они любили зиму

             Опустевшая стеклянная бутылка полетела за спину, но так и не разбилась, угодив в кучу грязного снега. Надо было больше выпивки брать, ведь до ближайшего магазина идти минут двадцать, а ему бы согреться хоть немного. Надо было думать головой хоть немного и свитер под зимнюю форму надеть. Но Чифую даже не удосужился застегнуть ее, беспечно подставляя грудь под порывы морозного ветра, потому теперь и толкал тяжелую металлическую дверь, что резала слух жалобным скрипом.              — Котеночек? — чужой и, что еще хуже, ужасно знакомый голос заставил позорно подпрыгнуть на месте, как только удалось от ветра спрятаться. — Не ожидал тебя здесь встретить.              Чифую буквально слышал — разглядеть хоть что-то в тусклом свете одной-единственной лампочки было невозможно, — как улыбка расползается на лице Ханмы.              — Взаимно, — собственный голос не менее противно скрипел.              Глупо было надеяться, что он никого здесь не встретит.              В недавнем прошлом — база вальгаллы, теперь же — никому ненужная заброшка. Иронично немного, что Чифую, бесцельно шатаясь по улицам, именно сюда пришел. В место, где его окончательно предали ради какой-то там великой и благородной цели. Вот и получилось, что Фую сейчас был такой же, как это место — брошенный и никому не нужный.              А еще пьяный и уставший, на ногах едва держался, но старательно отступал от Шуджи, что не менее старательно к нему подбирался. Даже думать не хотелось, что творится в голове у этого зомбака. Черт, да он даже о собственных мыслях думать не хотел, просто убежать пытался со знакомых улиц, где не так давно с Баджи-саном гулял. Стереть бы все это из памяти. Или хотя бы довольную улыбку Ханмы стереть, что продолжал подкрадываться, постепенно в угол загоняя, сокращая дистанцию между ними.              Не хватало еще ему в руки от накатившей усталости упасть точно девчонка из седзе. Хотя… в глубине души ему бы хотелось этого… Упасть, плевать уже, в чьи руки, и забыться хоть ненадолго, пусть даже придется снова побои терпеть. Если не очнется утром, даже особо жаль не будет. И окончательно со своей участью смириться помогла возникшая за спиной стена. Бежать больше некуда, отпор давать сил не было. Оставалось лишь покорно стоять в ожидании неизвестно чего.              — И что же ты здесь забыл, котеночек? — он гласные тянет, последний шаг делая, и нависает.              — Не твое дело, — должно быть, это его последняя колкость.              Ведь в следующую же секунду Ханма все же ловит его, словно мысли читать умеет, за плечи тянет на себя, не дает вырваться. Чифую и не пытается даже, тряпичной куклой падая. Лишь почему-то не на пол, а в теплые объятия.              — Раз пришел ко мне, то рассказывай, — это все очень странно. Его слова, словно волнуется искренне. Его движения, что неожиданно осторожные, мягкие. — Кто на этот раз моего котеночка обидел?              — Я не твой, — вылетает совсем необдуманно, просто Чифую привык всегда огрызаться, иголки и когти выставляя, а тут еще и сам бог смерти перед ним, гладит шею тыльной стороной ладони, пальцами подбородок приподнимает.              И глаза в глаза смотрит.              — А мог бы им быть, — его слова совсем нелогичны, но рядом с ним почему-то тепло. Наверное, Чифую замерз слишком сильно, раз он даже рядом с зомби опасности не чувствовал. — Я нежнее, чем ты думаешь, — и почему-то верить ему хочется, рассматривать с интересом жидкое золото его глаз, послушно идти шаг в шаг с ним туда, где в темноте старые диваны составлены. — Я ни за что не стану это милое личико избивать, — и он по лицу гладит невесомо, задевает губы большим пальцем, пробуждает что-то странное в груди. — Ты ведь такой крохотный.              — Завались, — но это совсем не зло, — шпала еб…              — Чш-ш, — теперь большой палец на губы давит, — зачем ругаться? У тебя нет причин меня бояться, — и ведь даже возразить нечем, он согревает, ласкает, вполголоса говорит и смотрит со всей нежностью мира, даже свою усмешку потеряв где-то по пути от двери к диванам. — Лучше ответь мне.              