Дом поцелуев

      Солнце настойчиво заглядывает в комнату, словно стараясь в полной мере рассмотреть веселую возню двоих влюбленных, что оживленно разговаривали, поспешно потягивая горячие напитки.       Более массивный, с выразительным лицом, мужчина, по-простецки закинув ногу на ногу, оживленно рассуждал о чем-то, что было недоступно светилу, способному лишь смотреть. Крупная ладонь несколько раз подхватывала большую, слегка несуразную чашку с каким-то нарисованным котом, и подносила кружку с ароматным кофе к пухлым губам, давая сделать несколько глотков. Мужчина сидел прямо перед окном, омываемый теплыми лучами, поэтому любопытной звезде было достаточно легко поймать в свой взгляд изящное, красивое в своей простоте кольцо, которое отражало свет полированными боками каждый раз, когда лучи попадали на его поверхность.       Аквамариновые глаза влюбленно смотрели на человека, сидящего напротив. Тот был несколько утончённее своего собеседника, но никто бы не решился сказать, что тот был хрупче. Резкие, словно наведённые черным угольком черты лица завораживали своей правильностью всякий раз, когда голубизна глаз намертво прикипала нему. Многолетняя военная закалка держала спину в напряжении, словно и не прошло тех спокойных лет, когда он жил только для своей семьи. Пальцы, в которых была скрыта ужасающая мощь, аккуратно держали тончайший фарфор, кардинально отличающийся от посуды его визави. Идентичное колечко иногда тихонько звякало об края чашки, приятно утяжеляя безымянный палец.       Закончив трапезу, Аккерман собирает посуду, дабы отнести ее к раковине, и осторожно сгружает всю кухонную утварь в нее. Он закатывает рукава пижамной рубашки, которая была когда-то изъята из комода Эрвина и с тех пор не надевалась на его тело, полностью перейдя в его владение. По голым ногам гуляет прохладный ветерок, что заставляет недовольно поморщиться. Смит опять открыл окно, впуская в их жилище утреннюю прохладу. Не то что бы он мог на него ругаться за это, но когда стоишь только с закрытым верхом, слегка неприятные мурашки все же досаждают своим присутствием.       Внезапно на остудившиеся сквозняком бока ложатся горячие ладони, скользя по нежной ткани вдоль талии. За спиной теперь чувствуется жар второго тела, и Леви делает шаг назад, желая притереться к ласковому теплу голой кожи. Теперь для гулявшего ветерка Аккерман практически полностью недоступен, будучи закрытым большим телом Смита, пока тот нежностью смотрит на вторую вещь комплекта, прикрывающую любимые изгибы. На макушку ложится чужая голова, довольно вздохнув, когда пальцы начали перебирать ткань на животе, дожидаясь, пока бывший капитан закончит священнодействие помывки посуды, чтобы развернуть возлюбленного к себе лицом для желанного поцелуя.       Одна рука соскользнула с талии капитана на ягодицы, а вскоре за первой последовала и вторая, приподнимая Леви за бедра и вместе с ним уходя от ненадежной раковины, на которую как бы ни хотелось, посадить весьма нелегкое тело было заведомо опасной задачей. Более комфортабельной площадкой для нежностей был признан массивный подоконник, куда и направился Смит со своей драгоценной ношей.       Аккерман, сидящий на удобном кольце из рук, довольно хмыкнул, когда его понесли, и не теряя времени обвил сильными ногами чужую талию. Немедля пальцы проходятся по светлой шевелюре, взлохмачивая локоны и придавая Эрвину еще более очаровательный вид.       При таких мыслях из груди рвется сухой смешок. Скажи ему кто еще там, в подземном городе, что в свои тридцать с лишним он, будучи бывалым воякой, будет нежничать не с какой-нибудь милой блондинкой, а с огромным мужиком и это будет ему нравится, он бы сию же секунду огрел блаженного чем под руку попадется, да поскорее бы свинтил от ненормального, а вот как судьба распорядилась.       Смит, достигнув подоконника, сажает Леви на него, чтобы в следующую секунду потянуться за законным поцелуем, на который капитан с энтузиазмом отвечает. Трепетные прикосновения губ и нежное столкновение языков, заигрывающих друг с другом, пытаясь показать еще чуточку больше желания своему возлюбленному, разжигает внизу поджарого живота щекотку возбуждения. Руки, уже давно ушедшие с бедер, теперь осторожно мнут сквозь ткань фактурные мышцы спины кончиками пальцев, не решаясь поднять ткань и заставляя каждый сантиметр любимого тела изгибаться в наслаждении.       