Испуг.
9 января 2024 г., 01:57
Все казалось примитивно простым: утро, начинающееся с ранних сборов, раскиданные вещи, старый потрепанный чемодан со скрипящими ручками, которые отец никак не мог смазать, серые обои, немного задравшиеся у плинтусов, и даже старое деревянное окно, проседавшее под слоем снега. Всё было до боли знакомым, уютным, рутинным. Разве что обстановка была сегодня другой. Был и воздух другим, будто тяжелым, ненавистно-сквозящим. Зимнее утро началось с самого худшего дня жизни. По крайней мере так казалось самому Антону.
Парень без особого энтузиазма собрал в чемодан брюки, две белые рубашки, жилет, старую колючую черную безрукавку, тетрадки с желтыми страницами, ручки, и — самое важное — собственный блокнот с карандашом. Этот блокнот ему подарил отец на прошлый Новый год, за что Антон был ему благодарен, ни одному подарку он так сильно не радовался.
Принимая жизненные обстоятельства, парень никогда не думал о том, что будет дальше. Антон привык жить так, как этого хотели его родители, потакать им, оставляя свои желания на втором плане. Но сегодня он был не согласен.
— Завтракать! — звонкий голос мамы прозвучал неожиданно, отрезвляюще.
Женщина — не больше ста семидесяти сантиметров роста — могла нагнать на любого члена семьи жути. Карина стояла готовила блины, перекрикивала передачу, что смотрела Оля, иногда прося младшую дочь помочь с чем-то незначительным. Старая антенна постоянно ломалась, особенно в такую пору, когда все спутниковое телевидение заключалось в том, чтобы правильно настроить сигнал. Зимой Оля любила смотреть мультики, включая их почти на всю громкость и заливисто смеясь, когда, как ей казалось, надо посмеяться. Борис часто сидел, держа антенну правильно, чтобы ловил хотя бы один канал. Это было, кажись, совсем недавно, но с тех пор будто прошла целая вечность. История с биржей отца принесла в их семью недопонимания, разговоры о разводе, постоянные ссоры и агрессию. До того спокойный Борис всё чаще углублялся в себя, уходил, летел мыслями куда-то в свою сторону, и когда любой член семьи пытался спросить мужчину о самочувствии или поделиться какими-либо собственными переживаниями, глава семейства приходил в гнев, кричал, пытался манипулировать.
Карина, отведавшая в жизни немало, лишь удрученно глядела на мужа, окидывая последним взглядом квартиру в Москве. Женщина все так же стояла, оперевшись о плиту поясницей, подолгу всматриваясь в одну точку. Её всегда ухоженная копна волос, сейчас выглядела беспорядочно и взлохмачено. Полотенце на её плече, фартук, старый и протертый, под которым была разношенная кофта тусклого фиолетового цвета и обычные штаны, в тот день все было иначе. Даже, казалось, обычный наряд матери вызывал негодование и тревогу, будто вот-вот и что-то все-таки случится.
Карие глаза женщины устремились в одну точку, не отрывая пристального взгляда от кухонной тумбочки, висящей над столешницей. Серый свет зимнего солнца понемногу залил помещение, давая надежду, что пространство вокруг тоже будет расширяться, или же время будет тянуться дольше. Надежда таяла подобно первому снегу, выпавшему с неделю назад, поэтому Антон отрешенно грел мать взглядом голубых глаз, надеясь, что она перестанет напряженно кусать губу, думая о своем.
— Мам, плита… — парень аккуратно проскользнул мимо женщины, поворачивая конфорку до тех пор, пока газ перестал поступать. Ядовитый запах заполнял кухню, Карина фыркнула в сторону, смахивая слёзы, открывая небольшую форточку.
Женщина устало присела на стул рядом со столом, окидывая взглядом сына. Казалось, в её колком и отчаянном блике карих глаз пряталось что-то большее: сожаление, ненависть, жалость. И всё это было направлено к себе. Карина ненавидела себя за такой жизненный путь, за то, что вышла замуж за человека, с которым выросла в одном поселке, за то, что позволила этому человеку взять ответственность за всех них, за то, что оголила душу перед чужим, как теперь казалось, человеком.
— Ну, ты чего, мам? Сейчас Оля прибежит, а ты плачешь. Что такое? — Петров прижал женщину к собственной груди, слыша её прерывистое дыхание, переходящее в плач. Парень аккуратно пригладил шоколадные волосы, выбивавшиеся из пальцев. — Все наладится, поселок это не конец жизни. Всё будет нормально.
— Ты не понимаешь, ты ничего не понимаешь. — мать жалко всхлипнула, приглаживая сильную руку сына, стараясь передать всё свое волнение. — Я хотела для вас лучшего. Ушла в декрет, все оставила на Борю, он ведь настаивал, а сейчас… — Карина вытерла две мокрые дорожки, нервно теребя пальцами воздух. — А сейчас не знаю, правильно ли сделала. Страшно за Олю… она же совсем малышка. — женщина шмыгнула носом, прерывисто задыхаясь, а после истерично смеясь. — Ненавижу себя за слабость.
Петров все так же размеренно дышал, настроение матери ему не передавалось. Да, трудности были, они всегда были, есть и будут, но не падать же в отчаяние при первой же возможности. Парень верил, таил надежду, что все преобразуется, устаканится, что друзья, оставленные здесь приговором судьбы, будут так же верны и никуда не денутся. А возможно Петров просто успокаивал себя чем-то незначительным, чем-то по типу крепкого снотворного или антидепрессантов. Реальность казалась ему штукой инертной, чем-то абстрактным, к чему сложно абстрагироваться и совсем невозможно привыкнуть. Проще ведь было жить в мире своих туманных грез, где всё ты решал сам за себя, где родители отходили на второй план, где семья суживалась в маленькое черное пятно его жизни. Антон никогда и не задумывался о ценности этого пятнышка, о том, что Оля и мама, как и отец, самые дорогие и близкие ему люди. Парень никогда не чувствовал особенной привязанности к кому-либо, кроме сестры. Только жалкий всхлип девчонки мог спровоцировать в нем искренние чувства, растрогать, пробудить внутри инстинкт защитника. Казалось, вся его жизнь вертелась вокруг тяжелых препаратов и сестры.
Карина и Борис перестали отыгрывать в его жизни весомую роль ещё в классе седьмом, когда парень впервые встал на гречку коленями, а после получил отцовского ремня за первое матерное слово при них. Вся жизнь в Москве пролетала одним махом: делать то, что хотят родители, быть хорошим и примерным сыном, джентельменом, уделять семье все свое свободное время. Парень находил отдушину в тех моментах, когда Карина и Борис засыпали, Олька тихо сопела на диване в гостиной перед телевизором, а сам Антон сидел и рисовал, творил, казалось, впервые то, что было скрыто от родителей. Он никогда не хотел, чтобы они видели его рисунки, знали о его таланте, ведь начнётся старая песнь, мол «а вот мой сын!», «тебе надо в художественную, а не музыкальную!». Петров раз за разом проигрывал это у себя в голове, и раз за разом фразы становились все большим грузом, давили своей чернотой, крушили сознание манипуляцией. Конечно, нет ничего плохого в его таланте, но Антон хотел, чтобы это был его талант: то, чем мама не будет хвастаться или потом упрекать. Он оставлял это в тайне, потому что, скорее всего, просто хотел оставить частицу себя в реальности, хотел иметь с ней связь, что-то общее, но так же и индивидуальное, личное, интимное. Это было его сокровенной песней души, которую он не был готов открыть кому-либо.
День пролетал незаметно: небольшая ссора, пара колких фраз от родителей, безвкусные блины на завтрак, долгая дорога. Петров ненавидел дорогу, особенно, долгую, после неё всегда чувствуешь себя тряпкой, которой только и можно, что полы мыть. Но все же снежные пейзажи окраины большого города заиграли в его голове чем-то веселым. Было что-то в этих снежных таежных лесах скрытое, тайное, но так же была и красивая обертка, пусть и не яркая, не зеленая, а лишь болотисто-тянущая. Тайга манила, притягивала, даже смотря в окно автомобиля, Антон будто наблюдал за совсем другой, неведомой ему жизнью. Картинки лесов мелькали перед глазами быстро и уверенно, давая сосредоточиться только на некоторых моментах. Отец иногда притормаживал, чтобы объехать яму, в то время как Петров завороженно смотрел на зимнюю сказку. Сосны стояли впритык, образовывая частокол, сплетаясь грубыми сухими ветками, ели, стоявшие поодиночке рядышком давали пейзажу свою истинную красоту, снежные шапочки покрывали деревья, выделяя их на фоне серого пасмурного неба. Ни что не привлекало парнишу так, как этот зимний пейзаж.
—… а в школу ему через два дня, Борь, ты об этом подумал?! — мать возмущенно всплеснула руками, поднимая шумиху. Резкое поднятие её тона заставило мирно сопящую Олю вертеться на заднем сидении, иногда открывая глаза.
Антон же оторвался от очаровательной картины, чувствуя как серая рутина травила его изнутри. Школа, дом, школа. Петров не хотел даже дней считать, чтобы разочароваться в будничности и обыденности собственной реальности. Жизнь казалась блеклой серой полосой, переходящее в бурое пятно в связи с переездом. Не было особой радости, не было разочарования, была лишь гнетущая обыденность и трудности, никак не повлиявшие на него.
— Конечно, подумал, перестань раздувать из мухи слона. — отец отрешённо смотрел на заснеженную дорогу, серой полоской растянувшуюся по всему белому полю, выстукивая только одному ему известную мелодию на руле. Глубоко севшие мешки под глазами выражали все его беспокойство и долгие бессонные ночи, вид отца вызывал некую жалость к его персоне.
Запах кожаного салона становился все менее ощутимым, рецепторы начали привыкать, длинная дорога, медленная езда и холод в ногах, заставляли тело судорожно неметь, печка, работавшая в машине, грела замерзшие руки и уши, расслабляла некоторую группу мышц. Оля, сидевшая рядом, шмыгала носом, после чего быстро перекладывала голову на другую сторону, пытаясь уснуть. Антон, поддавшийся такому мнимому чувству усталости и беспечности, тоже проваливался в неспокойный дрем. В вечной темноте и пустоте собственного сознания, парень созерцал картинки, быстро мигающие перед закрытыми глазами.
