Машка

Кащей, как и все, не просто так на улицу ушел. Ушел от холодного, вечно пьющего и недовольно отца, который и руку мог поднять; от такой же холодной, но все равно заботливой матери; ушел из дома, где его считай почти нет, не видно да не слышно, на улицу, где авторитет заполучить трудно, но возможно. Точно легче, чем хоть один гордый взгляд отца. Он выделялся, проявляя подавленные дома эмоции, и понял, что чтобы закрепиться на улице, нужно быть хитрым, изворотливым, когда-то хладнокровным и жестоким. Костя быстро все просекал и впитывал все правила и нормы, соблюдал их и завоевал уважение и авторитет даже в своем юном возрасте. Когда он заполучил свое положение, улица стала занимать большую часть его жизни, дома он иногда вообще не появлялся, на что получал сухой и почти равнодушный родительский выговор. В шестнадцать-семнадцать лет уже стал старшим, с ним даже советовались вышестоящие старшие. Он имел значение, и, можно сказать, обрел семью. Один из дней был особенно насыщенным: они начали обворовывать тачки, когда узнали, что пацан из скорлупы умеет взламывать двери. За тот день они вынесли достаточно добра — и денег и вещей — из нескольких машин. Радостные были, как слоны, что их чудом никто не засек (на шухере стояли нормальные парни) и что столько себе взяли. Половина денег, конечно, шла в общак, а остальное между собой разделили. Костя помнит, как на следующий вечер к ним на порог заявился мужик, коллега отца, с которым, как оказалось, они в конфликте были, и стал обвинять в том, что он тачку его обокрал. Костя тогда понял, к чему все идет и уже дернулся к двери, чтобы сознаться, чтоб на отца ложных обвинений не вешали, но когда он в коридор вышел, там уже никого не было. Отец не пришел ни через час, ни на следующий день. Мать начала бить тревогу, а потом им позвонили из больницы и сказали приехать. Они приехали, их отвели к отцу. В морг, на опознание. Коллегу его на тот момент уже в участке держали с намерением посадить, что потом и случилось. Мать Кости долго отца оплакивала, попыталась даже на работу выйти, но не выдержала и, пока Костя на учебе был, петлю себе на шею надела. Парень тогда до вечера дома не появлялся — с пацанами делами занимался, домой только под ночь пришел. Он до сих пор помнит, как вдох комом в легких застрял, а сердце пару ударов пропустило. Мать лежала бледная на кафеле, ее кожа прям таки с полом слилась, глаза стеклянные, руки в разные стороны разбросаны, а рядом табуретка деревянная валяется. Он тогда на пороге застыл, глазам своим не веря. Не решался подойти, сразу к телефону пошел, даже не зная, куда звонить то в таких случаях. Хоронили в один день, как положено рядом друг с другом. Его под опекунство взяла его тетка, а родную квартиру продавать Костя запретил, сказав, что потом в ней жить будет. Женщина на него злилась, называя тупым, ведь столько денег можно было заработать с ее продажи. Не сказать, что Емельяновы жили бедно — мать была главным бухгалтером на заводе, а отец токарем на том же заводе, там они и познакомились, к слову. Жили не бедно, но родители были все в работе, а сын, по факту, был сам по себе. С улицей Кащей не завязал, да и с чего бы? Уходить оттуда, где тебя признают и уважают, было бы глупо с его стороны. Он совсем в разгул пустился — пить начал, учеба сильнее подкосилась, в дела районные глубже погрузился, дабы отвлечься. У него по факту никого не осталось кроме Вовы, Маши и улицы. Но несмотря на это, ему часто казалось, что весь мир против него ополчился, что никого на его стороне нет. Казалось, что за молчанием друзей скрывалась злость и ненависть. Кащей вину за смерть отца запивал, закуривал и закалывал. Она засела в желудке и крутила, изуродовывала внутренности. Вове с Машей Кащей реальное положение вещей не рассказывал — стыдно было признаваться, что он хоть и косвенно, но виноват в смерти родителей. Сказал просто, что в аварии погибли. Маша тогда его обняла крепко, чтобы поддержку всю свою выразить, а Вова сочувствующе по плечу похлопал. А потом, когда она место освободила, тоже обнял. — Мы это… поможем, чем сможем, Кость. Я с батей переговорю, — сказал тихо Вова, а Кащей в ответ молчал. Паршиво ему было. Паршиво, что правду от друзей утаивает, а ведь они дают знать ему, что он не один. Костя правда был уверен, что не один, пока одна на учебу не уехала, а другой на службу. Вот тогда он и понял — все, что у него осталось — улица. Отсюда и такая преданность — если встанет выбор между старыми, преданными друзьями и родным районом, он будет метаться.