Аккерман в свою очередь оглаживает голую кожу плеч, проходится в легчайшей ласке по шее, с удовлетворением отмечая, как сладко вздрогнул Эрвин. За долгие годы их совместного проживания каждый из них назубок выучил любимые позы, ласки и зоны друг друга от правильных прикосновений, из-за которых изгибаться хочется неистово, отмечая любовными укусами каждый сантиметр партнера.       Эрвин неожиданно отрывается от губ любимого, и теперь за его действиями следят любопытные глаза цвета грозового моря. Движения командорской ноги достаточно, чтобы аляповатый коврик, когда-то подаренный одним из кадетов, выскользнул из-под стола, ткнувшись в стену под окном, на котором сидел Леви. Мягкости плетеной ткани было достаточно для того, что задумал здесь и сейчас Смит, поэтому полностью довольный собой, он плавно опускается на колени, уверенным движением разводя бедра перед собой в разные стороны и слыша над собой невнятный стон капитана, который наблюдал за действиями любимого, возбужденно ерзая по подоконнику.       Едва увидев, как перекатились от движения изгибы мышц на широких плечах, которые плавно уходили дальше по спине, все мысли вымело словно по команде. Шершавые фаланги ласкающе скользят по внутренней стороне бедра, и рука вдруг захватывает одну ногу в кольцо и приподнимает, без слов прося положить голую ногу на плечо, притираясь кожа к коже. Контраст тел сейчас выделяется особо сильно, ни капли не помогая держать себя в рамках.       Темнота перламутра восхищенно проходится по представшей картине. Аккерман не думает, что когда-либо сможет унять этот зуд потребности в Эрвине. Каждый раз, когда он получал приказы, внимание или ласку, сердце делало кульбиты, а душа вопила в исступлении, требуя показать его командору больше. Больше грации, больше силы, смертоносности или любви. Сделать так, чтобы все внимание Смита было приковано только к нему, оставляя других на периферии сознания.       Поцелуи потрескавшихся от ветра уст терзают чувствительную кожу удовольствием. Внезапный укус острых клыков заставляет вздрогнуть и непроизвольно дернуть ногой в желании уйти от нарочной боли, когда зубы отпрянули, а с ними и резь ссадины слегка приглушилась. Горячий язык с увлажнёнными губами зализывают поврежденную кожу, прося прощение.       Лазурь очей была хитро прикрыта веками, не позволяя возмущения в своих решениях. Ноги приходят в движение, поднимая большое тело вверх, вместе с этим переворачивая любимого на спину и укладывая его на нагретый солнечными лучами камень. В мыслях металось беспокойство столь жесткой площадкой и сожалениями вперемешку с желанием прервать забаву, унося Леви в комфорт их спальни.       Да, в их постели не всегда было место нежности и романтике, давая дорогу для более жестких игрищ, но все это происходило в комфорте их опочивальне, где производились все приготовления, а вот так, не раздумывая и без обсуждения было дико, а от мыслей что Аккерман может испытывать неудобства, в голове настойчиво звенел тревожный колокольчик.       Сам предмет размышлений в ступоре смотрел на Эрвина, который минуту назад был готов разложить его прямо здесь, в ванне из солнечных лучей, но теперь замер прямо над ним и, к своему раздражению, капитан заметил тень размышлений нависших над его прекрасным продолжением завтрака. Не желая расставаться с уже намеченным планом, рука проходится по крепкому плечу, обладатель которого вздрагивает, ощущая в движениях скрытое обещание. Зарыться в волосы и притянуть глупую головешку не занимает даже минуты, и как бы не хотелось забить на все и просто потребовать, чтобы Смит продолжил Леви слишком хорошо знает командора. Если в бестолковых мозгах зародилась хоть тень мысли, то вытравить ее можно лишь хорошенько допросив виновника, что и собирается сделать Аккерман, дергая голову к себе и вырывая болезненное шипения, за которое он тут же извиняется, массируя пострадавшую кожу.       — Я прямо отсюда слышу, как скрипят твои заржавевшие мозги явно найдя какую то причину что бы заморочиться, — капитан даже не собирается скрывать своего раздражения. — Если взялся за дело, так доведи его до конца, мужик ты или нет? — казалось возмущение его партнера можно было сцеживать литрами, раздавая всем застенчивым людям на этой земле.       — Прости, я задумался о том комфортно ли тебе на голом камне. Да, ты одет в пижамную куртку, но это не означает что тебе не может быть неприятно, — голубизна глаз четко отсвечивает беспокойством, что огнем сияет в глубине души. Этот простой факт того, насколько он важен этому потрясающему человеку, приводит Аккермана в состояние куда более приятное, чем несколько секунд оргазма.       Влюбленность, полное очарование иным человеком и острое недоумение как раньше он жил без него? Без любимых глаз, что всякий раз беспокойно бегали на прошедших собраниях, собирая сведения от подчиненных, без рук, что неустанно опускались на напряженные, после затяжного боя, плечи, разгоняя кровь по жилам, и широкой спины, что могла надежно укрыть его от посторонних глаз, когда за стенами хотелось ощутить жар чужого тела, но в любой момент могли войти и потребовать от командора решения проблем.       Счастливый смех рвался наружу и Леви не хотел его сдерживать. Весело отфыркиваясь, тот хватает любимое лицо, запирая его в ладонях. Легкие поцелуи проходятся по всему лицу, которое тут же избавилось от серости мыслей. Аккерман был безбожно и беспощадно влюблен в этого потрясающего человека на протяжении более чем десяти лет и не собирался останавливаться.       — Я не раз и не два говорил тебе, дурья ты голова, что я не тот человек, который будет терпеть, — ложь, они оба прекрасно знают, что капитан, растворяясь в чужом комфорте может начисто забывать о своем, – Я знаю как тебе это важно и не стал бы молчать, если бы меня что-то не устраивало. Теперь иди сюда и поцелуй меня, у нас осталось не так много времени до выхода, а еще надо принять душ, я не позволю тебе появиться перед моей мамой потным и вонючим, — под конец голос срывается в едва слышное, недовольное бормотание, обрывающееся на начале поцелуя.       Губы поочередно прихватывают чужие, сладко проходясь между ними языком. Тот, проникнув внутрь, скользит по кромке зубов в поиске второго языка, вскоре находя его. Ленивые, но такие желанные поцелуи заново разжигают успевший, едва ли, приглушиться пожар страсти. Ловкие пальцы слепо шарятся по телу в поисках удобных застежек на рубахе, которые были придуманы словно специально для утреннего секса, за что капитан готов не раз и не два славить этот магазин.       Едва рука находит середины цепочки, ее хозяин тут же дергает плечом, желая избавиться от надоедливой ткани. Кусок за куском в рваном темпе ткань обнажает острые черты желанного тела, завязывая тугой узел возбуждения, а зрачок встрепенулся, заполняя аквамарин черными красками.       Спертое дыхание гуляет в груди, вырываясь наружу судорожными вздохами, пока мужчина наслаждается высшим искусством, которое в жажде раскинулось по широкому камню, стараясь притереться к партнеру над собой.       Второй укус приходится в основании шеи, по-собственнически помечая кожу Аккермана следами, тут же зализывая поврежденную кожу. Нога Эрвина притирается к члену сквозь практически неощутимую преграду шелка, давая секундное облегчение, которое превратится в искры проскочившие по оголенным проводам нервов.       По оголенной груди скользит рука, прочерчивая известные только Эрвину дорожки, по которым он возведет лабиринт удовольствия для своего капитана, которому не будет конца. Язык находит сосок, оборачиваясь вокруг него и прихватывая губами.       Тело Аккермана прошивает удовольствием. Внимательные глаза цепко следят за действиями командора не желая пропустить хоть одно движение, усиленно впитывая этот образ, укутанный солнечным сиянием. Хотя, если бы Леви спросили, то он наверняка сказал, что главное солнце в его жизни отнюдь не то светило, что греет всем подряд, а его персональное, то которое каждый день под смешливым взглядом морщился и вставал с кровати на три минуты раньше, чтобы аккуратно зачесать неизменный пробор.       