Снилось Петрову отнюдь не что-то приятное: лес, полон диких зверей, тишина, темнота, только прищурившись он мог разглядеть силуэты деревьев, и как только чувство тревоги окатывало его с ног до головы, картинка темнела, превращалась в черный квадрат, после чего следовали и другие кадры. На них Антон был счастлив, ходил рядом с другом, которого по истине считал лучшим. Возможно, из-за того, что испытывал к Вове что-то на подобии симпатии, которая в свое время переросла в чувство намного объемнее и большее. Картинка быстро приобретала свой мрачный оттенок, некогда довольный и улыбчивый Вова, смотрел на Антона с пренебрежением и отвращением, когда же блондин остановился, то вокруг увидел людей из школы, а так же своих родителей, что смотрели на него осуждающе. Мрак затянулся в его сознании, Вова плюнул ему под ноги, а после и оттолкнул от себя, отворачиваясь. Сердце Петрова пропустило удар, когда перед глазами появилась картинка скривившейся сестры, она смотрела так враждебно, так ненавистно, одними губами кричала «ненавижу!», после чего отворачивалась от него, как и все, кто стоял рядом. Антон зажмурился, перед глазами заплясало, неразборчивые белые и зеленые блики растворились в сознании, как только парень посмотрел перед собой. Оправа очков сильно давила на переносицу, принося гадкое ощущение, заставляя каждый раз разминать кожу. В машине ничего не изменилось, Антон лишь устало повернул голову к окну, зевая и наблюдая за пейзажем. Вечер наступал быстро, бело-серое небо превращалось в какую-то громовую тучу, настроение ухудшалось то ли из-за погоды, то ли из-за глупого сна. Петров все вспоминал Вову, который обнимал его перед отъездом, говорил, что ещё они встретятся и не раз.
Парень разминал переносицу раз за разом, вспоминая вчерашний день. Они сидели у Вовы в квартире и смотрели старые кассеты родителей. Вовка как всегда был навеселе, рассказывая Антону о новых достижениях в киноиндустрии, которые сам вычитал в газетах. Петров любил слушать его, запоминать все, что так нравится другу, а после и делать для него что-либо полезное и приятное.
— Да, Антон, это конечно плохо, что ты уезжаешь, но! — Вовка поднял указательный палец кверху, обращая внимание блондина на этот жест, который всегда призывал поднять глаза на высокого друга. — Я приеду к тебе в гости и буду защищать от всяких дворовых хулиганов, усек? Ты от меня не сбежишь, Петров, не сбежишь.
Вова по-доброму улыбался, почесывая бритую голову, попутно показывая кулак. Жестикуляция и мимика друга всегда были Антону очень даже по нраву, Петров наблюдал, восхищался, впитывал в себя эмоции ближайшего товарища. Казалось, их дружбу могло испортить только одно: то, что блондин начал испытывать отвращение к себе, своей натуре, ненависть к чему-то неестественному для его времен.
Не сказать, что это отыгрывало значительную роль или было чем-то значащим, нет, совсем не так, Вова ведь даже не знал и не догадывался. Антон заметил только то, что кроме него самого, никто на Вовку так не смотрит: с таким обожанием и любовью. Делится с кем-то своим желанием обниматься с парнем, целовать его, давать всю ту любовь и ласку, которую сам Петров редко получал, было страшно. Да и Вовка-то парень, у него мать из приличной семьи, отец бывший полицейский, манерный, подтянутый. Антон только и мог представить, как его самый близкий друг после такой новости сказал бы «фу», выбил из него всю дурь и развернулся, уходя из его жизни навсегда. Пускай Вовка никогда и не говорил с ним на такую тему, никогда никого не высмеивал, никогда не воротил носом перед чем-то ему непривычным, но такое он бы точно не хотел услышать, в этом Антон был уверен.
За размышлениями и скукой пролетел остаток дороги. Из тайги, грозно и остро выглядывал первый дом: старый, потрескавшийся, весь порог был вытоптан грязью, на стенах красовались глупые надписи, мол «Д + Ю = навсегда», «Цой жив!», «группа крови», «Аня шлю», последнее послание было перечеркнуто в конце, от чего Антон невольно рассмеялся. В маленьком домике свет не горел, окно было разбито, деревянная рамка качалась на ветру, а тьма внутри заставляла Петрова нервно поправить оправу. По другую сторону улицы были лишь раскатистые поля и сугробы. Когда Борис свернул вглубь, автомобиль утонул в вечернем мраке зимы. Разглядеть получалось через раз: какие-то очертания деревьев, высокие голые сосны, дикие кусты, тянувшие свои голые ветки к проезжей части. Послышался несильный и тихий скрип, после которого отец недовольно выругался, а мать лишь грозно глянула на мужа. Ветка прошлась по крашенному покрытию черной иномарки, деревья сошлись в какую-то дикую аллею, пришлось включить дальний свет, ведь высмотреть что-то было тяжело. Подъехав к злополучному поселку, Антон почувствовал необъяснимую тревогу: что-то новое, неизведанное, что-то, что ждёт его уже через пару дней. Новые люди, злые или хорошие, понимающие или непримиримые?
Парень очнулся уже когда отец тихо скомандовал, чтобы все выходили, а сестра тихонько открыла задние двери. В доме было пусто и холодно, худшее решение было переезжать в зиму, Оля стучала зубами, раз за разом потирая руки, мать недовольно косилась на потертые стены и продувающие окна. Первым распоряжением для Антона и Оли было всё убрать, отцу заклеить окна, а после внести их вещи. Старые часы с кукушкой показывали восемь вечера, а когда в доме уже стало тепло и уютно, перевалило за одиннадцать.
Антон определился со своей комнатой сразу: её окно было направлено на тот самый прекрасный и в тот же момент устрашающий таежный лес, стояло не так много вещей, все нужные, пространства было больше чем в маленькой комнатушке сестры. В сон Петров погрузился без задних мыслей, сначала холодная кровать, начала постепенно нагреваться, приятный запах порошка, который сменялся запахом пыли, успокаивал, раздражали только вечно скрипящие пружины.
Первые дни пролетели незаметно. Парню было интересно наблюдать за лесом, жителями, в частности, соседями. Соседний двор был огорожен забором, а внутри собачья будка и много наколотых дров, которые какой-то неизвестный паренек переносил из стороны в сторону. На улице неприятно дул морозный ветер, поэтому уши соседа становились сразу красными, но его лица Петров так и не разглядел. Этот паренек с большим желанием и упорством колол дрова все два дня подряд, за чем Антон со смехом и жалостью наблюдал. Женщина — как предположил Петров — мать того самого героя труда, постоянно помогала сыну, вынося ему то чай, то ещё что. А вот подросток был не так обходителен, все время уходил в сарай, выходил, выкидывая бычок от скуренной сигареты в сторону, а новую заправлял за ухо, после чего мать била его по ушам, выкидывая табак, а парень лишь почесывал затылок и быстро что-то говорил с виноватым взглядом. Отличительно было то, что за два дня он так и получал по шапке, ведь сигарета за ухом имела особенное свойство — забываться. Петров смеялся с этой картины, даже когда просто сидел, уплетая завтрак.
Один раз Антон вышел из двора, заметив своего соседа, парень помахал ему рукой, а когда внимательные карие глаза нашли блондина, сосед удивленно выгнул бровь, выжидающе глядя на нового жителя. Петров жестом схватил пальцами невидимую сигарету за своим ухом и поднял, а после указал пальцем на стоящего в соседнем дворике парня. Брюнет нахмурил брови и от этого взгляда у Петрова что-то внутри сжалось, ведь сосед смотрел на него отнюдь неприветливо.
— Слышь, мим ебаный, скажи уже словами. Или ты немой? — приветливость блондина как рукой сняло. Грубый, низкий и рокочущий тон соседа шумел в голове, заставляя пытаться разобраться, шутит ли этот парень.
Хороший настрой Антона сразу же упал, когда до него дошло, что сосед так и стоял, нахмурившись, после чего он лишь сменил улыбку на раздражение. Уголки губ медленно вытянулись в одну полоску, бесстрастный взгляд впился в карие глаза, после чего Антон глубоко вздохнул:
— Сходи к офтальмологу, болван. Сигарету за ухом убери, щас мать выйдет, по шапке сыночек получит. — Петров спокойно и размеренно пытался донести информацию до недовольного подростка, на что тот лишь угрюмо скривился, отвернувшись и продолжая свою работу, игнорируя любое предложение. — Ты обиделся что ли? Как девчонка-то. — Антон холодно окатил спину соседа взглядом. Его большая объемная и старая курточка была в опилках, красный нос покалывал мороз, а усердную работу выдавал пар, исходящий изо рта брюнета.
— Ты разговорчивый до боли, москвич. Не выебывайся сильно. — это было последнее, что успел сказать сосед Петровых, перед тем, как вышла мать паренька и снова недовольно охнув подозвала брюнета к себе. Секунда и сигарета летит в снег, а парень получает по шапке, после чего виновато смотрит и извиняется.
Антон рассмеялся, и ему казалось, что сделал он это тихо, но пронзающий взгляд карих глаз заставил на секунду замереть, а после смеяться с новой силой.
Этот парень не выходил из головы Петрова всю ночь. Блондин все размышлял, все ли жители так враждебно настроены, все ли будут с ним так обходиться, да и возможно он просто не с той ноты начал, надо было для начала поздороваться, представиться, а после и шутить.
За окном бушевала вьюга, от которой сердце Антона останавливалось. Блондин вспоминал Вову, его теплый взгляд, который защищал от холода лучше всякого пледа. Зеленые глаза Вовки были похожи на те карандаши, которыми раньше рисовали пейзажи с лужайкой, они были такими ярко-зелеными, добрыми, как и любой летний день. Вова всегда смотрел на него без осуждения, его глаза были внимательны и искренни, парень мог положить руку на плечо, сжать его, обнять расчувствовавшегося Антона, дать дельный совет. Петров зарылся носом в подушку, пытаясь сменить запах порошка фантомом запаха Вовы: родного, свежего, как лимон или свежевскопанная земля, а возможно как и плантации виноградников в сентябре. От Вовки всегда приятно пахло, он имел собственный запах, непередаваемый, уютный и комфортный. Петров пытался учуять любые изменения в этих нотах, но все оставалось прежним: его друг буквально был живчиком, который имел только ему свойственный запах жизни. Эту же жизнь он вселял в самого Антона. Улыбка Вовы была чем-то неземным, прекрасным: глубоко посаженные ямочки на немного бледноватой коже, каждый раз отражались на щеках, нос такой ровный, без горбинки, без единого изъяна, русые волосы друга, которые были сострижены под тройку и острые уши, которыми товарищ мог шевелить, чтобы развеселить Петрова.