***

Flashback

Рубцовская Мария

Ветер гоняет туда-сюда по воздуху крупные хлопья снега, которые сверкают в вечерней темноте под светом фонарей. Мария шла уверенно вперед, сжимая в кармане руку с последней частью долга, который она выплачивает Мише с Игорем. Вчера прошла последняя тренировка и она правда много чему научилась и уже пару раз успешно смогла постоять за себя. Она стала выносливее и морально и физически, ей одновременно нравились и не нравились изменения в себе, но ничего уже нельзя было изменить. Но было еще кое-что, что ее гложило — ей казалось, что она недостаточно им отплатила за их помощь. У нее есть мысль — помогать им в их делах, чем сможет. Только вот не знала она, что Мишка с Игорем по-крупному играют — со сбытом наркоты, заказными убийствами и далее по списку. Ей казалось, что они такие же, как Казанская шпана, возомнившаяся себя Богами, которые дальше вымогательств и уличных драк не заходят. Но она не знала, что у этих двоих за пределами их улицы было несколько доверенных лиц, с помощью которых они совершали свои деяния. Да об этом, по большому счету, никто кроме Миши с Игорем и не знал. Еще бы. Она не очень понимала, во что собиралась ввязываться. В подвале не было пусто, присутствовало еще человек двадцать. Она вкладывает деньги в руку Михаилу, — или Хрупкому, — и незаметно подмигивает смотрящему за скорлупой (так к нему ранее обращался Игорь, она его запомнила). Паренек соображает и вызывается ее проводить. Миша их подозрительно оглядывает. — Ладно, идите, — и отворачивается, уходя вдаль подвала. На пути они сначала молчат, потому что Маша не может сформулировать мысль, а парень не понимает, чего от него хотят. — Слушай, вам если помощь вдруг понадобится, ну, в делах этих ваших, вы обращайтесь, если что, ладно? — Опа, а че это так? — удивляется он. — Да не бери в голову. Щас до общаги моей дойдем, запоминай, что и как, понял? — Угу. Всю остальную дорогу они идут молча. Маша не верит в то, что делает, а пацан не знает, можно ли ей верить. Когда она уже подходят, она к нему поворачивается. — Послушай, если бы я хотела ваших сдать, то давно бы уже это сделала. Я со старшими вашими почти пять лет уже знакома. Если я сдам вас — сдам и себя. Старшие ваши меня выручили сильно, а я отплатить хочу. Надеюсь, ты меня понял. Она зашла в общагу, и с этого дня участие в разных движухах происходило стабильно два-три раза в неделю. Началось все с мелочей: у них был план тачку угнать, а тут вдруг хозяин нарисовался. Она ему глазки построила, ударила и все — тачка у них. Потом ей пришлось за руль сесть — так она и научилась водить, неловко пытаясь справиться с управлением, руля по дворам от полицейских. Дальше по накатанной — рэкет, кражи и грабежи, вымогательства, иногда даже помогала им деньги отмывать. Так у нее и появилась тревожность: как только ввязалась и узнала, что с ней могут сделать в отместку, начала тревожиться, но и пути назад уже нет. «Криминал такая хуйня Маш, ввязалась — хуй выберешься…» «Только ты, смотри, аккуратнее — могут проследить за тобой до дома и отомстить, так как-то пацана нашего забили.» За смышлёность, хитрость, самоотверженность и преданность стали называть Машкой Рубцовской — все никак прозвище придумать не могли. Так ее и втянуло — да так, что ей захотелось большего, чего-то серьезнее и весомее. Она как-то проследила за Мишей — он шёл долго и далеко, пока в переулок не свернул. Парень шел с одним из тех доверенных людей договориться, чтобы убрать человека, который им раз за разом сделки уже срывает. Маша тогда притаилась за углом, подслушивая. Они уже почти договорили, когда вдруг из ниоткуда крикнули: — Стоять на месте! Милиция! И мимо нее пробежал мужчина в форме. Она выглянула из-за угла: парней окружили еще двое милиционеров. Девушка тогда оглянулась, подумала, выглянула и начала кричать: — Там мою машину угоняют! — она подбежала к ближайшему мужчине, начиная о помощи умолять. — Помогите, товарищи милиционеры, это ж отцовская машина, он же мне голову открутит, а что я против этих четверых то сделаю, вы меня видели вообще? — почти «плакала» Маша. Они долго не думали — рванули, стоило ей только направление пальцем указать. Когда те отдалились, она к Мише и его приятелю подбежала. — Валим, че встали? Когда они добежали до базы, Миша со своим приятелем попрощался, указав, что они договорились, и тяжко на нее посмотрел. — Ну и зачем ты это сделала? — Что конкретно? А, ты имеешь виду, ваши задницы спасла от ментов? Ну, не знаю, стоит ли вообще объяснять, зачем. — Ты следила, — он отошел дальше, к столу. Она молчит, он садится за стол, руки замком на нем складывает. — А что, если это из-за тебя они оказались рядом? Думала об этом? — За мной хвоста не было, несколько раз проверяла, — она садится напротив. — А вот ты нет. Парень усмехается. — Так зачем? Ты нам уже все выплатила, неужели добровольно хочешь опять во все это полезть? — Во что полезть, Миш? В запугивание школоты и вымогательство с уличными драками? Так я не первый раз это наблюдаю. Миша, или как его называли, «Хрупкий», опустил голову вниз, громко выдыхая. — Ты не понимаешь, о чем говоришь. — Да ну? — Да. Я договаривался с этим мужиком по поводу того, что одного оборзевшего парня надо убрать. Маша чуть хмурится. — Убрать? Это как? — Маш, ну ты же не дурочка. Убрать. Совсем. Она ошарашенно на него смотрит, не веря своим ушам. — Убить, в смысле? — тихо спрашивает она. Хрупкий кивает. Маша вздыхает глубоко. — Я не знала. — Я понимаю. Но можно было сначала спросить. Она молчит, смотря в стол, понимая, что он прав. Девушка в своих эмоциях путается — привыкла она уже ко всему этому, однако эта жизнь не перестаёт внушать страх. — Так что забудь об этом. Иди учись и живи жизнь обычной студентки. Не надо тебе этого всего. Я тебя тренировал чтобы ты себя от этого дерьма отгородить могла, а ты только в пекло лезешь. — Я поняла тебя. И уходит. Но с другими парнями с района связь держать продолжает и помогает им в тайне от Старших. Может и глупо она поступила — не отрицает. Но чувство не погашенного долга тенью за ней увязалось и прошло только после возвращения в родные края.