Эрвин теперь не опускается на колени и лишь освобождает и себя от оков одежды, чтобы уверенной рукой обхватить оба члена. Стон удовольствия сдержать нереально, и капитан позволяет себе его. Теперь в тиши отдельного дома он мог стонать сколько ему было угодно.       Движение ладонью мягкие, тягучие настолько что Смита можно обвинить в лени и пнуть острой пяткой ягодицу, призывая двигаться побыстрее, но Леви не успевает сделать этого, ведь к нему склоняются, чтобы сорвать еще один поцелуй, на который он охотно отзывается.       Ласковые ладони неспешными волнами влажных кистей, практически баюкают огонь возбуждения. Тело на подоконнике изгибается в жарком нетерпении. Голова с темными волосами, прилипшими ко лбу от пота, слегка отклоняется назад, отстраняясь от поцелуя, чтобы слегка прикусить мощное плечо по старым следам. Леви тянется к аккуратному ушку, едва выговаривая слова под сладким грузом неги.       — Эрвин, если ты не ускоришься я уже не знаю что с тобой сделаю. Мы таким темпом точно опоздаем, — едва он проговаривает это, капитан вынужден захлебнуться стоном. Аквамарин бесстыжих глазенок удовлетворенно смотрит на него с высоты своего роста, пока рука резко двигается на членах, заставляя судорожно стонать.       Удовольствие накатывает мощным валом, создавая приятные судороги по всему телу. Смит тянется второй рукой убрать несколько прядок, которые прикрывали любимые глаза. Перламутр очей смотрит прямо, без намека смущения, лишь с всепоглощающей любовью и командор отвечает ей взаимностью.       Финальная судорога обрушивает на пару весь спектр упоения пьянящим моментом. Дыхание сливается воедино, а между телами нет и лишнего сантиметра. Сладострастие мгновения оставляет после себя липкое ощущение пота на коже и желейные кости вместо послушных конечностей.       Ленивые поцелуи шлифуют приятное послевкусие удовольствия, пока мужчины отходят от желанного безумия.       — Теперь обратно в душ надо, — ворчливо раздается с подоконника, — Пошли, мистер соблазнитель, а то мы такими темпами с дома не уйдем даже спустя десяток лет, — на грубоватые слова Эрвин лишь смеется, устремляясь за Леви, который неожиданно разворачивается, дабы запечатлеть на чужих губах символический поцелуй.       На душ у них уходит совсем немного времени и вот они уже стоят в коридоре перед винтажным зеркалом, завязывая галстуки. Ловкие движения крупноватых пальцев легко и привычно определяют боло на законное место, пока Аккерман завязывает шейный платок, придирчиво глядя на симметрию и каждый раз закатывая глаза к потолку, если пытливый взгляд нашел несоответствие его стандартам.       Эрвин на минуту уходит в спальню и возвращается с роскошным букетом. Голубые глаза мягко сияют, когда прикипают к его возлюбленному и, не сдержавшись, рука тянется к острому подбородку в потребности поднять взгляд Леви на себя. Грозовое облако с нежностью принимает долгий, влюбленный взор.       Не выдержав наплыва эмоций, капитан снова хватает Смита за аккуратно лежащий галстук и тянет на себя, нежно целуя. Казалось все эмоции от нахождения этого человека рядом делали весь мир намного ярче чем он был на самом деле, а чувственную потребность в Эрвине контролировать было невозможно.       Придирчиво осматривая своего жениха Леви подмечает руки. Слегка шершавые, явно сухие ладони нервировали взгляд до такой степени, что Аккерман забирает букет, лежащий на сгибе локтя улаживая его на тумбу около входа и хватает большую банку, резким движением откручивая крышку, набирая белой субстанции и легонько размазывая ее по чужим ладоням, проходится отдельно по каждому пальцу, тщательно обрабатывая каждую шероховатость. В коридоре приятно запахло целебной ромашкой, которую наверняка Зое добавила лично, когда Леви просил ее сделать увлажняющий крем.       Кивая самому себе Аккерман, отходит слегка назад в последний раз оглядывая Смита и залюбовался своей работой. Теперь можно идти.