Почему-то именно в этот момент Антон подумал о соседе, о его громоздкой спине, строгих карих глазах, что выражали лишь равнодушие и отторжение. Смугловатый паренек, улыбку которого Петрову не пришлось повидать, был выше на пол головы точно, шире, да и вообще в прекрасной форме, как думал Антон. Широкая спина, сильные мозолистые руки, ведь подросток работал без перчаток, высокие и острые черты лица. Что-то в этом соседе Петрова пугало, он ощущал себя добычей, только смотря в его холодные и строгие глаза. Антон поймал себя на мысли, что начинает дрожать, когда представляет взгляд парня. Сузившиеся глаза, этот недовольный прищур и выгнутая бровь, такая же острая и колкая, как и речь хозяина. Сосед почему-то стал неприятным воспоминанием, холодным, отстраненным, больше не хотелось говорить с ним или иметь какую-либо связь.
Петров вздохнул, смотря в стену. Пора было прекращать думать и начинать спать, ведь следует первый день школы. Нервы, истерические смешки, которые парень издавал только от представления того, каково это будет неловко знакомиться с новыми, совершенно незнакомыми ему людьми, рвали сознание, мешая провалиться в дрем. Ворочаясь на кровати, Антон слушал дом: половицы поскрипывали, хрустел снег на подоконнике с внешней стороны, ветер свистел в трубах. Какофония этого жилища заставляла блондина расслабиться, чувствовать покой, как тогда, когда он в детстве бегал по парку или играл в песочнице. Тишину разрезал скрежет окна, будто кто-то пытался заглянуть за шторы, пытался узнать, что именно происходило в доме. Но Петров не спешил волноваться: он думал, что промерзлая ветка, качавшаяся на сильном ветру, просто задевала стекло, создавая неприятный звук. Но вот последовавший за скрежетом стук заставил Антона всполошиться. Стучали в его окно, завешенное тяжелыми, пыльными зелеными шторами, которые звонко брякали ползунками, когда кто-то пытался их раздвинуть в стороны. Парень подорвался с места, аккуратно, как кот, передвигаясь к окну. Помутневшие силуэты тумбы и стола он рассмотрел не сразу, блики снега и невысокого фонарного столба возле дома мигали сквозь плотную ткань, иногда прерываясь. Антон сглотнул, когда понял, что двухэтажная «хижина» замолчала, какофония резко прекратилась, а свет с улицы вдруг перекрыла тень. Петров, как ошпаренный отскочил от окна, не намереваясь даже открыть штору: его всего передернуло, по коже пустился табун мурашек, сопровождаемый холодным потом и ненавистной дрожью конечностей. Блондин быстро нацепил очки на переносицу, дабы вернуть себе мнимое ощущение безопасности. Лучше не стало.
— З-з-заберу… — донесся тихий шепот, казалось, дикого зверя, немыслимого существа. Петров дрожал как осиновый лист, пытаясь понять, почему он слышит этот голос отовсюду, почему такой тихий рокочущий тон кажется таким громовым и опасным. Существо за окном тихо засмеялось, да так противно, что Антон уже готов был вскрикнуть. В горле стоял непонятный ком, во рту, казалось, пустыня, было страшно даже дышать. Голубые глаза с ужасом смотрели на потемневшее окно, на то, как существо за ним, скрывавшись, пыталось будто прислушаться. — Твою душу… — окончание предложения Петрову было не по душе, воображение рисовало в голове картину устрашающего чудовища: большого, лохматого, похожего на дикого зверя или Снежного человека, о котором он читал в газетах. Сердце било чечетку, рвалось из горла, непрекращаемый ропот собственного пульса шумел в голове, ушах, перекрываясь тихим скрежетом, а за ним — размеренным стуком. Парень пришел в ужас, когда услышал как скрипнула дверь, как медленно и неторопливо кто-то дернул за ручку.
Темнота в комнате рассыпалась, растворилась подобно громовой туче, над которой нависло солнце. В комнату тихо зашла сестра, прикрывая глаза рукой.
— Мне страшно спать. — негромкий шепот Оли разрезал нагнетающую обстановку, вмиг весь ужас, ранее окутывавший каждую частичку тела, растворился, осталось только тяжелое дыхание и мелкая дрожь, бившая по телу в сотый раз. Девочка несмело зашла в комнату, пытаясь проглядеть во мраке силуэт брата, после чего добавила: — Ты спишь, Тоша?
— Нет. — Антон не мог узнать свой голос: треснувший, надломившийся, сухой, такой, как будто только что парень чуть со смертью не встретился. — Я не сплю. — напускная заботливость и храбрость исчезала с каждым словом, казалось, что скажи Петров ещё хоть что-нибудь, сестра взвизгнет, забоится и начнёт плакать. Парень не нашел в себе силы выдавить ещё что-то, поэтому Оля так и замерла в проходе, выжидающе смотря на брата. Девчонка неловко пошатнулась на ногах, после чего шмыгнула носом, подавая признак того, что на неё надо обратить внимание. Антон, откашлявшись, нервно поправил оправу очков, потирая пальцами переносицу. — Проходи, не стой там. — Петров пытался унять мандраж, постигающий тело, заставлявший чувствовать себя как на иголках, поэтому похлопал по месту рядом. Долго уговаривать сестру не пришлось: девчонка сразу же переметнулась на кровать брата, стараясь быть максимально незаметной для родителей, спящих в соседней комнате.
— Мне снился лес. Он такой большой и страшный. — Оля прижималась к дрожащему и холодному Антону, который пытался восстановить связь с реальностью, пытался наконец-то найти утерянную нить жизнь, а возможно парень просто пытался понять, глючит ли его от маминых антидепрессантов. Петров долго сидел, прижимая сестру к себе, размеренно выдыхая в её волосы, стараясь успокоить и себя. Очки непривычно давили на переносицу, заставляя постоянно их поправлять, в голову лезли самые глупые догадки, а в висках непривычно стреляло и шумело из-за пережитого стресса. Сестра уснула рядом, прижимаясь к боку блондина, и иногда забирая всё его одеяло ночью. А вот Антон и глаз сомкнуть не мог, ночь пошла насмарку, все время он ворочался в кровати, перекладываясь то на левый, то на правый бок, и только Оля, недовольно ткнувшая его локтем, заставила парня лежать смирно в одной позе, упираясь глазами в потолок. Тени смешались, перед глазами начало плыть, пятна, казалось, имели свойство переливаться, блистать разными цветами. Во мраке Антон будто различал тени, лезущие на потолок, после чего сильно жмурился, а когда открывал глаза вновь — всё испарялось. Под утро Петров уже не мог лежать, начало клонить в сон, но темень характерная для зимнего утра пугала, заставляла напрячься и думать только о том лишь бы не уснуть. И парень не спал.
Помятый и раздраженный Антон все же встал с уже неуютного и скомканного матраса, тело будто налилось, ощущалась некая инертность и слабость, мышцы стали ватными и хлипкими, хотелось побыстрее согнуться, хрустнуть суставами и почувствовать как кровь приливает ко всем конечностям. Парень доковылял до ванной, упираясь взглядом в старое, поцарапанное зеркало: выглядел он мягко говоря не очень. Яблоки глаз покраснели, капилляры красным по белому кричали о недосыпе, мягкая пленка, создававшее впечатление что вот-вот и Антон расплачется, обрамляла весь глаз.
Петров принялся чистить зубы и умываться, казалось, это занимало вечность. Мягко расчесав волосы, парень поставил на серую раковину расческу, а после снова посмотрел в зеркало. Тень, которую отбрасывало собственное тело Антона, казалась ему устрашающей и слишком черной. Лампочка сверху начала играть светом, сменяя белый на желтый и наоборот. Неприятный звук треска, скопление тока, раздражающее мигание источника света. Антон умылся ещё раз, учащенно моргая, пытаясь заставить страхи отступить, пытаясь засунуть глубоко подальше все то, что пугало его. Парень вышел из ванной, нацепив очки, и зашагал вниз, на кухню, где никого не было. Пустовала и чашка, в которой раньше парился чай, тарелка, в которую мать каждое утро что-нибудь насыпала. Включив тусклую лампочку, Антон заглянул сначала в холодильник, вытягивая кусок колбасы. Нарезав бутерброды, парень глянул на часы, что висели на стене. Минутная стрелка близилась к шести, а большая — восьми.
Дорога до школы казалась адом: пройти надо было через тайгу, которую поглотила темень зимнего утра, которая угрюмо наблюдала своими большими глазищами за действиями школьника. Таинственность и дикость леса привлекали, тянули к себе, имели какое-то особенное свойство завораживать и пугать одновременно. Темень зимнего утра поглощала путь, не давай школьнику даже надежды на то, чтобы разглядеть тропу. Было страшно, непривычно кололо сердце от быстрого ритма, кровь шумела в ушах, подавляя противный скрип снега. Мысль о том, что там, за покровом ночи скрывается живой, озаренный светом, поселок, радовала и имела свойство обнадежить. Сонный и не совсем трудоспособный мозг начал вытворять в фантазии что-то невообразимое: на каждом шагу Антону казалось, что за ним кто-то идет, а деревья и голые ветки будто разговаривали с ним с помощью ветра. Почти что сорвавшись на бег, парень все-таки покинул место своих кошмаров и добрался до первого уличного фонаря. Свет от него казался таким живым, насыщенным, ярким, в нем утопали все опасения и растворялся животный испуг, даже шаркавшие ботинки уже не отвлекали, не нагнетали. Яркий белый луч, распространяющийся сферой по снегу, отбрасывал тень фонаря и такую же большую тень Антона, сменяющего бег на спокойный темп. Холодный пот парень сразу же вытер рукавом курточки, поправил шапку и протер запотевшие очки. Небо на горизонте становилось более серым, но чернота ночи до сих пор была давящей и устрашающей. Казалось, так он темноты не боялся даже в детстве. Уголок спокойствия испарился стоило Антону выйти из него и бежать к следующему фонарю. Так он и передвигался: столб за столбом, из сферы в сферу. Эта эстафета закончилась перед двориком школы: примечательно, что именно возле этого здания фонарь почти погас, свет от него был похож на маленькую желтую каплю в черном море, никакой сферы и теней, лишь мигание давно поставленной лампочки и неприятный треск. Ворота встретили скрипом и отвратительным морозным холодом, идущим от стали. Пальцы окоченели, фаланги раскраснелись, а ладонь была молочно бледной, чистой, немного скукожившейся.
Коридоры Антон запомнил надолго: чистые, пустые, молчаливые. Не было младшеклассников, как в его старой школе, не было постоянных криков и смешков. Время в этом здании буквально застывало, как и кровь в жилах парня. Вся эта обстановка придавала ещё больше жути глупому поселку. Каждый человек, проходивший мимо, казался серым мутным пятном, иногда цокали туфли учительниц, разрезая глухую тишину. Подошло такое же серое пятно, как и все: девчонка, две косички, немного полная и низкая.
