Вечная печаль

      Дазай спустился на первый этаж и повернул ключ в замке. Невзирая на радость, он испытывал некоторую тревогу. Опасался того, что Достоевский пришел не просто так, а потому, что у него опять что-то случилось. Впрочем, строить какие-либо догадки Дазай себе запретил. Он кивнул Оде, который тоже уже возник в прихожей, и отворил дверь.       За ней действительно оказался Федор, и выглядел он именно так, как если бы у него что-то случилось, но Дазай быстро распознал, что все нормально. Достоевский просто переживал и излишне смущался, от чего и выглядел напуганным.       — Добрый вечер, — поздоровался Федор, — ты сказал, что я могу прийти, и я…       — Да, можешь, классно, что пришел, — перебил Дазай, видя, что Достоевскому сложно подбирать слова.       Желание широко улыбнуться Дазай в себе подавил. Он сохранял внешнее спокойствие, не считая, что демонстрация радости будет уместной. Скорее всего, она лишь больше обескуражит Федора.       — Проходи, — одобрительно подтвердил Ода.       — Вы не против, что я…       — Не против, — на этот раз Ода перебил Достоевского. — Я рад за вас с Дазаем, а мне ты совсем не помешаешь, так что чувствуй себя, как дома.       Достоевский бросил на Дазая вопросительный взгляд. Дазаю оставалось только качнуть головой, подтверждая, что Ода обо всем знает. Изначально он не собирался сообщать Федору об этом, но теперь понял, что особого смысла в молчании все равно нет. Конечно, сперва Достоевскому это известие явно доставит определенный дискомфорт, но после он должен привыкнуть. Так будет всяко лучше, чем если они начнут пытаться скрыть от Оды то, о чем ему и так известно.       Как Дазай и предполагал, Федор окончательно растерял остатки уверенности. Он посмотрел на Оду со смесью замешательства и благодарности, его щеки порозовели. Дазай подумал о том, что, должно быть, прямо сейчас он видит Достоевского таким, какой он есть на самом деле. Обычным ребенком со своими тревогами и переживаниями, а не человеком, ненавидящим все вокруг себя. Ему стало радостно от того, что во взгляде Федора больше нет ненависти и холодной отчужденности.       — Не переживай ты так, — улыбнулся Ода, видя, что Достоевский не успокоился окончательно, — я правда совсем не против, что ты будешь жить у нас.       — Спасибо, — вздохнул Федор, повесив куртку на крючок. — Я… вообще я не собираюсь жить у вас, но… может быть иногда…       — Можно тебя на пару слов? — спросил Ода.       Достоевский сначала замер в растерянности, но после согласился, не имея иного выбора. Они скрылись за дверью гостиной, и Дазаю такой поворот событий не особо понравился. Он думал было подслушать, но не стал. В целом, он понимал, что Ода собирается сказать Достоевскому. Скорее всего, еще раз повторит, что все нормально и он только за, если Федор будет жить с ними. Возможно, Ода вновь попытается спросить, все ли хорошо, предложит свою помощь. Вряд ли от их диалога можно ожидать чего-то еще. Однако Дазай все равно решил, что спросит у Оды, о чем он говорил с Федором, когда они останутся наедине.       Дазай переместился на кухню и поставил сковородку на плиту. Ужин, что необычно, был не в японском стиле. Ода приготовил блинчики с сыром, однако, их еще оставалось обжарить. Этим Дазай и занялся, надеясь, что они не превратятся в нечто черное и подгоревшее. К слову, такого не случилось. Ему удалось подловить момент, когда блинчики покрылись аппетитной золотистой корочкой и вовремя снять их со сковороды.       Ода объявился на кухне спустя минут десять. Без Достоевского. Федор, наверное, пошел в ванную мыть руки.       — О чем вы говорили? — не особо навязчиво, но требовательно спросил Дазай.       — Я просто попытался его успокоить, — ответил Ода, своей улыбкой успокаивая и Дазая тоже, — но…       — Но что? — переспросил Дазай, так и не дождавшись продолжения оборвавшейся на середине фразы.        — Я переживаю за Федю, — вздохнул Ода, — с ним явно случилось что-то плохое. Думаю, его били дома или что-то в этом роде. Я положил руку на его плечо и… мне показалось, что он испугался.       Дазай четко представил себе эту картину: ладонь Оды опускается на плечо Достоевского, и он едва заметно вздрагивает, однако, старается не показывать свой испуг, но взгляд все равно выдает его. Вряд ли, конечно, Федор боялся Оду, скорее это была просто подсознательная реакция. Учитывая все то, что с ним сделал отец, вполне логично, что Достоевскому не нравится, когда другие люди касаются его, вне зависимости от целей этих людей.       Желание обо всем рассказать Оде вновь посетило Дазая. Хотелось переложить ответственность на кого-то более взрослого и, надо полагать, благоразумного, но убить священника он намеревался собственноручно.       — Просто не трогай его, он такое не любит, — равнодушно пожал плечами Дазай.       — Хорошо, — согласился Ода, — но, если ты что-то узнаешь, прошу, расскажи мне и… не делай глупостей.       Быть может, убийство отца Достоевского и являлось глупостью, но Дазай так не считал.       Появление Федора на кухне завершило их разговор. Что бы там Ода не сказал ему, выглядеть Достоевский стал лучше. В его взгляде и движениях больше не чувствовалось тревоги и напряженности. Видимо Оде удалось найти подход даже к нему, чему Дазай, признаться честно, удивился.       Ода начал накрывать на стол, попутно сообщив о том, что постельное белье наконец высохло. Именно по причине того, что прошлым вечером постельное белье высохнуть из-за дождя не успело, Достоевскому пришлось спать в комнате Дазая. Теперь же ничего не мешало ему остаться на ночь в гостиной. У Федора явно были мысли об этом. Он посмотрел на Дазая, после опустил взгляд и еще примерно минуту думал о чем-то. Понять о том, чего именно он хочет больше, было практически невозможно. Дазай принял бы любой вариант, но ему хотелось бы, чтобы Достоевский не сбегал от него в другую комнату. Просто потому, что ночью разговоры почему-то становились интереснее. О чем-то большем Дазай не думал вовсе.       — Спасибо, не стоит, — в конце концов ответил Федор, имея в виду то, что он принял решение остаться на ночь у Дазая.       Ода это никак не прокомментировал, но уже после ужина, когда они с Дазаем вновь остались наедине, он сказал:       — Советую не спешить, но могу дать смазку и презервативы.       Дазай закашлялся, подавившись последним глотком чая. К такому предложению он явно не был готов.       — Откуда у тебя все это вообще? — изумленно поинтересовался он, вернув себе возможность нормально дышать. — Ты же ни с кем не общаешься, хотя… продавщица из магазина недавно спросила у меня, почему ты давно не заходил. Кстати, она еще запомнила, какие сигареты ты куришь.       Продавщица представляла из себя тучную женщину за пятьдесят, красящую волосы краской какого-то бордового оттенка. От нее всегда пахло приторно-сладкими духами, и она, кажется, никогда не появлялась на людях без ярко-розовой помады и блестящих голубых теней на веках. Ода, конечно, не судил о людях по внешности, но вряд ли эта женщина могла являться его любовным интересом.       Ода иронично усмехнулся, но одним взглядом дал Дазаю понять, что никакой интриги с продавщицей у него нет.       — На всякий случай, — ответил он так, будто речь шла о чем-то совершенно обыденном.       Впрочем, так ведь и было. Секс — это что-то обыденная, естественная часть жизни и не более того. Однако Дазай о нем никогда не думал. В смысле не думал о том, что у них с Федором когда-нибудь может быть секс. Он даже не допускал такую перспективу. Понимал, что Достоевский этого не захочет, не после того, что с ним произошло. Скорее всего, одни только мысли о сексе будут до конца жизни вызывать у него отвращение и страх. Дазай был готов это принять. У него самого будто бы и не имелось никакой потребности в сексе.       