они любили зиму

             Никакой обещанной романтики. Вообще ничего из обещанного: ни приключений, ни погонь, ни сражений, никаких морских тварей — лишь раз касатку повстречали, да и та уплыла раньше, чем Чифую рассмотреть ее смог, о набросках и речи не шло. Да и времени на рисование совсем не было, приходилось канаты целыми днями вязать, таскать, перетягивать, в кровь стирая неприученные к тяжелой работе руки. Дома он лишь читал и с мечом упражнялся. И верил, что на корабле так же дни проводить будет. В прохладной каюте за изучением карт, а вечерами закаты рисовать и как паруса под ветром натягиваются.              На деле же был лишь безграничный океан, вонь немытых тел, однообразная еда и сожженное дотла торговое судно. По приказу Майки они убили всех. Помогая Баджи-сану, он убил троих, чьи имена даже не знал, чьи лица даже не увидел, но навсегда запомнил скрежет металла по кости — звук отнятой жизни.              И вот уже месяц, как как одинаковые дни стирались, смешивались в памяти, оставляя по себе лишь желание поскорее вернуться домой, пусть даже посредством темной магии, рассыпаться в извинениях перед убитой горем матерью, согласиться наконец-то принять ее учения о лекарских травах и навсегда в их деревне осесть, более не мечтая о мире. Он оказался совершенно не таким дивным и захватывающим, как в книгах описано. Жестокий, грязный, наполненный руганью необразованных матросов и горьким алкоголем, который пить совершенно невозможно. Старые байки драконы-близнецы уже по третьему кругу пересказывать начали, лишь имена проституток меняя и моря, Баджи-сан, ради которого Чифую и подался в плавание, почти не покидал капитанской каюты, а когда все же появлялся, то лишь по выгоревшим волосам мимолетно гладил и обещал, что все у них еще впереди. И снова уходил, небрежно скрывая длинными волосами искусанную-исцарапанную шею точно на него гарпии напали.              А ведь Фую, наивный, искренне верил всем его обещаниям, ждал его, как солнце садилось, часами у кормы стоял, до последнего верил, что хоть сегодня Кейске придет к нему, расскажет про звезды, созвездия и южный ветер. Но день за днем он в одиночестве рассветы встречал, почти не оставляя себе времени на сон. Потому с ног валился от усталости, а от тоски в синюю бездну океана вглядывался.              Заметит ли хоть кто-нибудь, если Мацуно вдруг исчезнет? Большинство даже имени его не знало, он не говорил почти ни с кем, пропускал все застолья, не веселился ни разу со дня отплытия и почти забыл оттенок его глаз. Видел перед собой лишь бесконечную синеву, что бурлила белой пеной, и мечтал однажды стать частью океана, раз так и не смог стать частью команды.              Теперь он ждал, лишь когда новолуние настанет. По всем преданиям только под новорожденным месяцем можно было морской химерой переродиться. Потому Чифую ждал. День за днем продолжал на корму взбираться, давая Кейске очередной последний шанс. Разговаривая с черными водами, словно они слышать умели и могли его печаль унять. Порой казалось, что волны отвечали ему. Понимали его и звали к себе, мелодичным шумом заглушали пьяный смех.              Океан как будто в самые глубины его души пробрался соленым ветром, и душа его все холоднее становилась, расплаты возжелала за разбитое хрустальное сердце, совсем еще юное, но уже испещренное глубокими трещинами.              У него лишь один ориентир остался — приближающееся новолуние, что наконец-то прервет бесконечную череду холодных ночей. Уж лучше превратиться в морскую пену, нежели смотреть, как он другого целует, на колени перед ним опускается, позволяет за волосы себя тянуть. Чифую даже прикоснуться к ним мог, а теперь и не мечтает косы ему заплетать с цветами и лентами. Пускай теперь они похоронными станут, пускай теперь это будет платой за проклятое бессмертие.              Мальчик, мечтавший о вечной любви, желает свою душу отдать океану и еще три чертовы дюжины пропащих душ за возможность топить другие пиратские корабли. Ведь они все одинаковы, склоняют к греху невинные души, что жаждут любви и свободы — получают лишь новые шрамы и смерть. Так пусть Чифую станет смертью для всех, кто посмел хоть раз обмануть наивных детей.              — Новолуние уже завтра, — громкий всплеск нарушил привычную мелодию волн, в черных водах лишь два сапфира горели, — ты главное не бойся, — с ним океан заговорил наконец-то. У него голос чарующе нежный, ему хочется верить. Судьба ведь не способна дважды обмануть? — Мы ждем тебя, предвестник долгой зимы.              Этот ангельский голос, должно быть, погубил не меньше сотни моряков, но он совсем не пугал — манил к себе на глубину, не обещал ничего, ни богатств, ни любви, ни свободы, лишь напоминал, что это единственный шанс.              Единственный шаг в пустоту, стоит только дождаться, как сядет кровавое солнце.              — Умирать совсем не больно, поверь, — у дьявола глаза чище, чем души младенцев, у него бледная кожа и волосы цвета вороного крыла, и губы нежные-нежные, влажные, пухлые, к ним хотелось прильнуть, не дожидаясь восхождения луны.              Только бросить последний взгляд на окна капитанской каюты — там двое снова срослись в поцелуем, сплелись в обнаженных объятиях, но Чифую больше не видел на их месте себя. Его искренне полюбила лишь бездна, что с самого первого дня их корабль преследовала.              — У тебя душа цвета Карибского моря, там весело и тепло, сотню лет никто не видел зимы и забыл, насколько холодным может быть снег, — морской дьявол улыбался ему искреннее всех молитв, ярче всех звезд. — Я покажу, какой восхитительной может быть вечность, если ты родился с морем вместо души.              Чифую с самых малых лет об океане мечтал, побежал к морю, как только научился ходить, и просил мать каждый вечер ему сказки о буйных водах рассказывать, в после и сам читать научился. А после встретил его, чье имя больше не хочет произносить — он лгал и обманывал с самого первого дня, никогда не любил, но посмел петь ему о любви. И лишь за единственное его стоит поблагодарить — что показал ему океан, познакомил с древнейшим злом и душу юную опустошил, позволив этому злу прорасти в ней ядовитыми кораллами.              — Ты сможешь им всем отомстить, если будешь достаточно сильным, — Чифую мечтал в щепки разрушить их чертов корабль, похоронить в буйных водах все украденное ими золото и последним убить его.              — Я жду тебя, призрак долгой зимы, — дьявол шепчет ему и голубовато-бледные руки тянет навстречу.              Чифую все уже решил, он больше не смотрит назад, только ветру навстречу. Отросшие волосы развиваются на плечах, разрастаются чернилами в холодных соленых водах и растут на глазах, вьются на волнах под прикосновениями морского дьявола.              И дьявол целует его, тянет на дно и лишает последнего глотка кислорода, вместо которого только длинный холодный язык, что спускается в горло, извивается и преображает, позволяя дышать водой, пока тонкие щупальца ломают суставы. И это правда не больно — холод морских глубин забирает себе его боль, взамен дарит возможность направить корабль на коралловый риф и обновленными руками с когтями и перепонками утопить того, кто юное сердце разил, и на части разорвать, с кем ему изменили.              Океан не прощает обмана и лжи.