Ответить? А на какой из череды этих глупых вопросов? А в общем-то… плевать… хотелось просто согласиться, ведь да… да, Чифую мог бы стать его, если это означало, что можно будет хоть раз в неделю эти крепкие объятия чувствовать и глупый шепот слушать. А лучше бы каждый день, начиная с сегодня…              — Зачем ты здесь?              Так он все же про это…              — Просто гулял, — а голос просто охрип от холодного воздуха, взгляд просто упал на пыльный цемент под ногами.              А Шуджи просто поднял его на руки, не встречая никакого сопротивления, просто прижал еще ближе к себе и улыбнулся непривычно — без наглой ухмылки, без пугающе горящих глаз и без угрозы — он словно другим человеком был. Ему довериться хотелось, прижаться ближе, за плечи обнимая, и капризно хныкнуть на новый вопрос:              — А пил зачем?              И если бы можно было солгать, Чифую придумал бы что-то убедительное, но он придумал только тихое «Шу», которому хотелось только правду говорить, какой бы наивной она ни была. Наверное, это все алкоголь.              — День рождения у меня, — настолько тихо, настолько мог, спрятав свое лицо на остром плече, чувствуя сквозь одежу исходящий от него жар. Шуджи всегда такой теплый?              — Неужели никто не поздравил? — он всегда такой понимающий?              Ведь не было смысла отвечать на новый вопрос, лишь попытаться в размерах уменьшиться, спрятаться в его руках сильнее прежнего, когда он сел — почти упал — на пыльный диван. От пыли кашлять хотелось, от стойкого запаха сигарет — закурить, но еще больше хотелось вечность сидеть на его коленях, слушать мерное сердцебиение, ждать новых глупых вопросов.              — Хочешь, я тебя поздравлю?              — И как же? — откуда-то взялись силы на тихий смех, и Чифую голову поднял точно заинтересованный котик, чего Ханма не мог не прокомментировать, получив лишь только тихое, — не смешно, — и, будь это переписка, тут была бы грустная скобочка.              Будь это переписка, Чифую перестал бы ему отвечать, закрывшись в душе, представляя в себе тонкие длинные пальцы — наконец-то хоть что-то отвлекло его мыслей о Баджи-сане. И плевать, что он может не пережить эту ночь. Отчего-то наивно казалось, что Шуджи с ним искренний — такой же глупый, как и Фую, раз позволяет ему сделать почти смертельный захват, обняв ногами за торс, а руками — за плечи. Им тепло сердцем к сердцу, и хочется прикрыть глаза, забыв, что когда-то были врагами.              Им бы встретиться впервые где-нибудь в парке в пасмурный день, когда настроение одинаково тоскливое и хочется молча смотреть вдаль, кормить лебедей и говорить с незнакомцами. Им бы встретиться во второй раз где-то в торговом центре, неловко выбрав места на последний ряд в кинотеатре, не следить за фильмом в поисках идеального момента для поцелуя.              Чифую никогда прежде не думал об этом, но хотелось бы впервые поцеловаться на свой день рождения, чтобы точно этот день запомнить. Чтобы любить этого человека и мечтать с ним о будущем — о двух котах, двух шиншиллах и небольшой собаке в квартирке сорок квадратов, где ужасно холодно зимой, потому спать приходилось бы под двумя одеялами и в обнимку.              Должно быть, Чифую совсем рехнулся, раз готов прямо сейчас на его коленях уснуть, свернувшись клубочком, слушая мерное биение его сердца, словно оно кому-то другому, не Ханме, принадлежит. Не может тот зомби таким спокойным быть, говорить без насмешки, гладить по плечам предельно нежно, словно Фую бродячим котом был, которого бросали далеко не раз, прежде наказывая за малейший проступок, вот он больше и не доверяет никому.              