***

      Листья сакуры опадают на стол, органично застеленный розовой скатертью. Цвета красиво переливаются и небесное светило купало в своих лучах отдыхающих на летней траве людей. Двое из них мирно сидели за столом, тепло общаясь друг с другом, по-семейному закатывая глаза, когда со стороны пруда доносилась громкая возня.       Гордый разворот плеч мужчины демонстрирует военную осанку и на его фоне маленькая, черноволосая красавица выглядит еще миниатюрнее. Уличный котацу неплохо греет ноги, пока они тихонько цокаются крошечными чашечками, в которые Кушель заварила их любимый кофе, от которого воротил нос, что Леви, что Кенни. Любитель чая и самопровозглашённый ценитель алкоголя, который был переименован капитаном в алкаша и по-другому он его с тех пор не называл, в один голос негативно комментировали их страсть к настойке бодрости.       Взгляд сам собой возвращается к виновникам переполоха, которые сейчас носятся как дети по участку. Младший Аккерман вооружившись деревяной лопаточкой которой Эрвин еще полчаса назад переворачивал мясо на мангале, до того как они сели поесть, бежит за Кенни и настигает его откровенно ржущего в прыжке.       Капитан валит старшего родственника на зеленую траву и взмахивает плоской деревяшкой, опасно перехватив рукоятку на манер ножа. Тем временем Кенни подхихикивая и явно понимая, что ничего опасного не будет, наслаждается безмятежностью, тут же получая за свою оплошность по лбу с громким стуком, и слыша как лопатка, не выдержав такого издевательства, ломается в руках племянника, а с пледа на котором устроились спокойные члены семьи раздается осуждающий «тц!».       Бывший командор кивает Кушель, явно что-то обещая и встает, направляясь к ним. Сдерживаемое веселье в глазах мужчины искрит брызгами шампанского всю его недолгую прогулку. Тот подходит к дезориентированному Леви и подхватывает его, а подняв ставит на ноги, склоняясь к уху. Кенни едва слышит, даже со своим улучшенным слухом, что бормочет этот блаженный, который нашел пару в мрачном сыне Кушель.       — Леви, ты сам предложил сходить к твоим родственникам и сам решил заколоть одного, — осуждающему тону мужчина не верит ни на миг, слишком уж явная, незлая издевка звучит в голосе. — Пошли на плед, мне нужно кое-что сказать, очень важное, — серьезный тон действует отрезвляюще на расшалившееся веселье. Решительный вид Смита так похожий на те моменты, когда он был еще не просто «Эрвин», а «тринадцатый командор разведкорпуса», настраивает на тяжелые мысли.       Оба Аккермана бредут к подстилке и падают на нагретую ткань, смотря на все еще стоящего Эрвина, хмуро смотрящего в небо. Тот расхаживает перед ними, словно собираясь с тяжелыми думами, и резко разворачивается, смотря на капитана с плохо скрываемым волнением.       — Знаешь, Леви, все эти года, когда ты был со мной правда невероятные. Хоть и не сразу, со скрипом, но я смог отпустить себя и доверится тебе, открыться скидывая к твоим ногам обезличенную маску безупречного лидера, которого не волнуют потери в своих рядах и упрямо идущего к цели. Раньше, я боюсь признаться, даже немного ревновал тебя к твоим кадетам, — светлая голова закидывается назад, смотря в небо с ностальгической улыбкой, лукаво прикрывая глаза от слишком яркого света       — Ты потрясающий боец, которым невозможно не загордится, полностью растворяясь в твоих движениях в бою и все это видели и другие, они так же впитывали твое сияние, мощь и спокойствие. Все видели то, насколько ты потрясающий и мне было немного трудно побороть детское желание забрать тебя всего себе, когда я сам не полностью принадлежал ни тебе ни себе, будучи более чем прочно привязанным к обороне человечества, отдав за это всего себя и, все же, среди всех ты выбрал именно меня, именно со мной ты выбрал связать свою судьбу, следуя за мной, и я безумно благодарен тебе за это. И вот теперь, когда я полностью принадлежу тебе, я бы хотел спросить, хочешь ли ты забрать мое сердце, душу и тело себе навсегда, — после своего монолога перед потрясенными слушателями, Эрвин опускается на колено перед Леви, который уже успел вскочить и тянется за пазуху, доставая маленькую коробочку и открывая ее перед возлюбленным.       — Стань моим мужем, Леви Аккерман.       Бывший капитан панически смотрит на любимого, не понимая к чему это все, почему именно сейчас и как эта наглая морда может держать себя в руках так легко, оставаясь неподвижным прямо перед ним. Пухлые губы, на родном лице заметив взгляд, лишь шепчут «я тебя люблю». Он стоит на колене уверенно и безмятежно смотрит в его глаза, а в голове щелкает воспоминание.       «Ты знаешь, Леви, даже предложение руки и сердца может многое сказать о влюбленности и отношении предлагающего. Формальное предложение для молодых, которых сговорили влиятельные родители, стоя словно незнакомцы, впопыхах без четкого плана, но с любовью или продуманно до мелочей. Все это на самом деле очень ярко показывает то, насколько дороги друг другу люди. Самый на мой взгляд знаковый — это встать на колено, так как делали издревле. По поверьям считается, что эта поза, вот так на колене, когда парень стоит напротив любимого человека, является символом, что жених передает свое сердце в руки избранного, того к которому он сватается, а сама стойка на одном колене уходит корнями глубоко в рыцарство, когда приносили клятву в верности. Говорят, что так он клянется в вечной верности и любви.»       Сердце заполошно бьется в груди, выбивая ребра сквозь кожу. Младший Аккерман неловко переступает с ноги на ногу, растеряв всю непоколебимость. Он видит только Эрвина, который терпеливо ждет, пока любимый очнется от ступора. Глаза обласкивают маленькую фигурку, которая, наконец, точно что-то для себя решила и кивает самой себе.       — Эрвин, я согласен, – голос дает позорного петуха, пока он говорит эти несложные слова. Несколько раз поменявшееся настроение, за этот короткий диалог, страшно вымотало, и брюнет позволяет упасть в объятья Смита. Тот усаживается на траву, уютно устраивая своего жениха в кольцо крепких рук. Коробочка все еще лежит в его руке, никем не тронутая и тот выставляет ее вверх, под нос капитану. Командор прикусывает краешек уха убедившись, что голова Леви его спрячет и кончиком носа ворошит короткие прядки.       — Может все же обменяемся? Я старался выбирая их, — Леви чувствует как уши вспыхивают, и тут дело не в запоздалой реакции на укус или откровенном флирте в голосе его любимого, просто ситуация смущающая до абсурда, с ним заигрывают на глазах собственной матери будто так и надо. Коробочка перекочёвывает в его руки, тонкие пальцы хватают золотой ободок и тянуться за нужной рукой, отцепляя ладонь от своего бока. Непривычное волнение скручивает желудок, когда он надевает кольцо на палец, который внезапно растворяется во мгле.        Фигура Эрвина вспыхивает черным огнем, а из мутной фигуры, в которую превратился Смит слышится сдавленный, болезненный хрип. Он отталкивает его от себя на траву и склоняется к земле в агонии, а когда Аккерман кидается к любимому, но он не может даже дотронуться до него, ведь пальцы проходятся сквозь тело оставляя возможность только смотреть и слушать. Он в панике оглядывается на остальных и замечает только непроглядную темноту, пока в горле скребется страх.       Вся поляна, которая секунду назад была залита солнечным светом, а люди на ней ощущали себя свободными, горит порождением проклятой ночи сжирая все на своем пути кроме него. Он оставался единственным кого адово пламя не трогало. А потом и возможность двигаться забирают, оставляя его смотреть как его семью пожирает это порождение тьмы, а он не мог сдвинуться ни на сантиметр. Беспомощность накатывала, волнообразно заставляя выкручивать суставы и ломать кости в невидимой хватке, стараясь вырваться и помочь. Помочь всем тем немногим людям, которые были для него дороже его самого.       Судорожный вдох звучит в тиши спальни, залитой лунным светом громовым выстрелом. По мокрому от липкого пота лбу, проходится дрожащая рука, стирая кошмар ночи ощущая, что как колотится сердце остро ощущаясь в грудине. Тело ноет словно все те раны, которые он получил были взаправду и только-только заросли.       То, что это был сон предопределяет серебряное кольцо, вдетое в цепочку на шее и комнатушка в казарме где определенно не было никакого Эрвина. Того Эрвина, который умер ровно год назад и определенно не был жив, чтобы подарить ему второе, уже не помолвочное, а обручальное кольцо. Того, который мог без заминки рассказать о чем он думает сейчас и почему именно он, Леви, был допущен к Эрвину-человеку ближе чем кто-либо. Того Эрвина, который мог свободно сказать «я тебя люблю», не боясь проклятья разведчиков и смерти, которая оставит Леви ни с чем.       Глухое отчаяние клубится в легких, когда перед глазами проносятся моменты из прошедшего кошмара. Он привык к телам товарищей и сослуживцев, которые пустыми глазницами смотрели на него, он привык к живым, что в его снах сторонились его как чумного, но он никогда не привыкнет к этим снам. Тем в которых Эрвин счастлив и пережил все, не лишившись сначала части себя, а потом и всей своей души на крыше в Шиганшине.       Холодеющие кончики пальцев сгребают ткань, лежащую на коленях, и накидывают теплым одеялом на острые плечи. Невидящий взгляд упирается в руку, на которой слишком пусто и тело резко поднимается, подходя к лампадке, резковато чиркая спичкой и смотря как свеча разгорается, освещая малый кусочек комнаты.       За окном светит полная луна, когда маленький человечек за окном берет в свою руку деревянный планшет, выставляя его перед окном и откидывая темную ткань и прислоняясь лбом к нему. Расстояние до небесного объекта надежно скрывает тень горечи, омрачившее красивое лицо, а дорожки, не замечаемых светилом слез, марают, слишком большую для человека, пижамную рубашку.