The end of flashback

Он решает ей все рассказать: нет больше сил нести этот груз в одиночку, да и скрывать это от нее уже надоело. Девушка его молча слушает, ушам своим поверить не может, только парня ближе к себе прижимает, выражая поддержку и не может подобрать слов. Она остается на ночь с ним, испугавшись, что с ним может что-то случится. Часть вещества из шприца в раковину выдавливает, оставшееся место заполняет водой. Укладывает парня на кровать, а сама садится на пол, положив голову на край матраса. Дремлет, не спит. Поэтому сразу понимает, когда у Кости ломка начинается. Вводит ему шприц с уже меньшей дозой, парень опять засыпает. Маша трет лицо рукой и идет к себе домой, понимая, что не может парня в таком состоянии оставить, и что придется наверно перекантоваться у Кости несколько дней. Берет вещи необходимые, деньги, закрывает квартиру. Вдруг на лестнице сталкивается с Вовой, застывает. — Ты куда это? — он непонятливо смотрит на вещи в ее руках. — Опять уезжаешь что ли? — Нет, я к Косте, — она начинает неспешно спускаться и проходит мимо него. Вова за ней увязывается. Они выходят из подъезда на солнечную и душную улицу. — Куда рванула то? Дай хоть помогу, — догоняет ее и берет сумки из рук. — Че с ним? — Да хреново ему. Сам тебе потом расскажет, если захочет. Но мы с тобой много чего не знали. Про родителей, — она вздыхает, картинки недавние в голове прокручивая. Вова в ответ молчит. — По поводу нашего недавнего разговора… Не отшивай его Вова, слышишь? Это будет конец всему. Из-за него на улице более менее спокойно. А ты… Ты не так все видишь, будто в облаках витаешь. Я понимаю, что ты рисковать любишь, но это не тот случай. Улица для него не просто похулиганить с вами, там все сложнее. Они доходят до дома Кащея, Вова отдает ей вещи. — Может с тобой зайти? — Нет, спасибо. Я сама. Маша уходит, а Вова в след ей смотрит, раздумывая над ее словами. Чего ж он там такого скрывал? Девушка заходит в квартиру, ставит вещи на пол и проходит в зал. Парень лежит на диване в позе эмбриона и тихо мычит, руками глаза закрывая. Она тихо подходит, садится на корточки. — Кость, — зовет шепотом, руку на плечо положив. Он от неожиданности вздрагивает. — Ты как? Парень опять мычит, что-то бубнить начинает. — Чего говоришь? — Я же больше месяца держался, Маш, — уже громче говорит он. — А теперь… в пизду все полетело, — он вздыхает, руки от лица отрывает и ложится на спину. Ей теперь видна ужасно бледная кожа, впадины темные под глазами. Ей в глаза не смотрит: стыдно. Маша смотрит на него и думает: как ее угораздило? Сможет ли помочь ему? Где-то месяц она, можно сказать, его обхаживала. Помогала, прерываясь только на работу. Просто потому что не могла по-другому. Костя просил уйти, не тратить на него, такого жалкого, свое время, говорил, что лучшего она заслуживает, что ей этим всем вообще не надо заниматься. Когда он достаточно долгое время не унимался, она его пресекла, сказав, что сама решит, что ей нужно, а что нет, и что останется на столько, насколько надо будет. Костя тогда, пока она ему лоб мокрым полотенцем протирала, шепотом сказал «Да хоть навсегда». В какой-то момент парень ожил. Бледность с кожи ушла, впадины под глазами пропали, взгляд живым стал. Он тогда ее долго в объятьях своих держал, и благодарил безостановочно. — Оставайся, — просит Костя шепотом, прядь за ухо