Но рядом с Шуджи так спокойно… К нему ведь даже близко подходить опасно было, а сейчас неправдоподобно уютно в его объятиях, тепло и… безопасно. Лишь в глаза ему смотреть неловко, не привык он свою слабость кому-то показывать, тем более бывшему вальгалловцу. И разум Чифую непрерывно напоминал об этом, почти уже кричал, что перед ним враг, код красный, повышенный уровень опасности, тревога, тревога! — но все рецепторы разом сообщили, что всего мгновение назад этот самый враг поцеловал Фую в макушку, носом в светлые волосы зарылся и что-то такое нелепое пробубнил про отросшие корни и запах свежей выпечки с корицей. Захотелось стукнуть его разок, чтобы прекратил все эти глупости нести, ведь они не ванильная парочка влюбленных — они… а кто они? Враги не обнимаются на заброшках, не говорят приятные глупости, не краснеют от них до кончиков ушей — этим даже друзья не занимаются, а только возлюбленные в первые месяцы отношений, пока розовые очки еще не спали, а в груди цветет сирень.              Чифую не уверен, сирень в его груди прорастала или же это первые призраки пневмонии, но когда Шуджи вновь о его дне рождения вспомнил, стало чуточку теплее и захотелось еще крепче его обнять.              — Здесь есть пиво, сигареты, несколько застиранных пледов, я знаю, где выход на крышу и как называются несколько созвездий, — он снова шептал на самое ухо, губами сережку задевая, разгоняя толпу мурашек по плечам, — и я неплохо умею целоваться, — и отлично умеет в багровый цвет вгонять, ведь еще сильнее, казалось, покраснеть физически невозможно. Но Чифую краснел и что-то нечленораздельное скулил, лишь бы не слышать следующие слова, абсолютно невинные, наполненные той заботой, какую никто к нему никогда не проявлял, — Если ты хочешь, конечно.              Хочет. Очень, черт его дери, хочет, и это желание сильнее страха и стыда.              Щеки горят, должно быть, лихорадочным румянцем — возможно, это действительно была пневмония — жар спускается по шее и вдоль позвоночника, поднимается к ушам и закручивается тугим узлом там, где, казалось, уже давно посдыхали последние бабочки. Наверное, они все же оставили по себе несколько спящих коконов, что теперь пробудились и раздражают стенки желудка. Им бы выше подняться, где сердце из груди вырывается, когда Шуджи так невозможно спокойно переспросил, хочет ли он.              И вместо внятного ответа Чифую тянется к тому, кто совсем недавно врагом был — пожалуйста, разум, заткнись наконец-то и передай бразды правления наивному сердцу — ведь сейчас Шуджи ждал терпеливо, согревал в объятиях, но не настаивал грубо. Ухмылялся, правда, достаточно нагло, но зато потянул свои паучьи пальцы к высветленным волосам, чтобы погладить осторожно, за ушком почесать, почти заставляя мурчать. Заставляя снова воздухом подавиться.              — Так ты согласен? — Чифую по его губам своими мажет, чтобы все эти вопросы прекратить, мнет чужую футболку, ерзает нетерпеливо на тощих бедрах и приподнимается вслед за ускользающими губами. — Я должен услышать, — Шуджи, сволочь такая, меж их губами и сантиметра не оставил, но упорно не давал это расстояние сократить. — Ты хочешь быть со мной?              — Да, — и следом хриплый выдох, ведь все никак не удается до его губ дотянуться, а хочется так несправедливо сильно. — Чего ты еще от меня хочешь? — почти проскулил, вот-вот и захнычет, лишь бы Шуджи дразнить перестал. Сам же о поцелуях говорить начал, а теперь изворачивался всячески, мешая этому поцелую случиться.              — Не хочется, чтобы ты завтра пожалел обо всем.              — А тебе ли не плевать?              Потому что всем всегда плевать было. Потому что Чифую привык огрызаться, пряча за грубостью все надежды и разочарования. Настолько привык к предательству, что заранее подготовился на рассвете сбежать — как бы хорошо им сейчас ни было, уже завтра придется делать вид, что они незнакомы, а из общего только хэллоуинская битва и несколько гематом. Ведь именно так все взрослые люди себя и ведут — на взаимность и не надеются, чтобы больно не было потом.              Нельзя привязываться, нельзя надеяться, нельзя верить.              — Если бы я знал, что Кейске действительно решится, — и Шуджи такой серьезный в этот момент, что хотелось последнее исключение сделать и все же поверить, — в тот же день забрал бы тебя себе.              