— Ты такой необычный! Волосы белые-белые, как снег! — она восхищенно заплясала в ладони, протягивая свои пальцы к прядям, на что Антон отреагировал резко: схватил её руку и резко отдернул. — Ты уж извини. Это ж личное пространство. — девушка попыталась мило улыбнуться, на что Петров выдавил полуулыбку, пытаясь не показать, насколько ему все равно на эту ситуацию.
Да, Антон ненавидел, когда трогали его волосы или лицо: единственный, кто мог это делать, был Вова, который теплился в душе, оставался таким же ярким и солнечным воспоминанием. Девчонка, конечно, мило с ним обходилась, но почему-то Петрову становилось от этого мерзко.
— Где сто двадцать третий? — голос парня был холоден, безразличен, от чего настроение незнакомки немного упало, но она не отчаивалась, лишь обреченно вздохнула, хмыкнув.
Девушка показала проход к сто двадцать третьему кабинету, а сама, помахав рукой, ушла на третий этаж в надежде, возможно, поговорить ещё о чем-нибудь, но утренний казус до сих пор оставался в голове, не унимаясь, не давая возможности мыслить дальше, быть приветливее. Антон подождал, пока все ученики заваляться в кабинет, звучала трель ненавистного звонка, а парень все стоял, смотря на самую дальную дверь.
Подходя к назначенному кабинету, Антон поправил очки, немного вздрогнул, потрепал себя по голове, а после и постучался.
— Заходи! — строгий и звонкий, как колокол, голос послышался по ту сторону, после чего Петров несмело толкнул деревянную дверь, рассыпаясь под внимательными взглядами.
Несмелым шагом он смерил кабинет, повернувшись лицом к публике. Глупо и привычно потупив глаза в пол, Антон стоял как вкопанный, понимая, что скорее всего после утренней беготни выглядит хуже покойника.
— Я новенький, Антон Петров. — надломленно, так по-сухому звучал его собственный голос. Где-то далеко слышалось отчаяние и страх перед неизвестностью, но парень пытался подавить все страдальческой лыбой.
— Ох, да, говорили же о тебе на совете! — женщина быстро поднялась, оглядывая свой класс, после чего взглянула на Антона таким же острым взглядом, какой формы была оправа её очков. — Из головы вылетело. Подожди здесь, я быстро сбегаю за документами.
Парень затупился ещё больше: стоять и ждать, быть в центре внимания, таким беззащитным и ненавистно слабым. Он впервые поднял свои глаза, когда учительница вышла, громко хлопнул дверью за собой. На первых партах почти никого не было, только девушки, и то, в большинстве своем, которые рисовали пейзажи и скучали, смотря в окно, на последующих — парни, разные, все не похожие на друг друга. Но вот одного Антон подметил: своего соседа, с которым они не так мило пообщались вчера. Сосед сидел в спортивках, смотрел остро, осуждающе или даже ненавидя. В его карих глазах, почти что черных, было тяжело что-то различить; понять, что именно происходило в этой голове было нереально. Коротко подстриженные волосы, острые уши, смуглая, как какао кожа, густые темные брови, ресницы, придающие разрезу глаз что-то особенное, индивидуальное, губы, плотно сжатые в одну полоску, сухие и, как предположил Петров, холодные и грубые. Антон понял, что слишком уж долго смотрел на парня, поэтому отвел взгляд, переводя его на бурята. Тот же выглядел довольно просто: свитер похож на тот, который носил его отец дома, большие щеки и карие глаза, нос немного закруглился на конце, пухлые губы, брови густые, темные, на одной из них пробел, уши мягкого очертания. В общем в соседе своего соседа Антон видел какого-то добряка с большими щеками и добрыми глазами.
Глаза начали метаться по классу и больше интересных лиц не нашлось: только две девчонки, яро обсуждающие что-то за одной партой. Низкая, как опять же предположил Антон, брюнетка с длинными, ровными волосами, аккуратным маленьким носиком, такими же большими голубыми глазами, как у самого парня, плотными пухлыми губами и милой заколкой над ухом. Рядом же сидящая была полной противоположностью: волосы блондинки были завязаны в тугую косу, глаза у неё имели какой-то хитрый прищур, словно у лисы, губы девушка поджимала, а острые уши прятала за парой прядей, иногда ослабевая их. Остальные лица Антона привлекали менее, может, из-за того, что больше никто не смотрел на него с таким интересом и жаждой. В глазах этих четверых Петров ощущал себя предметом исследования, чем-то новым, долгожданным, неизвестным.
— Ты педик, да? — послышалось от парня на задней парте, куда Антон в следствии и обратил внимание.
Его взгляд уперся в сальное, жирное лицо, густо усыпанное прыщами. Даже в такой холод на лице толстяка появлялся небольшой, но различимый блеск жира. Парень был одет в какую-то старую зеленую куртку, которая протиралась местами, а под ней свитер, обтягивающий массивное горло и жировые складки. Второй подбородок висел и прижимался к кадыку, когда толстяк говорил или смеялся с собственной шутки.
— А что, тебя заинтересовал? — Антон улыбнулся, будто это было чем-то и вправду заветным, но на самом деле парню хотелось прямо-таки провалиться сквозь землю от такого первого и точного попадания по сути.
Толстяк же зло проскрипел желтыми зубами, поднимаясь и ударяя кулаком о парту, смахивая рыжие сальные волосы со лба:
— Да ты, москвич, слишком дохуя на себя берёшь, тут таким не место. К нашим девкам тебя не подпустим, усек? — тяжеловес все же довольно уселся на привычное место, складывая руки на груди, показательно смотря на Антона насмешливо.
Блондин же лишь успел закатить глаза, после чего деревянная дверь с грузным скрипом распахнулась, а в кабинет вошла учительница, цокая каблуками по паркету. На вид женщине было лет под сорок, это выдавали глубокие морщины и состояние кожи, а вот форма Антона удивила. В свои-то года учительница носила стройную юбку-карандаш, рубашку и жилетку, которая смирно держала все формы. Волосы туго завязывались в пучок, очки никогда не спадали на кончик носа, не добавляли женщине какой-то сексуальности. Перед классом она казалась строгой и грозной мигерой, так думал Антон.
— Я Лилия Павловна. Это твои бумаги. Заполни их сейчас, пока у нас классный час. Любое свободное место пока что твое, после зимних каникул тебя пересадят. — учительница кольнула его оценивающим взглядом, всучивая в руки какую-то важную бумагу, после чего сопроводила его взглядом.
Выбора особого не было, сидеть с кем-то Антону было не по душе, в Москве его постоянно усаживали за первые парты из-за плохого зрения, но раз уж появилась возможность выбирать, парень собирался ею воспользоваться. Сел Антон за своим соседом, это была крайняя парта второго ряда, поэтому вариант казался прекрасным. В нос ударил неприятный запах табака, а за них ещё и железа. От парня перед ним сквозило морозным утром, турниками, старым заржавевшим водопроводом и сигаретами. Антона это может и не устраивало, но деваться было некуда. Парень взглянул на бумажку и начал заполнять. Обычная анкета в школе, внизу была графа «подпись психолога» и «оценка», от чего Петрова немного пошатнуло. Он поразмыслил над ответами недолго, по большей части старался слушать, что говорит новый человек в его жизни.
— Вы уже одиннадцатый класс, ребята, а я веду вас с пятого, и знаю кто на что способен, поэтому советую уже начинать подготовку к экзаменам таким болванам, как Пятифан, Будаев, Бабурин, Рытиков, Туполева, Михайлова. — Лилия Павловна внимательно смотрела в бумаги, с которых и зачитывала данные фамилии. — Туполева и Михайлова решили не приходить я так понимаю. — женщина сморщилась, выделив на бумаге фамилии, после чего подняла глаза на класс. — Бабурин, бабушку завтра в школу.
— Э, а че я-то? — толстяк, фамилию которого Антон узнал, скривился и рассыпал руками в воздухе, состроив недовольную рожу, но ни одна эмоция на лице классной руководительницы не дрогнула. Женщина смотрела все так же остро и молча, будто приказывала и давила, от чего толстяк хлопнул ладонью по парте и отвернулся, выдавив тихое: — Понял.
— Следующий на очереди Рытиков. Жалобы от учителя математики и физики, а так же истории. Ни единого проекта за прошедшие три месяца. Лабораторные тоже не сдавал, на уроках математики замечен не был. Мать в школу на педсовет во вторник. — женщина продолжала гнуть свою линию, смотря на взбалмошное и уставшее лицо парня. Антон подметил про себя, что одноклассник выглядел даже жалко. Он бесстрастно смотрел на женщину, после чего вновь положил голову на сложенные руки и продолжил сон, а возможно и отдых. Рытиков выглядел тускло: русые волосы, серые глаза, бледно-желтая кожа, старые кроссовки на ногах, брюки, пожеванные и не наглаженные, черная кофта, помятая и неаккуратно заправленная, руки парня были красными, костяшки сбитыми, виднелся и порез, ведущий начало с тыльной стороны ладони. — Следующий идет у нас Будаев. Игорь, вот ты собираешься вообще браться за голову?! Раньше ведь нормальным учеником был! — Лилия Павловна понемногу набирала тональность, её голос повышался и резался.
— Как был так и остался, на. Ниче ненормального, на. — бурят, сидевший рядом с соседом Петрова, шепелявил, его тон выражал полное безразличие и местами раздражение. Антона такое общение удивляло, в его-то школе с учителями спорить было нельзя: могли указкой руки огреть, или линейкой выписать подзатыльник, уж про учителя музыки Петров вообще не хотел вспоминать.
— Лично наберу твоей матери. — Лилия Павловна нацепила маску стальной дивы, хотя волнение за учеников, так и лилось из неё. — Пятифан! Да это сказка какая-то! А ну поднимись, Ромчик! — женщина плеснула руками в воздухе, после чего парень, скрипя зубами поднялся. Антон недоумевал. Поднялся его сосед: конечно, блондин догадывался, что в этой деревушке образование не играет значительной роли, но то, какой яд плескала на него учительница, явно давало понять, что сосед, хоть и живет недалеко, но чаще увидеть его можно будет дома, чем на уроках. — Что ж это, рак на горе все же свистнул?! Или это я сплю?! Сам Рома Пятифан появился на первом уроке без опозданий! — Лилия Павловна театрально приложила ладонь ко лбу, после чего изменилась в выражении лица, становившись такой же строгой, как и была минуту назад. — Мать в школу завтра же. — отрезала холодно и быстро, строго, приказ в её голосе клокотал тысячей птиц, от чего Рома скривился.
— Не придет она. — парень достал руки из карманов, вальяжно опираясь на стол. Антон рассматривал массивные кисти и ладони, подбитые костяшки, свежий синяк на одной из них. Представлять, какую боль приносила эта «небольшая» рана, не хотелось. На ладони виднелись мозоли, большие, белые, налитые жидкостью; одна из них была кровавой и подтекала, от чего Антона передернуло. Смотреть на раны он не любил, от запаха крови его мутило, а мысль о том, что та мозоль не заживает очень давно и впитывает в себя еще больше вирусов, приносила дискомфорт и неприятную тягу в животе.