убирая. — То гнал, то теперь уйти не даешь, — цокает девушка. — Да я ж не в себе был, вообще забудь, че я там говорил. — Не буду я в твоем свинарнике жить, — улыбается Маша, чувствуя, как в груди тепло становится. — Ты себя так не оскорбляй, глянь, чистоту какую навела, — отвечает Кащей, поглаживая ее по волосам. — Да все равно бардак. Тут генеральную проводить надо, не меньше. Лучше уж у меня. Костя брови приподнимает, немного от нее отстраняется, чтобы в глаза заглянуть. — Тебе тут самому как жить? С воспоминаниями такими. Кащей вздыхает и обратно ее к себе притягивает, понимает, что права она: пора уже давно прошлое отпустить. — То есть ты вместе жить не против? — спрашивает он, посмотрев в окно. Погода сегодня солнечной была, птицы не замолкали, дети по двору бегали. Маша вздыхает притворно тяжко. — Ой, да куда ж я денусь, Кащеюшка, — и сама от сказанного прозвища тихо смеется. — Ладно, мне на работу пора, — она выбралась из объятий и направилась в коридор, а парень удержал ее за пальцы, но Маша и внимания не обратила. — Давай хоть провожу, — она забежал в коридор и начал тоже собираться. — Кстати… — Маша вдруг вспоминает про разговор с Вовой, и решает сразу рассказать парню о планах Суворова. — Мы недавно с Вовой говорили. Он думает, что отшивать тебя надо. — Пф, ну пусть попробует, — усмехается Кащей, но когда смотрит ей в глаза, понимает, что та говорит серьёзно. — Правда что ли? — он меняется в лице. Маша вздыхает и опускает взгляд. — Вам бы поговорить. Пока он глупостей не натворил. Кащей громко выдыхает, отвернув вправо голову. — Охренеть, меня и отшить. Совсем что ли кукухой поехал в Афгане своем? — Вы оба по своему правы. Поэтому и я прошу с ним поговорить, может к общему чему-то придете. — Ой, Машка, ну и золотце ты у меня, — он взял в руки ее голову и поцеловал в лоб. Девушка цокает и выходит из квартиры. На следующий день Костя позвонил ей, как только она пришла с работы. — Ну в общем поцапались мы с Вовкой. Мозги у него хорошо промыты, — сказал привычным хриплым голосом Кащей. По паузам между словами она поняла, что он курит. — Теперь. Маша вздыхает. В его голосе слышалось что-то новое и незнакомое, что будто могла слышать только она. Маша и не подозревала, что Костя за эти сутки кое-что осознал — насколько она ему предана и понял впервые, насколько она ценна для него. — Спасибо, что предупредила. А то я и не вижу, что трон подо мной то оказывается шатается, — хрипло засмеялся парень. — Не благодари. Я знаю, что для тебя значит улица, а Вова… На том конце провода слышится тяжелый вздох. — Да я тоже думал о том, чтоб рассказать ему, но… Там такой разговор был, Маш, прям не до откровений. Они замолчали на пару минут, но тишина никого не смущала. — Завтра в пять у швейного рядом с твоим домом. Сможешь? Девушка улыбнулась слабо. Мысль о встрече приятно отзывалась в груди. — Да, без «б». — Выбить бы из тебя эти выражения, — усмехнулся Кащей. — Ну попробуй, — закатила глаза она. — То же мне воспитатель. — Машка, не беси а, — раздраженно бросил парень, а девушка засмеялась. — До завтра. — До завтра, Машка, до завтра. Гудки. На прогулках время пролетало незаметно, проблемы из их мыслей уходили, будто в мире оставались только они вдвоем. Они по ощущениям будто возвращались в беззаботное детство, где не было никаких проблем кроме завтрашней контрольной по алгебре.