонки.       Дазай вздохнул, достал из кармана телефон и демонстративно нажал на кнопку включения, показывая, что телефон не включается.       — Забыл на зарядку поставить, — пояснил он. — Извини, что так вышло.       — Ничего страшного, — улыбнулся Сигма, совсем не злясь на Дазая за огромное количество нервных клеток, умерших по причине того, что Дазай просто не зарядил телефон.       — Что с Федором? — вмешался в разговор Гоголь.       Дазай одарил его задумчивым взглядом, после чего сказал:       — Он простудился после нашей ночной прогулки по лесу, но теперь все хорошо.       Невозможно было понять поверил Гоголь в то, что причиной отсутствия Достоевского стала болезнь или нет или нет, но, в любом случае, больше он ничего не сказал.       — Плохо, что у Феди нет телефона, — произнес Ода, наливая воду в чайник.       Это правда было очень плохо, Сигма об этом не раз задумывался. Он понимал, что семья Достоевского бедна, но неужели ему не могли купить хотя бы самый дешевый кнопочный телефон? Просто, чтобы была возможность с ним связаться. Думая об этом, Сигма однажды пришел к занимательной идее.       — У Феди скоро День рождения, — начал он, — одиннадцатого ноября будет. Я думал о том, что было бы неплохо подарить ему телефон, но… у меня не очень много денег, есть какие-то накопления, но вряд ли этого хватит, поэтому… может мы могли бы скинуться?       — Со скалы? — поинтересовался Дазай.       Ода бросил на него осуждающий взгляд, после одобрительно улыбнулся Сигме и сказал:       — Отличная идея! О деньгах можешь не беспокоиться, у Дазая, — Ода весело посмотрел на него, — деньги точно есть, и здесь он их особо не тратит, так что…       — Ладно-ладно, я только за, — сказал Дазай, понимая намек.       Сигме казалось, что он вот-вот растает и стечет под стол от чувства счастья, которое переполняло его настолько, что было готово вытечь наружу. Он не понимал, чем заслужил таких замечательных друзей, но чем-то видимо заслужил. Или друзья — это то, что появляется само по себе?       — Было бы здорово! — сказал Сигма. — Спасибо вам всем огромное!       — Да не за что, — беззаботно ответил Дазай.       Разговор постепенно утек в спокойное русло и свелся к обсуждению того, что произошло в школе за сегодняшний и вчерашний дни. Сигма сказал ему все домашние задания, но видя, что Дазай не записывает и даже не слушает, он сам аккуратно переписал все на листочек и передал ему.       Гоголь, что Сигму особенно порадовало, тоже участвовал в разговоре, пусть и вел себя тише, чем обычно. Первые признаки «выздоровления» были заметны на лицо. Сигма чувствовал, что все постепенно налаживается. Конечно, та правда, которую открыл ему Гоголь, будет преследовать Сигму еще долго, если не абсолютно всегда, но, с другой стороны, жизнь продолжалась. Каким бы кошмарным не было прошлое, нельзя позволить ему испортить и настоящее тоже.       Сигма воспользовался советом Гоголя и постарался не думать о том, что сделал отец Достоевского. Решил жить моментом и просто наслаждаться общением с друзьями, которое наконец-то возобновилось. От себя Сигма такого не ожидал, но у него получилось оставить большую часть переживаний. И позже, спустя несколько часов, когда они с Гоголем уже прощались с Одой и Дазаем, Сигма чувствовал себя хорошо.