Разумеется, Дазай порой занимался самоудовлетворением, но секс не являлся для него навязчивой идеей. Он спокойно обходился без него и не испытывал в нем какой-то особой потребности. Наверное, поэтому Дазай не думал о физической близости с Достоевским. И вряд ли когда-нибудь подумает. Дазаю от Федора требовалось нечто совершенно иное.       — Не надо, — сказал Дазай, придав своему тону совершенно будничную интонацию.       — Можешь взять на всякий случай, — произнес Ода. — И еще… может тебе рассказать, как все правильно делать?       Дазай закатил глаза. Неужели Ода, как заботливый родитель, решил поговорить с ним о сексе?       — У тебя когда-нибудь было? — спокойно спросил Ода, и Дазай взбесился еще больше.       — Допустим, но вообще-то я не твой ребенок, и ты не обязан со мной об этом говорить, — напомнил он.       — Не злись ты так, я просто хочу, чтобы у вас все было хорошо.       — Все будет хорошо! — заверил Дазай.       — С кем у тебя было? С девушкой? С женщинами не так, как…       — Да неужели? — перебил Дазай.       Не то чтобы он действительно злился на Оду, но весь этот разговор казался ему глупым и бессмысленным. Во многом потому, что он не собирался ничего такого делать с Достоевским примерно никогда, но еще и потому, что Ода своими вопросами и предложениями заставлял Дазая чувствовать себя то ли несмышленым ребенком, то ли идиотом.       — Ладно, больше не буду, но если…       — Если у меня возникнут какие-то вопросы, я могу обратиться к тебе, — вновь перебил Дазай, — я понял.       Пожелав Оде спокойной ночи, Дазай поспешил переместиться в свою комнату, где его уже ждал Достоевский. Поднимаясь по лестнице, он понял, что был слишком груб, но уже никак не мог изменить ситуацию.       Оказавшись в комнате, Дазай увидел Федора, неуверенно сидящего на краю постели. Он уже успел переодеться в пижаму и включить гирлянду, висящую над кроватью. Дазай подумал о том, что надо бы выделить Достоевскому какую-то домашнюю одежду, потому что кроме школьных брюк, белой рубашки и черной водолазки у него, кажется, ничего не было. А после Дазай подумал о сексе.       Глядя на Достоевского, Дазай не мог представить их вместе. Мысли о том, чтобы раздеться догола, лечь в кровать и сделать все то, что подразумевают под собой «взрослые» отношения казались Дазаю неправильными и неприятными. В памяти тут же всплывали те видео. Дазай не хотел делать с Федором все то, что делал с ним его собственный отец, не хотел причинять ему боль.       Сердце Дазая сжалось. Он относился к насилию куда спокойнее, чем надо было бы, но некоторые виды насилия казались ему совершенно недопустимыми. Есть вещи, которые делать нельзя ни в коем случае. Особенно с детьми. Но отец Достоевского сделал это с ним, и это уже нельзя было исправить. Можно было только отомстить и попытаться дать Федору хоть что-то хорошее. И пусть он никогда не забудет о той боли, через которую ему пришлось пройти, быть может, ему хотя бы станет легче.       — Что такое? — спросил Достоевский.       Видимо, Дазай смотрел на него слишком долго и слишком пристально. Моргнув пару раз, Дазай оставил все мысли и переживания. Он присел на кровать рядом с Федором, думая о том, что ему теперь нужно сделать. Подобное смятение уже посещало его, когда они прощались сегодня утром. Тогда он тоже задавался вопросом о том, стоит ли ему поцеловать Достоевского.       Прямо сейчас Дазай не стал целовать Федора. Не нашел этому должного объяснения. Вроде, он и понимал, что никакие объяснения здесь не нужны, но, с другой стороны, просто так он тоже не мог это сделать. Даже не столько потому, что не хотел, сколько из-за того, что не знал, уместно ли будет. Может их теперешние отношения с Достоевским и обязывали к чему-то такому, но Ода был прав, спешить не стоит. Во всем, в поцелуях в том числе.       