Кажется, Чифую что-то такое уже читал. Кажется, он потом плакал вместе с главной героиней, вместе с ней обещал больше никому не доверять. И теперь взгляд от Шуджи отводил, напоминал себе, что это все тот же Ханма, который бог смерти, который шут, который зомби — от него не стоит серьезности ждать и надежности.              Но тогда зачем он все это говорит? Зачем обещает и просит поверить, если Чифую и так готов всего себя ему отдать. Но только на этот вечер, оправдывая себя алкоголем и пневмонией. Ему бы и дальше взгляд отводить, обиженно губы надуть в ожидании обещанных поцелуев и забыться ненадолго, подставляясь под прикосновения теплых рук.              — Тебе больше не будет больно.              И этому тихому голосу так наивно хочется верить, словно и не обжигался никогда, словно его не бросали, прежде обещая счастливую вечность. Но прежде никто не заставлял в глаза смотреть, за подбородок удерживая, полушепотом снова и снова прося поверить искренности слов. Никто так упорно не добивался его доверия, кончиками пальцев лаская шею, лаская коленку, обещая быть рядом. Просто быть, обнимать за плечи и рассказывать интересные глупости об этой вселенной, несильно бить по рукам, что тянутся к пачке сигарет, и дым выдыхать прямо в губы.              И этих обещаний хочется больше. Хочется и дальше цепляться за костлявые плечи и ночь напролет чувствовать на коже его никотиновые поцелуи, бережные и неторопливые, после которых никто не заставляет раздеваться, вставать на колени и брать глубже, невзирая на слезы. А ведь именно сегодня Чифую был согласен терпеть боль, если за это его целовать будут и к груди прижимать.              Но, кажется, сегодня не придется губы до крови кусать, голос сдерживая. Сегодня смело можно капризничать, как всегда и хотелось, маленьким и защищенным чувствовать себя, выпрашивая больше ласки, в ответ длинную шею поглаживая. Можно тянуться за новыми и новыми поцелуями без страха быть высмеянным — Шуджи только порадуется такой инициативе, опустит руки на талию, присвистнет и сразу же легкий толчок в плечо за это получит — Чифую не любит, когда его маленьким зовут. Но почему-то от приставучего «котеночек» хотелось лишь довольно муркнуть и языком по чужой нижней губе провести, новое пробуя. Он уже давно ни был хрупкой девственницей, но дыхание спирало от легчайших прикосновений к бедрам.              И ведь Шу действительно легко-легко к нему прикасался, не давил, не сжимал, не заставлял колени в стороны разводить — Чифую сам ногу перекинул, сел ближе, стал еще беззащитнее. В таком положении совсем труда не составляло на спину его опрокинуть, к пыльным подушкам прижать, зафиксировав руки над головой. Должно быть, потому и приятнее было Шуджи целовать — он и не пытался силой взять, не отрывался от губ почти и обнимал все так же осторожно, будто сломать боялся, надавив сильнее нужного.              То сравнение неверным было — Чифую не дорос еще до бродячего кота, он лишь котенком был. Маленьким, уязвимым, уже напуганном, но все еще жаждущем тепла и ласки, крепких объятий и поцелуев в кончик замерзшего носа. Даже на сигареты прерываться не хотелось, лишь так же влажно целоваться с приоткрытыми глазами — они не ждали подвоха, лишь изучали друг друга, пробовали на вкус все произнесенные слова, готовили новые обещания.              — А как же обещанные крыша и звезды? — Чифую, кажется, никогда раньше столь игриво не смеялся, поглядывая из-под ресниц, перебирая пальцами короткие волосы на затылке, немного жесткие от лака.              — Хочешь прерваться?              Шуджи его бедра без всякого грубого намека гладил, просто хотел и дальше прикасаться к нему, целовать ночь напролет и еще несколько следующих, пока губы не начнут саднить и трескаться на ветру.              — Не хочу, — Чифую в его губы вжимается своими, растягивает это прикосновение и на пробу прикусывает. — Но я убью тебя, если не покажешь, — и шею обхватывает в угрозе, лишь слегка под кадыком сдавливает.              — В следующий раз обязательно, — у него голос чарующе хриплый, губы все еще горькие от табака, в глазах тысяча золотых созвездий. — А сегодня покажи мне, как тебе хорошо.