Классная руководительница смерила его острым, но жалобным взглядом, от чего Антон удивился: настроение женщины было переменчиво и падало на разные чаши весов, потому парню становилось некомфортно, даже дурно. Последующие вопросы были более рабочими: Лилия Павловна перечисляла пропуски, то, что надо было сдать немедленно, и самое главное — представление на Новый год.
— Что у нас в планах, молодые люди? — женщина привычно окинула скучающих учеников взглядом, ожидая четкий размеренный ответ, но его не последовало. — Зато у меня в планах многое. На новый год надо будет сделать постановку сценки из школьной жизни, придумать танец и обязательно ярмарку. Руководством займутся Катя и Поля. — классрук перевела на них взгляд, смягчаясь и улыбаясь. — Останетесь, я вам все объясню. Всех остальных не держу, следующая физкультура, Виктор Васильевич вас ждёт на урок.
До ушей доносились противные скрипы стульев, ученики лениво и без желания поднимались со своих мест, забирая личные вещи. В классе, помимо Антона, задержались Рытиков и две девчонки, которых оставила Лилия Павловна. Кто из них Катя, а кто Поля, Петров додумать не мог, поэтому в голове называл их «подружки». Закинув старый рюкзак на плечо, парень дернул Рытикова, до сих пор отдыхающего за своей партой, от чего одноклассник вздернулся, и посмотрел на Антона удивленно, даже ошарашено.
— А где здесь раздевалка? — первое, что пришло Петрову в голову, то он и выдал, стараясь заинтересовать парня и сделать своим собеседником хотя бы на ближайшие пятнадцать минут.
Рытиков поднялся, схватил пустой рюкзак и зашагал в сторону коридора, за ним последовал и Антон.
— Не разговаривай со мной. — подметил одноклассник, замечая как блондин открывает рот, дабы что-то ему сказать.
— Это из-за того, что я приезжий? — Антон впал в мнимую агрессию, начиная злиться и нервно теребить лямку рюкзака пальцами. — В чем вообще ваша проблема?
— Не приобщай. Не из-за этого. Просто не разговаривай. — Рытиков зарылся пальцами в короткие волосы, оттягивая их. Видно было, что он нервничал, оглядываясь по сторонам и постоянно глядя на всех школьников.
Антон вздохнул, казалось, обреченный на вечное одиночество до конца года, он даже не таил надежды, что даже такой жалкий, как Рытиков будет с ним общаться. Они дошли до раздевалки, Петров окинул взглядом тесное помещение, в котором столпились шестеро парней: сосед, бурят, толстяк и ещё трое. В раздевалке стояли три лавки, старые, деревянные, как и двери; стены были выложены из какой-то плитки, пол паркетный, с разводами и черными линиями вдоль. Запах стоял ужасный: примесь пота с мужским одеколоном забивалась в носу, щекотала, заставляла чихать без перестану. Антон, вытерев нос, скинул рюкзак, проваливаясь в собственные мысли. Парень неспешно снял жилет, повесив его на крючок, обдумывая бумагу, которую заполнял.
— Ау, педик. О чем задумался? — неприятное и мерзкое хрюканье слева заставило Петрова обернуться и глянуть в сторону жирдяя: он стоял в спортивках и футболке, которая обтягивала все жировые складки, в следствии чего появлялись круги пота. Антона передернуло, когда Бабурин зашевелился в его сторону. — Чего как истукан застыл?
Рытиков, стоящий рядом, не выдавал ни единой эмоции, лишь смирно складывал свои вещи в пакет. До этой стычки дела никому не было. Антон решил не обращать внимания, поэтому снял очки, расстегивая пуговицу одну за другой, стараясь не нервничать.
— Ты че, немой? Щас по еблету получишь и заговоришь как миленький. — тухлый запах изо рта толстяка доносился до ноздрей Антона, когда тот оказался уж слишком близко. Это настораживало, даже бесило.
— Отъебись от меня. — Петров бесстрастно снял рубашку, складывая её, как полагается, чтобы не помялась, когда Бабурин перехватил его руку и смял одежду в своих грязных жирных ладонях. — Ты что творишь?!
Улыбка не заставила себя ждать, обидчик довольно скалился, обнажая желтые кривые зубы, после чего кинул рубашку в лицо парня. Антон не любил терпеть насмешки, поэтому собрав все силы толкнул одноклассника к стене.
— Не донимай меня, дебил. На тебя рубашка, как не старайся, не налезет. — Петров плеснул ядом, когда увидел как на него замахнулись, после чего почувствовал ревущую боль в щеке и отшатнулся на пару шагов.
— Дебил здесь только ты. — мерзкий смех доносился до ушей, пока Антон жевал внутреннюю сторону щеки. Получать пощечину от одноклассника было крайней гранью, в прошлой школе его задирали, но не били, рукоприкладства парень боялся. — Ты что ли уже в штаны наложил, Петров? — Бабурин продолжал таранить взглядом парня, донимая его своей доминантностью в таком положении. — Че как баба зассал? На словах умный, а как дело доходит кулаки почесать, так ты заднюю даешь.
— Да заткнись ты уже, Бабурин. Воняет изо рта так, что даже я переодеться не могу. И так на всю раздевалку прет твоими потняками, харе пацана трогать, или ты влюбился? — Рытиков, ранее стоящий молча, влился в перепалку, перебирая на себя какое-то главенство в ситуации, не ставя толстяка себе в ровню.
— Тебе последние мозги отбило, Артемка. — Бабурин довольно ухмыльнулся, складывая руки на груди. — Тебе бы в лес поменьше ходить, мож чето умное скажешь, а то фляга у тебя свистит.
Рытиков продолжал стоять смирно, не обращая внимания на глупые подколы, все так же складывая потрепанные вещи. Одноклассник не поменялся в лице, не накинулся на толстяка, просто снова отгородился от перепалки. Как только толстяк открыл рот снова, Антон уже нацепил футболку, после чего Рытиков схватил его за руку, вытягивая из раздевалки. Петров поддался, надеясь, что эта мнимая защита в виде такого же запуганного человека, сможет рассеять его страхи.
— Петров. — Артём стоял в паре метров, опираясь на старую дверь туалета и садясь на карточки. Парень достал сигарету, подкурил, смотрел в одну сторону, не думая глядеть на Антона. — Ты слабак. — этот вывод заставил сжаться, кулаки задрожать, а губы затрястись в гневе. — Не подходи к Тане и Бабурин тебя не тронет, усек? — Рытиков взглянул на Антона холодным, осуждающим взглядом. Его пальцы вяло держали сигарету, дым он выпускал медленно, будто думал над каждым словом.
— Что за Таня?
— Та, с которой ты разговаривал утром. Такая рыжая, две косички, полная. Таня, короче. Типо мадам Бабурина. Хотя только в его мечтах. — Артём тихо хмыкнул, возможно, хотел посмеяться, а вот Петрову было не до смеха. — Ты, Антон, для них просто груша для битья. Начинай отстаивать свои границы, а то если попадёшь на Пятифана… — Рытиков глубоко затянулся, задумчиво смотря на Петрова, вглядываясь прямо-таки в душу. — Пощечиной не отделаешься.
Разговор был окончен, Антона это немного успокаивало, но волновало то, что они убежали из раздевалки, как девчонки, как собаки, поджав хвосты. Петров не хотел принимать участие в драке, не хотел даже вступать в перепалку, его уже штормило от недосыпа, вялость он чувствовал каждой нервной клеткой. Антидепрессанты, пропавшие у мамы из сумки ещё месяц назад, заканчивались, а выхода успокаивать самого себя не было, поэтому сейчас хотелось выплеснуть эмоции, ударить что-то или кого-то, разреветься и рассмеяться одновременно. В пучине этих мыслей Антон был похож на безумца, коим себя и считал.
Артём, не говоря ни слова, развернулся и ушел, оставив за собой неприятный запах сгоревшего табака, а Антон вернулся в раздевалку закончить начатое. Витая в собственных мыслях, парень снял обувь, брюки, натянул черные спортивные штаны. От мира грез его отвлекло чувство, будто кто-то очень долго на него смотрит, поэтому резко повернувшись, Антон встретился с чужими карими глазами. Смотрели они с интересом, непониманием, осуждением, черти плясали где-то глубоко в этой черной нирване. Петров зябко поежился, складывая брюки, отворачиваясь. Рома не переставал смотреть, это парень чувствовал собственной покрывшейся мурашками спиной. Взгляд у соседа был острым, колким, жгучим: одним таким посылом он мог приказывать, унижать и оскорблять. Казалось, было что-то в его глазах особенное, индивидуальное, что-то скрытое и тайное. Молчание создавало напряженную атмосферу: в полной тишине шуршал пакет, шаркали кроссовки о старый деревянный паркет, слышалось сбитое нервное дыхание. Сосед сидел, не издавая ни звука, не двигаясь, будто застыл в одной позе. Антона это насторожило, он весь подбоченился, выпрямился, поправил футболку и завязал узел на пакете, после чего беспокойно взглянул ещё раз через плечо. Черные глаза все так же внимательно следили за ним. В голове Антон чертыхался, старался сделать все побыстрее и смыться, ведь напряжение росло, как и не пойми откуда взявшийся страх и испуг, затянувшийся тяжелым узлом внизу живота.
Петров вылетел пулей из раздевалки, забегая в спортзал. В лицо сразу ударило сильное освещение: белая лампа была источником света для просторного зала, пол был такой же, как в раздевалке, на нем было размечено футбольное и баскетбольное поля, сбоку стояли старые покрашенные деревянные лавочки, возле них — мешок с мячами, лежали и обручи, и кубики, и палки, передаваемые в эстафетах. По залу трусцой бежали одноклассники, выполняя параллельно упражнения; по центру стоял учитель физкультуры, держа в одной руке свисток, а в другой журнал с оценками.Антон подошел к невысокому старому мужчине и неловко ожидал, пока тот глянет в его сторону.