Дазай решил, что сделает это, когда они оба будут готовы. Пока он, правда, не знал, как определить этот момент, но надеялся, что сможет его почувствовать, а пока можно и без этого обойтись.       — Ничего, — сказал Дазай, отвечая на поставленный ранее вопрос, после он дополнил ответ своим вопросом: — Чем займемся?       Федор пожал плечами. Наверное, он точно так же, как и Дазай, совсем не представлял, что им теперь надо делать и как друг с другом себя вести. Он было потянулся к Дазаю и будто бы попытался коснуться его руки своей, но потом передумал, явно не от того, что не хотел. Просто был не уверен.       Их общая неуверенность несколько портила ситуацию. Раньше Дазаю было легко общаться с Федором, между ними редко возникали неловкие паузы. Вспомнив об этом, Дазай нашел неожиданное решение. Нужно было всего-то вести себя так, словно ничего и не изменилось. Все остальное (поцелуи, прикосновения, объятия и все в таком роде) само собой придет позже, а пока стоит просто относиться друг к другу так, как они это делали до сегодняшнего утра. Дазай также постарался отнестись к Федору так, как это было до того, как он посмотрел видео, записанные на украденных им кассетах. Он запретил себе, как жалеть Достоевского, так и сочувствовать ему. Вроде как, у Дазая получилось, и теперь он смотрел на Федора, как на обычного человека, с которым они оба открывают для себя что-то новое и совсем необычное.       — Может в шахматы поиграем? — предложил Дазай.       — В уме?       — Не, — ответил Дазай и встал с кровати, чтобы принести коробку с шахматами, лежащую в нижней полке шкафа.       Вернувшись, он с ногами забрался на постель, высыпал фигуры на одеяло, туда же бросил доску и принялся расставлять фигуры по позициям. Себе он оставил право играть белыми. Достоевский никаких претензий по этому поводу не имел. Не без интереса он посмотрел на доску, тоже забрался на кровать и сел, скрестив ноги.       Дазай сделал первый ход, Достоевский быстро произвел ответный, после которого Дазай забрал черную пешку. Впрочем, победа все равно осталась за Федором. Первую партию они сыграли молча, но, когда Дазай решил взять реванш, диалог сам собой завязался.       — Тебе не кажется это странным? — неуверенно спросил Достоевский, забрав коня Дазая ладьей.       — Кажется, — честно ответил Дазай, не став спрашивать, о чем речь.       Он прекрасно понимал, что видится Федору странным. Все это было очень странным. Чуть больше месяца назад они даже не были знакомы друг с другом, а после, когда познакомились, не сказать, что прониклись друг к другу особой симпатией, пусть взаимный интерес и возник. Но теперь они здесь: сидят на кровати Дазая и играют в шахматы, делая вид, что так и должно быть. И все же они оба ощущали, что что-то здесь не так. И не столько потому, что что-то действительно было не так, просто для них это все было в новинку.       — А знаешь, что еще странно? — усмехнулся Дазай. — То, что ты не заметил, что прямо сейчас у меня появилась отличная возможность поставить шах.       Он переместил белую ладью, и она оказалась прямо напротив черного короля. Достоевский моргнул растерянно, наверное, удивляясь тому, как мог допустить подобную ситуацию в самом начале партии. Однако он взял себя в руки и спас положение. И закончилось все еще одним поражением Дазая. Его он признал нехотя, но все же признал. Дазай толкнул своего короля один пальцем, и он сперва упал, а после скатился с доски на одеяло. Дазай потянулся было за фигурой, но Федор коснулся кончиками пальцев его руки, заставляя перевести внимание на него. Дазай поднял взгляд, жалея о том, что в полумраке комнаты не видно того, насколько прекрасен цвет глаз Достоевского. Их пальцы переплелись. Другой рукой Дазай потянулся к лицу Федора, заправил прядь его волос за ухо и приблизился к нему, осторожно и неспешно целуя в губы.       