***

      Дазай не знал, что такое счастье. Слышал он о нем, конечно, много, но никогда толком не понимал, в чем оно заключается. И даже банальное, но правдивое утверждение о том, что счастье для каждого свое, ни о чем ему не говорило. Он допускал, что какие-то гипотетические люди могут находить его в деньгах, семье или любимом деле, но Дазаю всегда казалось, что он способен выдать примерно десяток аргументов о том, почему эти люди дураки. Но раз так, то, быть может, никакого счастья и вовсе не существует? Хотя… Дазай был бы счастлив умереть. А еще он, кажется, был счастлив, вернувшись домой с пляжа после утренней прогулки.       Однако Дазаю было тревожно в какой-то мере. Собственные чувства, слишком яркие и навязчивые, смущали его. Дазай не мог и не хотел признавать того, что их у него вызывает Достоевский и все то, что произошло между ними. Это слишком походило на описания влюбленности из глупых бульварных романов. Дазай был твердо убежден в том, что влюбиться он не способен. Природу своих чувств к Федору он объяснял иначе. Дазай видел в этом что-то схожее с порезами на коже. Такое же саморазрушение, только выраженное в иной форме. Когда Дазай причинял себе вред, он начинал чувствовать себя лучше, душевная пустота отступала и он даже порой начинал ощущать себя человеком полноценным и нормальным на какое-то непродолжительное время. Отношения с Федором тоже казались ему чем-то таким. Тоже что-то до ужаса деструктивное и неправильное, но желанное.       И все же Дазаю было боязно. Но это нормально. Человеку свойственно бояться того, что происходит с ним впервые. Дазай это понимал и лишь благодаря этому смог принять то, что теперь между ним и Федором будет что-то. Но… ему было трудно.       Придя домой, Дазай даже подумывал выпить что-нибудь крепкое, чтобы расслабиться. Так бы он и сделал, если бы Ода не стал для него препятствием. Дазай не собирался прятаться, просто открыл кухонный шкаф, в котором находился алкоголь, намереваясь взять бутылку виски прямо у Оды на глазах, однако, тот перехватил его руку.       — Не слишком ли рано? — риторически поинтересовался он, закрыв дверцу шкафа свободной рукой.       Из его хватки Дазай вырвался и отрицательно помотал головой. Он надеялся, что от алкоголя чувство эйфории пройдет и плевать, что, на самом деле, оно было очень приятным.       — Ну рассказывай, — попросил Ода и сел за стол, всем своим видом демонстрируя, что готов выслушать занимательную историю.       — Что рассказывать? — искренне не понял Дазай.       Он мог бы уйти в комнату, дождаться, пока Ода переместится в свой кабинет и спокойно взять виски, но вместо этого занял свободное место за кухонным столом, предвидя, что разговор неизбежен.       — Как все прошло?       — Что прошло?       Ода тяжело вздохнул и посмотрел на Дазая, как на какого-то маленького ребенка, не понимающего слишком очевидных вещей. Дазай даже был готов обидеться на столь снисходительное отношение к своей персоне.       Ода, видимо решив, что пора прекращать ломать комедию, сразу выложил все карты на стол.       — Не подумай, что я следил за вами, но… я видел, как вы с Федором целовались.       Дазаю захотелось, чтобы в полу под ним образовалась дыра, через которую он бы провалился куда-нибудь прямо в ад или на противоположную сторону земли (тогда бы он утонул в Атлантическом океане). Ему будто бы стало стыдно, хотя со стыдом Дазай крайне редко сталкивался. Сделалось жарко, щеки порозовели. Дазай опустил взгляд. А потом он разозлился, понимая, что пляж просматривается только из окна его комнаты. То есть Ода по любому следил.       — Ты следил! — возмутился Дазай.       — Нет, честно. Я зашел в твою комнату, чтобы застелить кровать, потому что ты сам редко это делаешь.       — Зачем застилать кровать, если потом все равно спать ложиться?       — С темы не съезжай.       Дазай поставил локти на стол и спрятал лицо в ладонях. Ему было слишком не по себе продолжать этот разговор и, что самое главное, он не догадывался, зачем Ода его начал. Даже если он и стал случайным свидетелем их с Федором поцелуя (или поцелуев, в зависимости от того, как долго он наблюдал), разве не тактичнее будет умолчать об этом?       Ода начал отвечать на вопрос Дазая прежде, чем Дазай успел что-либо спросить.       — Я не хочу тебя смущать или напрягать, но мне надо, чтобы ты внимательно выслушал меня. Хорошо?       Дазай ощутимо насторожился, но кивнул. Когда Ода вдруг начинал говорить этим серьезным и бескомпромиссным тоном, Дазай лишался возможности ему перечить. Единственное, что Дазаю оставалось — убрать руки от лица и слушать.       — Я знаю, что тебе непросто, — начал Ода, — ты никогда не сталкивался с такими чувствами прежде и, скорее всего, ты сейчас будешь думать о том, откуда они взялись или, что еще хуже, будешь пытаться их отрицать. Я прошу тебя не делать этого. Знаю, сложно, но постарайся принять свои эмоции, позволь себе переживать их. В этом нет ничего плохого. Наоборот, это очень хорошо. На самом деле, я рад, что у вас с Федором наконец-то все получилось, — заметив вопросительный взгляд Дазая, Ода пояснил: — То, что вы не равнодушны друг к другу было давно заметно, поверь. Хорошо, что вы признались. Как все будет дальше, я не знаю, но хочу верить, что у вас получится. И еще… Дазай, наверное, ты злиться на меня будешь, но я скажу, что думаю. Ваши отношения, хочу верить, пойдут тебе на пользу, и ты перестанешь стремиться к смерти, найдешь смысл в жизни и будешь… будешь просто жить с ним. Или без него, это не так и важно. Важное другое, прямо сейчас вы с Федором можете друг другу помочь, можете сделать друг друга счастливыми. Не упустите свой шанс. Но и торопить события не стоит, пускай все идет своим чередом.       — Мы знакомы где-то месяц, — возразил Дазай.       Других возражений у него не нашлось, но возразить хотелось. Не мог же он признать, что в словах Оды больше смысла, чем во всех его собственных рассуждениях вместе взятых.       — Какая разница? — покачал головой Ода. — И… Дазай, ты можешь не согласиться со мной, но не спорь сейчас, прошу. Просто подумай о том, что я тебе сказал и все. Обещаешь?       — Хорошо, — нехотя, но с пониманием того, что так он и сделает, согласился Дазай.       — Ты можешь ничем не делиться со мной, если не хочешь. Но если тебе нужно будет с кем-то поговорить или обратиться за советом, я всегда буду рад помочь, — сказал Ода.       Дазай тепло улыбнулся и постепенно начал успокаиваться. Он мог сколько угодно не соглашаться с Одой и продолжать настаивать на том, что в его чувствах к Достоевскому нет ничего светлого и хорошего, но отрицать то, что Ода заботиться о нем и желает ему всего самого наилучшего, Дазай не мог. Дазай этого не понимал точно так же, как не понимал множество других вещей, связанных с человеческими чувствами и взаимоотношениями. Ода ведь ничего ему не был должен, разве что присматривать за Дазаем по приказу Мору. И это «присматривать» означало, что Ода должен не дать Дазаю сбежать с Сахалина, но не более того. Однако Ода относился к Дазаю так, будто он был его сыном или младшим братом. Дазай по-своему ценил это.       — Спасибо, — искренне поблагодарил он Оду.       — Обращайся.       Дазай вдруг вспомнил одну вещь, которую должен был сказать Оде. Точнее, он должен был заранее согласовать это с ним, но, справедливости ради, идея возникла спонтанно.       — Я… Короче, я предложил Достоевскому пожить у нас, — смущенно произнес Дазай, чувствуя, что его щеки опять краснеют. — Наверное, надо было сначала спросить у тебя, но уже поздно. Хотя он, вроде как, не согласился, но и не отказался.       Ода по-доброму усмехнулся.       — Смотрю ты времени не теряешь. Я не против, мне это совсем не помешает, а вам будет лучше.       Дазаю захотелось как-то отблагодарить Оду за все то, что он для него сделал и продолжает делать, но не придумал, как именно. Однако пообещал себе, что подумает.       — Федор посуду может мыть, — предположил Дазай, пытаясь придумать, какую арендную плату взять с Достоевского, если он все же иногда будет здесь жить.       — Ты тоже, — хмыкнул Ода, — но ты не моешь, даже кровать свою не застилаешь, но я тебя все равно до сих пор не выгнал, так что не переживай.       Была у Дазая мысль сказать о том, что он постарается исправиться, но Ода, вроде как, ничего такого от него не требовал, а Дазай не собирался исправляться.       Посмотрев на часы, Ода сказал:       — Я пойду поработаю немного.       Дазай кивнул и после вымыл посуду, оставшуюся с завтрака. Когда с ней было покончено, он поднялся в свою комнату и попытался подумать о том, что сказал ему Ода, но мыслей в голове особо не было. А те, что имелись, сводились к тому, что Ода, быть может, прав. Вполне возможно, Дазаю действительно стоило не заниматься самокопанием, а просто принять свои чувства и жить дальше. Он решил, что попробует, но ничего не обещал.       Оставшееся до обеда время Дазай провел за чтением. В обед в гости внезапно пожаловали Сигма и Гоголь. Дазай, следуя совету Оды, попытался не отрицать то, что рад их видеть. Даже Гоголя. Дазай чувствовал, что Николай искренне раскаивается и переживает из-за того, что сделал. Пока Дазай не простил его, но был близок к этому. А еще он злился на себя за то, что совершенно забыл поставить на зарядку чертов телефон.       Общение с друзьями помогло Дазаю отвлечься от мыслей, но они вернулись, как только Сигма и Гоголь ушли. Однако это были мысли не о том, что с ним что-то не так, не о том, что им с Достоевским не стоит продолжать то, что они начали сегодняшним утром. Дазай думал лишь о том, что хочет, чтобы Федор пришел. И, когда в районе восьми вечера послышался стук в дверь, Дазай обрадовался так сильно, как не радовался никогда прежде.