— Новенький? — строгий, низкий голос басом пролетел мимо ушей, растворяясь в топоте, громком дыхании и прочем шуме, который сотворили одноклассники. Антон неуверенно помахал головой в знак утверждение, после чего физрук смерил его оценивающим взглядом. Мужчине на вид было далеко за сорок: густо севшая седина прорезалась куда не глянь, усы и борода в некоторых местах побеливали, глубоко посаженные серые, как мрачное небо, глаза глядели прямо, в упор, внимательно изучали; морщины большими ямками выступили возле глаз, губ и меж бровями, одна толстая — на лбу. Очки Виктор Васильевич вешал себе на шею: они были такие же старые, как и он сам, как и его прикид, от которого Антон вздумал сначала посмеяться. Физрук был одет в мешковатые черные штаны, старую, растянутую футболку, поверх которой была легкая буржуйка. В таком виде Виктор Васильевич больше был похож на кочегара, чем на учителя: не хватало только козырька или шапки-ушанки, а также толстой сигареты без фильтра. — Чего стоишь? Имя фамилия и побежал!
— Антон Петров. — парень выдавил это, улыбаясь. От нарочито строгого голоса физрука хотелось и впрямь посмеяться, а возможно блондин просто ехал крышей и уже был не в силах сдерживать нервный смех.
Бег давался ему легко: Антон уже в пятый раз рассмотрел высокие окна, обтянутые волейбольной сеткой, старый пол, который покрывали лаком время от времени, даже ржавое баскетбольное кольцо ему уже надоело. Бежать по кругу он не любил: куда лучше когда есть куда бежать, когда можно осматривать новые места и запоминать ориентиры, а не однообразный зал со скучающими лицами зевак. В числе откосивших от физкультуры был и Рытиков. Он безнадежно сложил руки на коленях и положил голову, сваливаясь то в одну сторону, то в другую. Мысли трещали, вспомнились замечания Бабурина на счет леса, появлялись глупые догадки и слепые страхи. В голове крутилось все произошедшее за одно утро: ситуации приобретали много вариантов развития, разные концовки и ненавистное «абы» да «кабы». Антон в какой-то момент успел подумать даже о том, что сосед сидит в раздевалке и так же ждёт, но сейчас пронизывает взглядом не беглого хилого паренька, а толстую и крепкую стену. От мысли что возле этой стены скоро окажется и он, Петров сжался, вздрогнул и попытался отвлечься, глядя на ребят.
Все бежали в своем темпе, иногда посматривая на знакомые лица, останавливаясь и заводя беседу. Антон такой возможностью был обделен: ему сразу дали понять, что он здесь лишний, все пытались обогнать парня и спихнуть его к краю белой линии поля. Вскоре началась разминка, глупые чертыхания, смешки, шутки. Утро приобретало свой спокойный окрас, и Антон надеялся, что кроме Бабурина проблем с одноклассниками у него не возникнет.
— Все, достали вы меня. — Виктор Васильевич грозно показал указательный палец и развернулся, проходя к ученикам. — В шеренгу, бегом марш! — подростки засуетились, встали в ряд, Антон стал в конце, ведь своего места ещё не знал. — На сегодня все, болваны, в раздевалку. До свидания, ученики!
Хором прозвучало ответное «До свидания, Виктор Васильевич!», разбитое по слогам, после чего все трусцой вылетали из зала по одному, пихаясь и обгоняя. Антон не спешил, пропускал всех вперед, не старался влипнуть в толкучку на выходе. Неспешно добрел до раздевалки, где уже добротная половина парней обсуждали обед в столовой. Людей стало меньше, пока Петров переодевался: он не любил спешить, возня была его врагом и помощником одновременно. Рядом с Антоном зашуршал пакет, а после и полетела в сторону футболка. Парень обернулся, увидел Рытикова, недовольного, выдохшегося, уставшего: порез на его руке брал начало с тыльной стороны ладони, а терялся где-то на локте, мышцы у Артема были напряжены, зубы плотно сомкнуты, а глаза горели. Антон решил не трогать одноклассника, спокойно собирая свои вещи. Рытиков покинул помещение раньше, вылетая из него подобно раскалившемуся углю из рук.
Антон все думал, витал в собственных мыслях, кто находился рядом было неважно, он старался не обращать внимание на косые и не очень-то и приветливые взгляды. Лампочка, ранее освещающая почти всю раздевалку желтизной, начала мигать. Послышались и смешки по ту сторону: коридоры ожили. Антон же в спешке закинул последние вещи, как тут комнатка погрузилась в полнейшую темень. В крови расплескался адреналин, дыхание нервно сбилось, страхи переносились в черноту раздевалки, казались большими и ужасающими. Петров, как слепой крот, начал двигаться в сторону выхода, вспоминая дорогу фантомно, так сказать по ощущениям, но память тела его все же подводила. Испуг, вызванный этим глупым утренним казусом, ставил его в неловкое положение, забивал голову ненужными мыслями. В кромешной темноте он пытался разглядеть свой главный страх, чудовище, хоть что-нибудь, что заставит его отойти от мимолетного шока. Антон уперся ладонями во что-то горячее и большое, мягкое и напряженное. Он аккуратно обвел руками то, что нашел, замер, в ужасе додумывая картинку, потом сжал, после чего почувствовал сильный толчок, сваливший его с ног. Под задницей оказался твердый холодный пол, загремела и лавочка, в которую отлетело тело парня, больно ударяясь плечами и лопатками. Кровь в висках стучала набатом, испуг заставил его вскрикнуть, непонятно пискнуть и замолчать, прикрывая рот грязной рукой. Лампочка издала треск, замигала, в какой-то момент Антон молился потерять сознание от страха, но оставался в трезвом уме. Когда желтизна вновь заполнила комнату, Петров уперся в чужой взгляд карих глаз: теперь сосед смотрел на него с явным отвращением и ненавистью. Полуголый Пятифан зло откинул футболку в сторону: только тогда до Антона доперло, что он сделал, и кто его оттолкнул. Случившееся казалось полным бредом, да и в то, что Петров только что облапал парня, было тяжело поверить. Он засмотрелся на массивные венистые руки, внушительный бицепс, небольшое очертания пресса, скрывавшегося за большим темным шрамом и на грудь, вздымающуюся то ли от злости, то ли от нервов.
Рома шикнул на него, смотря сверху вниз, застегивая свою спортивную ветровку, после чего сматерился и смерил Антона жестким, прямым взглядом:
— Педик. — одноклассник выплюнул оскорбление, закидывая рюкзак на плечо, после чего наклонился к Петрову, до сих пор сидящему на полу. — Сделаешь подобное ещё раз — пересчитаю ребра. — угроза звучало тихо, гневным шепотом, от чего Антон вжался в деревянную лавку, находя в ней какую-то защиту.
Мысль о том, что сосед его изобьет, не радовала, а наоборот пугала, устрашала. Сердце сжалось и забилось, как у кролика, когда Рома поднял руку. Интуитивно зажмурившись, Антон ожидал удара. И он его получил. Щеку болезненно обожгло, лицо автоматически, по инерции, повернулось налево. Голова откинулась на плечо, боль от соприкосновения костяшек Пятифана с щекой Антона, казалась колкой и режущей. Петров ощутил на языке железный привкус, в то время как соседа и след простыл. Парень нервно хихикнул, рвано выдыхая, из глубин горла рвался крик, более похожий на предсмертное хрипение, после чего Антон выплюнул на пол свою кровь. Петров скрючился, стоя на четвереньках и лихорадочно перебирая собственные волосы. Десну обжигало, неприятные спазмы распространялись во рту, слюна была пропитана гадкой кровью. Антон нервно протер глаза, которые начали слезиться, после чего поднялся, поправляя очки дрожащими руками. Парень аккуратно притронулся к щеке, почувствовав болезненную пульсацию. Он отряхнул брюки от пыли, недовольно поправил рубашку и пошел умываться. Голод проснулся внезапно: когда страх отступил, когда проявилась гордость, горечь и обида, вытекавшая слезами. Антон не понимал, почему он должен это терпеть, почему не может дать отпор, почему не может даже нормально решить проблему. Живот заурчал в сотый раз, поэтому Петров все же вынул лицо из-под прохладной струи воды и беспокойно уложил прическу, пытаясь улыбнуться. От картины в зеркале хотелось смеяться: синяк на правой щеке, заплаканные глаза, грязная и мятая рубашка, скомканные брюки, взъерошенные белые волосы.
Без особого желания парень все же спустился в столовку под трель звонка. Большое светлое помещение, стены окрашены в желтый, рядами стоят столы и стулья одного коричневого цвета, пол выложен из плитки, на которой добротно сэкономили, как подметил про себя Антон. Сбоку стоял пункт выдачи еды: поварихи, в небольших белых шапочках, недовольно ругались на младшеклассников, стуча половником о кастрюлю. Дети довольно забирали порции манки, заполняя свои столы, на которых стояла картонка «1-А» или «1-Б». Антон лениво окинул взглядом намечавшуюся очередь из мелочи, стоя в так называемой пробке. Усталость подкашивала ноги: брала свое бессонная ночь, тот бред, что произошел накануне, утро, а теперь ещё и глупые стычки, образовавшиеся от недопонимания. Антон понемного терял силы, поэтому нуждался в пище, хоть в чем-то, что могло бы его подзарядить. Когда очередь дошла до него, повариха недовольно взглянула на парня, а после и развела руками в нечитаемом жесте.
— Закончилась манка. Следующая будет после четвертого, разгоняй очередь за собой. — женщина поправила шапочку, не желая отчитываться перед недовольными учениками, поэтому быстро покинула свое место, оставив Антона без еды.
Петров гневно выдохнул, выкрикнув «закончилось», после чего медленно поплелся к столам, где виднелись знакомые лица. Обойдя всех одноклассников, парень сел за самый отдаленный стол, недовольно кинув рюкзак на стул. Антон сложил руки на деревянной поверхности и уложился на них головой. Кровь в висках пульсировала, головная боль пришла так же внезапно, как и глупые панические догадки. Петров зажмурился, разгоняя поток волнующих его мыслей и домыслов, стараясь побыстрее провалиться в сон или хотя бы дрем.
— Тебе не хватило? — прозвучало где-то в стороне, от чего Антон даже сначала не понял, что обращена эта фраза к нему. — Антон, кажется? — Петров повернул голову и увидел стоящую над головой черноволосую девушку, одну из «подружек». — Я Полина, не люблю манку, ищу того кто это съест. — одноклассница по-доброму улыбнулась, заправляя одну прядь за ухо. Антон насторожился, огляделся по сторонам, а только потом неловко уставился на Полину. Девушка подсунула ему тарелку с ложкой и села напротив, подперев подбородок ладонью. Петров же несмело взялся за еду, протараторив тихое «спасибо». — Как тебе наши ребята? Знаю, Бабурин не лучший экземпляр, но все остальные вроде хорошие, добрые. — на этих словах Антон почувствовал фантомную боль на щеке, услышал будто снова хрустят костяшки соседа. Парня передернуло. — Что-то случилось?