Это произошло спонтанно, но было оправдано. Тот самый момент, которого Дазай дожидался, кажется, настал. Теперь поцелуй ощущался не совсем так, как утром. В нем было что-то более осознанное, но от того он казался еще более ценным. Достоевский спустя несколько мгновений ответил на поцелуй, и Дазаю стало хорошо. Горечь двух поражений быстро забылась, и Дазай почувствовал себя победителем несмотря на то, что шахматные партии завершились не в его пользу.       Не разрывая поцелуй, Федор отодвинул доску куда-то в сторону, будто бы намекая, что играть они больше не будут, и придвинулся к Дазаю. Целоваться стало намного удобнее, и они целовались. Долго. Наверное, прошло несколько минут.       Дазай отстранился, когда дыхание окончательно сбилось. Он старался сохранять спокойствие, но сдержать довольную улыбку, рвущуюся наружу, оказалось совсем не просто. Достоевский, кажется, со своим желанием улыбнуться бороться не стал, позволяя себе сделать это. А Дазай в очередной раз убедился, что Федор очень красивый, когда искренне улыбается. Вот бы он делал это почаще.       — これは奇妙だ, — почему-то перейдя на японский, тихо произнес Достоевский.       — でも、私は好きです, — закончил его фразу Дазай так, как она, по его мнению, должна была звучать.       Они еще раз синхронно улыбнулись и еще какое-то время просто смотрели друг другу в глаза.       — Твой японский, кстати, стал лучше, — сказал Дазай, и это было чистой правдой.       Они иногда практиковались, и результат уже был заметен. Произношение у Федора улучшилось, и слов он уже знал намного больше.       — Спасибо, — кивнул Достоевский, — теперь, наверное, мы можем больше говорить на японском. Да и просто так говорить тоже.       — Ага, — согласился Дазай, — но это все реально странно, тут ты прав. Я… я думал об этом, но потом решил, что думать не буду. Точнее, мне это Ода посоветовал.       — Мне тоже, — усмехнулся Федор, — сказал, что не нужно об этом много думать, но все равно… это так непривычно. У меня раньше никогда ничего такого не было. А у тебя… у тебя были от-отношения? — с заминкой спросил он.       — Нет, — честно ответил Дазай. — Как-то раз я на спор переспал с одной девчонкой, и все собственно. Знаешь, на самом деле, я не совсем понимаю, в чем смысл, но… Ода сказал, что я не должен искать в этом смысл, — Дазай перевел тему: — А у тебя были отношения?       Ответ он знал заранее, но все равно спросил. Хотел сделать все так, как если бы он ни о чем не знал, а они с Достоевским были нормальными людьми.       — Нет, — ответил Федор, и его ответ чем-то был похож на обман.       — А как же Гоголь? — спросил Дазай, не вкладывая в свой вопрос какой-либо злой умысел.       В каком-то смысле ему правда было интересно узнать, почему Достоевский относительно легко согласился на отношения с ним, но так ни чем и не ответил Гоголю, несмотря на то, что тот добивался его внимания уже не первый год. С одной стороны, ответ был очевиден — Гоголь просто не нравился Федору. Между ними было мало общего, и даже если бы Николай заполучил желаемое, вряд ли из этого вышло бы что-то путное. С другой же стороны, Дазай подозревал, что все не так просто, как кажется.       Дазай ожидал, что Достоевский уйдет от ответа или скажет нечто неопределенное и не о чем не говорящее, но он ответил.       — Ему это не нужно. Мы бы совершили ошибку, если бы сделали это.       У Дазая имелось примерное понимание того, почему Федор так считает. Чувства Гоголя к нему были лишь нездоровой привязанностью, возникшей после всего, через что им пришлось пройти вместе. Они с Достоевским могли бы быть друзьями, но что-то большее у них бы вряд ли получилось. Однако покоя Дазаю не давало другое.       — А мы с тобой? — поинтересовался он. — Это не ошибка?       — Я не знаю, — вздохнул Федор и опустил взгляд.       Дазаю показалось, что Достоевский вдруг загрустил. Возникло желание это исправить, и Дазай быстро поцеловал Федора в губы, не встретив никакого сопротивления. Это не было попыткой доказать Федору, что ошибку они не совершают, он точно так же не знал ответа на этот вопрос. Дазаю лишь хотелось утешить Достоевского, поднять его настроение. Если в прошлый раз он выглядел таким довольным и счастливым после того, как они поцеловались, возможно, сработает и в этот раз. К слову, сработало.       — Твой дядя, Ода то есть, прав, давай просто не будет думать об этом?       — Давай, — согласился Дазай.       Достоевский уже без всякого интереса посмотрел на шахматы, разбросанные по одеялу, и спросил:       — У тебя еще какие-нибудь игры есть? Или уроки на завтра можешь сделать.       — Я думал бросить школу, — признался Дазай.       — Почему?       — Ну… не вижу больше смысла в нее ходить.       — Зачем ты изначально пошел туда?       — Ода посоветовал, — сказал Дазай. — Вообще мне просто стало очень скучно постоянно сидеть здесь, вот и решил развлечься. В целом, не жалею, но школа сама по себе мне точно не нужна. Не понимаю, зачем ты туда ходишь.       — Так положено, — пожал плечами Достоевский. — Я понимаю, что школа ничего особо не даст, но мне не сложно учиться. И… школа — это единственное место, где я могу видеться с людьми, так что я не планировал ее бросать, даже не думал о таком.       Дазай мог бы напомнить Федору о том, что в школе он, по его наблюдениям, ни с кем не общался. Однако не стал. Понимал, что у Достоевского были на то свои причины и, вполне возможно, ему действительно хватало того, что он может просто видеться с другими людьми. Школа не давала ему полезных знаний и навыков, но давала возможность хоть на какое-то время почувствовать себя частью нормальной жизни.       — Ясно. И тебя даже не бесить злобная математичка и наша классная, которая постоянно говорит про ЕГЭ?       — Нет, — ответил Федор. — Я не обращаю внимания на математичку, а ЕГЭ меня не пугает.       — Планируешь его сдавать?       — Да, — равнодушно сказал Достоевский.       — Что будешь делать потом, когда закончишь школу?       Дазай заметил, что Федор напрягся. Вопрос явно не был ему приятен. Скорее всего, Достоевский понятия не имел, что делать со своей жизнью, и Дазай его прекрасно понимал. Он тоже терпеть не мог подобные вопросы. Однако лично ему они не нравились по причине того, что все его жизненные планы так или иначе сводились к самоубийству. Но говорить об этом сейчас совершенно не хотелось. Не хотелось портить столь хороший и непривычно спокойный вечер.       Пока Достоевский собирался с мыслями, чтобы дать хоть какой-то ответ, Дазай закинул шахматы в коробку, отнес ее обратно в шкаф и, не отходя от него, сказал:       — У меня еще домино есть.       — Домино? — удивленно переспросил Достоевский, кажется, радуясь тому, что рассказывать о своих несуществующих планах на жизнь после школы не придется.       — Ага.       Дазай так-то тоже этому удивился, когда впервые обнаружил домино. Разумеется, сам он его не покупал, оно просто имелось в доме Оды, как и шахматы. В игру эту Дазай, наверное, не играл вообще никогда, но правила почему-то знал. Впрочем, не то чтобы в домино были какие-то сложные правила, требующие тщательного изучения и запоминания.       — Тупо, конечно, но почему бы и нет? — предложил Дазай и, взяв коробку с домино, переместился на пол.       Он бы с радостью остался на мягкой кровати, но вряд ли играть в домино на ней будет удобно, поэтому пришлось сесть на пол. К счастью, деревянные доски казались теплыми. Достоевский тоже спустился с кровати. Сперва ему будто бы хотелось сесть рядом с Дазаем, но после он, как и полагается, занял место напротив него.       Домино оказалось куда более интересной игрой, чем они оба изначально представляли. Во многом потому, что особо думать не надо было, благодаря чему удавалось поддерживать ни к чему не обязывающий разговор. Поднимать какие-либо серьезные темы Дазай больше не стремился. Возможно, сделать это стоило, но не обязательно ведь сейчас. У них еще будет время во всем разобраться, а теперь можно было позволить себе просто хорошо провести вечер. В жизни так сильно не хватало подобных моментов.       Однако заговорить о чем-то серьезном все же пришлось. Не сразу, однако. Игра в домино затянулась и продлилась почти до одиннадцати вечера. Под конец Достоевскому явно захотелось спать. Он тщетно пытался подавить желание зевнуть и путался в стратегии (как оказалось, в домино тоже можно ее применять). Самому Дазаю спать еще не хотелось, но, сжалившись над Федором, он завершил игру своей победой. В этом правда не было его заслуги, победу принесло чистое везение.       — Думаю, пора идти спать, — сказал Дазай, небрежно сложив домино в коробку.       — Да, — согласился Федор, — завтра в школу. Поставь будильник на семь утра.       Дазай кивнул утвердительно, но никакой будильник ставить он не собирался, думая устроить им обоим небольшие каникулы. Достоевский этому, конечно, вряд ли обрадуется, но Дазай верил, что сможет его убедить в том, что ничего страшного не случится, если до конца этой недели они вообще не будут появляться в школе.       Федор ушел в ванную, а Дазай в это время расстелил кровать, сдвинув обе подушки к середине. Теперь, как ему казалось, необходимость отодвигаться друг от друга на максимально возможное расстояние отпала. Впрочем, трогать Достоевского он все равно не собирался, догадываясь, что ему это не понравится. По крайней мере, не стоило делать это слишком резко и без предварительного разрешения.       Как позже выяснилось, Федор тоже думал об этом. Точнее, он не просто думал, он переживал. Когда они уже собирались ложиться в постель и Дазай потянулся к вилке гирлянды, чтобы выдернуть ее из розетки, Достоевский вдруг заговорил непривычно серьезным тоном:       — Осаму, можно тебя кое о чем попросить?       Дазай так и не успел выключить гирлянду.       — Да?       — Я… — Федор глубоко вздохнул, явно пытаясь подобрать нужные слова и собраться с мыслями. — То, что между нами теперь подразумевает, что мы должны…       Дазай быстро понял, о чем речь. И формулировка Достоевского ему кошмар как не понравилась. Дазай не хотел, чтобы Федор думал, что он кому-то что-то должен. Особенно то, что на подсознательном уровне ассоциировалось у него с болью.       — Нет, — твердо перебил Дазай, — мы не должны. И мы не будем. Во-первых, насколько я знаю, это не принято делать так быстро, во-вторых, нельзя делать это, если нет желания, обоюдного желания, — первое слово он подчеркнул интонацией, — и…       Дазай подошел к Федору, посмотрел в его глаза.       — Я тебя не трону, клянусь.       Ему было важно сказать именно это. Именно клятва, не обещание. Обещания Дазай еще мог позволить себе нарушить, что и доказал Достоевскому недавно, но теперь ему нужно было раз и навсегда дать Федору понять, что рядом с ним он может чувствовать себя в безопасности.       Федор посмотрел на него так, словно не понимал, о чем Дазай говорит. Точнее, он не понимал, почему Дазай говорит так, а не как-либо иначе. Он ведь мог пошутить или хотя бы сказать что-то, что не прозвучало бы настолько серьезно.       — Эм… хорошо, но я не просил тебя давать какие-либо обещания или, тем более, клятвы, это была обычная просьба, — с некоторым сомнением вымолвил Достоевский.       