— Нет, не стоит волноваться, со мной все в порядке. — Петров задумался о чем можно поговорить с Полиной, кроме как учебы и его решения о переезде, но в голову ничего не лезло: возможно, потому что каша была и впрямь неплоха и отрываться от неё было бы наказанием, а может и потому, что говорить о прошлом ему не хотелось.
— Ты вот переехал из большого города, а вот расскажи, какая там жизнь? — одноклассница мечтательно глядела на парня, будто в голове у неё уже выстраивалась версия, какой была жизнь в большом городе.
— Обычная и шумная. — Антон с упоением доедал чужую порцию, запихивая в рот все больше манки. Полина же таким ответом была мягко говоря опечалена, уголки её губ потянулись вниз, а мечтательный блеск в глазах исчез. — Там много фонарей, большие просторные улицы, много машин, гигантские магазины, но ничего сверхъестественного.
— Эх, дурак ты, Антон Петров! — девушка звонко рассмеялась, парню в какую-то секунду подумалось, что это он смешно выглядит, или возможно манка осталась у него на щеке. — Магазины, фонари, да плевать на них с высокой горки! Там музыка! — Полина улыбчиво напевала только ей известную мелодию, после чего перевела взгляд на Антона. — Там город, где везде играет музыка! Это ведь рай на земле!
— Скорее котлован, чем рай. — нервно выдавил смешок Петров, вспоминая, как под одну из веселых песен произошла перестрелка на главной площади. Да и Антону чужда была музыка: ему нравилось молчать и слушать молчание других. В музыке он терял себя, суть происходящего, все вокруг казалось ему быстро текущим, как и жизнь. Сливаться с мелодией для Антона значило плыть по реке, не видя её берегов.
Полина же такой смешок со стороны одноклассника не оценила: лицо девушки моментально исказилось в гримасе отвращения и непонимания. Она свела брови к переносице и учащенно захлопала ресницами.
— Ты что ли без души, Петров? Разве не мы живем в музыке, а музыка — внутри нас? — одноклассница окинула блондина каким-то поверхностным взглядом, будто надменным, но вмиг смягчилась, с интересом ожидая ответа.
— Чего это без души? Моя душа молчит. — Антон с некой досадой и грустью повозил ложкой в недоеденной манке, которая уже бралась комками и прилипала к посуде и прибору.
— А моя поет и слушает. — Полина вкрадчиво глянула на раздосадовавшегося одноклассника, мечтательно поднимая руки кверху, а после и разомнула собственную шею. — И вообще, Антон, у нас поселок скучный, тихий. Если твоя душа молчит, то тебе здесь понравится. — она как-то грустно глянула в окно, рассматривая зимнюю вьюгу. — Но все-таки я думаю, что в городе лучше. Неспроста ведь все едут туда.
Антона такая наивность забавляла. Большой город для таких простых девушек, как Полина, показался бы лабиринтом или муравейником. Сам Петров ненавидел городскую суету, шум; парень чувствовал себя прекрасно, когда все стихало и молчало. В поселке же эта тишина больше настораживала, чем удовлетворяла.
Одноклассница, завидев что-то в окне, подорвалась с места и убежала, так и оставив новенького размышлять. Антон удивленно окинул взглядом толстое деревянное окно, густо покрывавшееся инеем с одной стороны и конденсатом с другой. Причину такого внезапного побега Петров так и не смог уловить, ведь раскинувшаяся за школой детская площадка, подозрений не вызывала, не пугала и не страшила. Спокойно доев, Антон немного оживился, и, оставив тарелку в нужном месте, поторопился на следующий урок. Зябкий холод заставил поежится, стоило только парню пройти мимо выхода. В проходе стоял запах какао, такой домашний и приятный. На мгновение Антон задумался, начал вспоминать детство, как мать довольно катала его на санках, как они с Олей играли в снежки во дворе. Все казалось ему далеким. Дойдя до кабинета химии, парень преспокойно сел за отведенное ему место и вдумчиво разглядывал пейзажи за окном. Метель засыпала дороги и любые тропы к заднему двору школы, не оставила суровая зима без участи и дымоходы соседних домиков, едкий серый дым, подобно сгущавшейся в грозу туче, лился потоком из трубы в воздух.
Петрову в миг представился Вова, радостный и довольный, домашний и искренний: в большом разноцветном свитере и черных брюках, который бы вдохновлялся столь прекрасным зрелищем за окном и предлагал бы пройти прогуляться, не смотря на все неудобства. Антон все же сложил руки и положил на них голову, все так же вспоминая жизнь раньше. Первым делом в памяти воссоздался самый теплый момент: зимняя вьюга, холод, Вова рядом, такой смеющийся и заболевший. Парень постоянно шмыгал носом и кашлял, пытаясь развеселить блондина. Антон же сидел на кожаном диване в гостиной, вытирая разбитый нос.
— Ну, Антон, как так можно-то? Разбить нос! Посмотри на свою рубашку. — Вова смиренно указал на пятно крови на белой ткани, от чего Антон раздосадованно вздохнул, стараясь вытереть его мокрыми салфетками.
Гололед в большом городе казался ему самым страшным явлением, против которого Петров ничего не мог сделать. Вова же готовил печенье, напевая себе какую-то зарубежную песню, которую Антон никогда не мог запомнить. Петров недовольно мычал, потирая нос, который становился все краснее и заметно опухал на молочно белом лице. Вова достал из духовки печенье: стоял запах имбиря и сладкой ванили, крепкого кофе и свеже сваренного молока. Этот запах казался ему что ни на есть новогодним, ведь Антон никогда не проводил семейные праздники вне дома, первый такой был как раз таки с Вовой. В комнате стояла елка, настоящая, которая так и пахла лесом и свежим деревом; на ней висели игрушки и старая отцовская гирлянда, верхушкой была синяя звезда, которую Антон притянул с дома.
Они с Вовой просидели до двух часов ночи, после чего друг пошел спать, а Антон мечтательно смотрел в окно, мечтая, чтобы этот день никогда не заканчивался. Таким живым он себя никогда не чувствовал. Вова вселял в него только ему свойственное желание жить, продолжать бороться и извлекать все полезное и хорошее из тусклых и серых будней. Каждые выходные Антон ждал с особым желанием: это были дни, которые он всегда проводил с Вовой.
— Антон. — что-то холодное прикоснулось к его плечу, от чего парень вздрогнул и поднял голову, вопросительно глядя прямо перед собой. Полина, удивленно глядевшая на заснувшего одноклассника, стояла с большим чехлом. — Ну ты и соня, Петров. — девушка звонко засмеялась, глядя на растрепанного Антона. Одноклассница мило положила руку на его плечо, похлопывая. — Проснись и пой, дальше урок музыки.
Петров поднялся с парты, голова была ватной, раздумывать в таком состоянии не хотелось, тяжесть бессонной ночи начала сказываться на его продуктивности ещё с два часа назад. Усталость овладевала все больше, мысли набатом стучали в висках, перекрывая доступ к логике. Полина вела парня за собой в последующий кабинет, попутно рассказывая длинную девчачую историю, в которой Антон не улавливал сути. Слушать одноклассницу дело хорошее, но голова не хотела воспринимать и частичку информации, которую пыталась донести девушка. Заметив рассеянность и равнодушие Антона, Полина резко замолчала, шагая быстрее. Парень ничего не подметил, просто ускоряя шаг; обида казалась ему детской и мнимой, говорить или обсуждать что-либо не хотелось. Было единственное желание — завалиться спать прямо в кабинете музыки без лишних шорохов и плохой игры некоторых одноклассников.
В кабинете стояла низкая женщина лет семидесяти, одета она была в строгий черный пиджак, брюки, ровно выглаженные по стрелкам, на голове игриво вились рыжие пряди, собираясь в большую копну кудрей. Смотрела учительница метко и зорко, остро и выжидающе, чего ненавидел Антон. Парень занял крайнее место второго ряда, лениво окинув взглядом пустующую парту спереди, которую по логике должен был занять его сосед и бурят. Некоторые места так же пустовали, из-за чего Антон успел предположить, что на музыку ходят не все.
Учительница поздоровалась, её шумный и звонкий голос прервала трель звонка, сменяющаяся ропотом наспех закрывшегося пианино. Женщина гласно объясняла, что к этой вещи притрагиваться не стоит, если кому-то медведь на ухо наступил, ведь фортепьяно — искусство, а кто его не понимает — быдло. В такой ипостаси учительница вызвала у Антона ещё добрую долю презрения, ведь что можно говорить о тех, кто всю жизнь живет в поселке и только и умеет, что машины чинить да гадить местным жителям. Петров не понимал такого узкого кругозора, казалось, такого творческого преподавателя.
— Зинаида Михайловна, а экзамен по музыке нам всем обязательно сдавать? — Полина, подавшая голос, прервала тираду из громких объяснений и непонятных для Петрова эпитетов, но оно и к лучшему. Антон заметил, как у Морозовой засветились глаза, как её голубые озера заблестели, будто в них плескалась не лужа, а целый океан. Парню стало интересно, насколько же сильно Полина одержима музыкой.
Учительница посмотрела на неё с каплей строгости в глазах, сверкнув тяжелым острым взглядом. Женщина сцепила руки за спиной, манерно поправив выбившийся локон.
— Нет. Если все из вас сыграют, то придете на мои похороны завтра же. Такого издевательства над искусством я не выдержу. — Зинаида Михайловна аккуратно разложила на своем столе папку листков, хотя места уже и не оставалось, после чего упорно высматривала фамилии. — Кто такой Петров? — она бегло осмотрела все парты глазами и наткнулась своим серым грузным взглядом прямо на Антона. Парень встал, представился, сразу предупредил, что играет плохо, и рассчитывать на его талант не нужно. «Кучерявая», как потом даст ей кличку Петров, посмотрела осуждающе, даже языком цокнула, чтобы услышал весь класс. — Экзамен по музыке сдают Морозова, Пятифанов и Сидорова. Остальные пусть даже не приходят. Тройки всем поставлю.
Антон встрепенулся и даже увлеченно посмотрел в сторону прохладного, пустующего стула своего соседа. Парню стало интересно, что же умеет Рома, как он играет, и почему именно его Зинаида Михайловна решила включить в свой «личный» экзамен. Правда докопаться до столь увлекательной информации ему не удалось, все ребята в классе просто закивали головой, только Полина на радостях сжала руки в кулачки и довольно улыбнулась соседке по парте: той же длинноволосой «Косе» из пары «Подружек».
Быстротечность урока музыки Антона удивила самым приятным образом: учительница все время слушала игру Полины, или Сидоровой, редко обращая внимание на других учеников. Её интерес — как подметил про себя Антон — был в настоящих талантах, а не неуках, вроде него самого. Возможность поспать оказалась такой же быстротечной: стоило только лечь на парту, как его тут же подняла трель звонка, а может Антон и сам не заметил, как проспал.