Может Дазаю и не стоило предоставлять Федору столь явный намек на то, что он что-то знает, но, к счастью, Достоевский, кажется, ничего не заподозрил. Хотя, он по любому догадывался, что Дазай нечто подозревает. Учитывая то, что он был в хижине в лесу и знал, что она как-то связана с Федором и его отцом, не подозревать он не мог. Но, как бы там ни было, хорошо, что тайное по-прежнему оставалось тайным.       — Ты можешь взять меня за руку или… ну… обнять, — сильно покраснев, добавил Достоевский. — Если хочешь, конечно.       Дазай улыбнулся. Не потому, что хотел (не без этого, впрочем), а потому что Федор доверял ему достаточно, чтобы согласиться на такое.       — Ладно, — ответил Дазай, не показывая, насколько ему это согласие, на самом деле, важно.       Дазай наконец-то выдернул вилку из розетки, и они оба залезли под одеяло. Однако дальнейшие действия тут же вызвали сомнения. Получив согласие на прикосновения буквально только что, Дазай растерялся, не зная, что ему делать. Отчасти проблема была еще в том, что он пугался собственных чувств и желания сделать то, о чем они только что говорили. Дазай слишком привык избегать любого физического контакта с другими людьми, чтобы в один момент без раздумий согласиться на него. И все же он в нем нуждался.       Прошло минут пять, может даже десять, а Дазай так ни на что и не решился. И тогда Достоевский сделал первый шаг. Он перевернулся на бок и, придвинувшись к Дазаю, осторожно перекинул через него руку.       — Можно? — прошептал он.       Вместо ответа Дазай неуверенно обнял Федора в ответ. После он теснее прижал его к себе, не очень крепко, но ощутимо. Сердце сжалось, по коже пробежали мурашки. Это было невероятное чувство, почти такое же сильное, как-то, которое возникало, когда они целовались. В каком-то смысле оно было даже лучше. Это новое чувство казалось очень мягким, обволакивающим и почему-то слишком интимным, но совсем не в том плане, в котором обычно упоминается интимность. Что-то куда более глубокое и чувственное, что-то необыкновенное, но естественное и правильное.       Несколько позже Дазай понял, что ему напоминают эти объятия с Достоевским. Они напомнили ему тот момент, когда он показал Федору свою руку без бинтов, а после оставил на его коже два пореза. Доверие. Почти абсолютное доверие.       — Спокойной ночи, Осаму, — сказал Достоевский.       — Спокойной, — ответил Дазай и закрыл глаза.       Однако уснуть он не мог еще долго. Лежал без сна, едва ощутимо гладил Федора по спине и думал о разном. Например, о том, что Достоевский прямо сейчас чем-то напоминает ему кота. Котов Дазай всегда любил, особенно тех, что в ответ на ласки не начинали шипеть и царапаться. Гладить котов было не зазорно и совсем не страшно, не то что людей. Но теперь Дазай обнимал Федора, и ему было приятно. Наверное, ему действительно не хватало простого человеческого тепла, но мысли об этом показались ему глупыми. Как и сравнения с котами, впрочем. Однако мысли другого рода Дазая расстраивали.       Он честно старался не думать о видео, записанных на кассетах, об отце Михаиле и всем прочем, но он невольно думал. Отделаться от этого было ужасно сложно. Наверное, это и вовсе невозможно. Как бы Дазай не пытался убедить самого себя в том, что все нормально и теперь Федору точно ничего не угрожает, на самом деле, нормально ничего не было. Нормально все будет лишь тогда, когда священник окажется в могиле. Да и то вряд ли. Дазаю было тепло и спокойно, но уже сейчас он догадывался о том, что всегда так не будет. То, что им с Федором хорошо в настоящий момент, совсем не означало, что им будет хорошо завтра или через неделю. В конце концов они оба были нездоровыми людьми с огромным множеством проблем, душевных ран и деструктивных убеждений. Забывать об этом не стоило.