Артём двигался к следующему кабинету, по пятам за ним следовал и Петров, ведь навязываться обидчивой девчонке он не хотел. Рытиков, заметив же «преследование», резко обернулся, смотря на Антона раздраженно, даже гневно. Парень махнул руками, помотав головой, а потом. приложил тыльную часть ладони ко лбу:
— Не ходи за мной. — холодно и твердо прозвучало от одноклассника, но Антон старался не обращать внимания на другой тон общения. Его куда больше интересовало, как пройти к следующему уроку. Артём, не услышав никакой ответ, лишь ускоренно двинулся дальше по коридору, стараясь не замечать тени в виде Петрова.
Последующие предметы парень проспал. Все, что было изложено преподавателями, осталось только фоновым звуком и ничем более. После уроков была дана команда собраться всем классом в кабинете для обсуждения мероприятия к «Новогоднему огоньку». Антон только и замечал вялые, пожеванные лица уставших одноклассников, которые относились к поставленной задачи без капли энтузиазма. В суматохе, созданной «Подружками», Петров мог потеряться: план, который создали девушки был ясен и прост, но предоставлялся с кучей ненужных мелочей и лишней информации. Ничего так для себя не уяснив, Антон зашагал в раздевалку. Накинул куртку, шапку, наспех переобулся. Уже возле ворот школы, парень немного заволновался, чувствуя глупую тревогу, поднимающуюся из-за ночного казуса. Воспаленный разум заставлял двигаться медленнее, оттягивая момент прохождения в лес.
Зайдя в неприятные объятия тайги, Антон почувствовал как по всей спине прошлись мурашки, окутывая знобью тело. Хотелось развернуться и побежать прочь, но другой дороги домой он не находил. Противно скрипел снег, подошвы ударялись о большие корени деревьев, разметая сугробы. Ветки то и дело цеплялись за край куртки, иногда меняя местоположение шапки. Очки быстро запотевали, указывая на волнение и тревогу окутавшую Петрова. Хрустнула вдалеке ветка, за ней ещё одна, только через пару секунд Антон, стоявший точно как испуганный заяц, начал различать вдалеке шумиху и голоса. Мрачно скатывался сумрак, тучи ставали гуще, серое беспросветное небо давило на подсознание. Затаив дыхание, Антон двинулся на источник шума. Кровь набатом стучала в висках, поодаль слышалось кряхтение и неприятный хруст. Петров аккуратно выглянул из-за дерева на опушку, у которой стояли люди. Массивный большой парень колотил небольшого, хрупкого парнишу, а третий стоял, всматриваясь в сгустившиеся сумерки. Антон зайцем прошмыгнул за следующее дерево, наблюдая картину как можно ближе.
— Перестань! — только и слышался унизительный вопль, пронизывающий Петрова до костей. Жалобный, плачущий голос доносился отовсюду, эхом оставаясь в тайге. Стоило только увесистому кулаку снова удариться и лицо полулежащего дохляка, как вопль повторялся, но смазаннее и тише, казалось, даже хруст носа был уже громче. С лица побитого парень стекала кровь, она струилась прямо по одежде, вытекая в белую кучу снега. Антона передернуло, как только ему удалось разглядеть, кто зачинил драку. В небольшой черной шапке стоял его сосед: карие глаза сверкали, гневный оскал ни на секунду не сходил с его лица, зубы были сжаты в одну линию, выделялись из них клыки, ярко протестующие в ровном ряду. Грубые смуглые руки были в крови, костяшки разбиты, брови сведены к переносице. Взгляд у соседа был убийственным, таким режущим и колким, будто глазами он кидал ножи. Так по-дикому светилась черная бездна, что Антону самому стало вмиг страшно. В хилом парне, Петров наконец разглядел Рытикова, заметно потухшего и уставшего. Его глаза были прикрыты, а из носа и брови тонкими ручейками сочилась алая кровь. Третий, по самому очевидному стечению обстоятельств, стоял бурят: он внимательно глядел в тайгу с другой стороны, иногда окидывая взглядом другие окрестности, лишь изредка одноклассник обращал внимание на своего друга и жертву.
Антона затрясло не по-детски. Такую жестокость он видел впервые. То, как светились глаза его соседа при виде чужих страданий было для Петрова открытием, чем-то новым, неизведанным. Теперь в голове Антона Пятифан выглядел зверем, чудовищем, самым больших страхом.
После очередного удара, Артём бездушно вскинул голову, запрокидывая её к звездам и широко открывая рот. Рома грубо отбросил парня за воротник от себя и нагнулся, черпая чистый снег, вытирая побитые руки. Антон шагнул назад, по инерции собираясь скрыться, как тут хрустнула ветка, и внимательные взгляды двух одноклассников направились в сторону дерева, которое его прикрывало. Петров затрясся как зайчонок, пытавшийся найти путь к побегу. Послышался громкий свист, а за ним и реплики, сопровождающиеся громким матом и естественными угрозами. Когда шаги обидчиков стали ещё ближе, Антон не выдержал и рванул с места, куда только видел. Сзади послышалась небольшая суматоха, после чего двое сразу кинулись за ним вдогонку. Сердце стучало как бешеное, отзываясь где-то в пятках, разум метался с одной стороны в другую, подсказывая возможные пути побега. От чего Антон бежал, он и сам не знал, сил оглядываться по сторонам не было, да и мысли, превратившиеся в гадкую лепешку, только то и делали, что инстинктивно призывали продолжить бегство. Парень боялся, что с ним обойдутся так же, как и с Рытиковым: изобьют до потери памяти, оставив морозиться в снегу. Страх и паника овладели разумом, заставляя набирать темп и сбавлять аккуратность, усыплять бдительность. Вступив в очередной сугроб снега, Антон покосился вправо, почувствовав резкую боль в районе лодыжки, после чего быстро вытянулся, продолжая путь в ускоренном темпе. Обидчики Артема буквально дышали ему в затылок, выкрикивая разные угрозы, но Антон не останавливался, бегая по неизвестным ему тропам.
Лес выплюнул его так же быстро, как и втянул: закончились бесконечно длинные ветки, тропа сменилась большими сугробами, а извилистая дорога — корявыми подъемами и ямами. Вдали виднелся первый огонек — как казалось Антону — спасительный. В ряд стояли ветхие домишки, где-то выше, где-то ниже, каждый из них был огражден невысоким забором и только на самом рогу этой небольшой улички Петров разглядел собственный. До недавна странный и пугающий дом на тот момент вселял безопасность и умиротворение, к нему хотелось бежать быстрее, чтобы не слушать вьюгу, больно режущую уши, не морозить красные щеки и нос. Хотелось уже быстрее забежать за порог своей обители, спокойно вздохнуть, заставить пульс утихнуть, а кровь отступить. Мороз больно щипал бледную кожу, губы трескались с каждым вдохом, легкие резало на части из-за холодного зимнего воздуха. Казалось, путь домой был бесконечным.
— Стоять! — послышалось в нескольких шагах сзади и Антон ринулся к дому, затмевая любые попытки быть пойманным.
Эхо грубого соседского голоса до сих пор грохотало в его голове, иногда звеня. Линия собственной калитки его радовала. Запотевшие в какой раз очки уже не были помехой. Побег был закончен как только нога Антона с чавкающим звуком ступила на очищенный от снега порог. Парень впервые оглянулся: позади, за калиткой гневно стояли два парня, испепеляя его взглядом. Сосед, чьи глаза полыхали, в непримиримом жесте скривился, оскалив зубы, а его друг показал Антону кулак, который он тер о внутреннюю сторону ладони. Петров, не желая больше на них глазеть, переступил порог собственного дома, тихо закрыв дверь. Все страхи пропали: только сейчас школьник заметил, что за окном — ночь, а на голове — бардак. Он быстро попытался уложить волосы, потирая холодные щеки такими же ледяными руками.
Из кухни выглянула мать, которая недовольно оглядела сына с ног до головы. Карина встала посреди прихожей, состроив рассерженное лицо. Антон заметил её только когда оставил ботинки на небольшом коврике.
— Ты чего это, Антон, устроил пробежку? — женщина недоверчиво скользила взглядом по запыхавшемуся сыну, обращая внимание на сбившееся дыхание.
— Убегал от стаи дворняг. — выпалил Петров, устало снимая шапку. Тепло дома окутывало его конечности, заставляя каждую клетку тела расслабиться.
Накатила сонливость. Не поужинав, парень поднялся в собственную комнату под тяжелый взгляд матери, на который решил не обращать должного внимания, а после завалился на кровать, сняв с себя ненужную продрогшую от холода одежду. Очки Антон оставил на тумбочке. Глаза закрывались сами по себе. На часах было не то ли четвертый, не то ли пятый час дня, но сонливость оказалась сильнее. Проваливаясь в дрему, парень слышал, как размеренно открылась его дверь, и как быстро она закрылась.
Во сне ему мерещились чудовища в лесу, которых он точно не видел, и которых он уже боялся. Выдуманный им самим — как захотелось думать самому Антону — голос монотонно вторил «З-з-заберу твою душу-у-у», за окном во сне громыхало, постоянно что-то стучало. Все двери в доме закрывались и открывались сами по себе, в тени ночи он видел только яркие глаза, который сверкали во мраке. Каждый раз когда Антон подходил к неопознанному человеку, незнакомец разворачивался спиной, а стоило Петрову отойти — тот снова кидал полыхающий взгляд. По коже бегал табун мурашек, как только этот человек замахивался в темноте и бил стену, а после открывал и закрывал двери. Антон узнал в нем соседа с такими же ярко-горящими глазами, когда тот бил Рытикова. По руке неприятно стекало что-то жидкое, после ручей полился и по лицу. Антон лениво собрал с лица жидкость и уставился на руки. Кровь. Его начало тошнить.
В реальность Антон ворвался, когда уже упал с кровати и помчался в ванную выплевывать все, что осталось в желудке. В носу почему-то отчетливо стоял запах крови, от чего Петров зажмурился и вытер нос. И впрямь, алая жидкость вытекала из ноздрей. Он выплюнул остатки блевотины и поднялся, глядя в зеркало. На скуле виднелся небольшой, но ощутимый синяк, губы распухли и потрескались, а нос подтекал. Антон запрокинул голову и замер на месте.
На потолке, на который он упрямо смотрел, виднелась большая черная надпись. «Заберу». Надпись обрамлял свет желтой лампы, который начал неистово мигать. Парень присел на колени и снова принялся блевать, упорно игнорируя страхи, подкатившие в сонный разум. Антон ущипнул себя за голое бедро, вновь зажмурился, закашлялся и понял — не сон.
Примечания:
надеюсь, постаралась на славу. жду ваших комментариев. люблю целую обожаю!
