another love

В груди полыхало, живот стянулся, глаза широко распахнулись, а во рту было сухо, как в пустыне, не смотря на недавнее выворачивание желудка. Животный испуг заставлял корчиться, хватаясь за унитаз руками, пытаясь не опуститься ниже. В коридоре вдруг послышались шаги, размеренные, неторопливые. Антон откинулся от туалета, вытирая нахлынувшую кровь и блевотину, вздернул подбородком и громко сглотнул, да так, что кадык, кажись, прорезал слизистую горла. На пороге ванной появились две девчачьи ножки, дергавшие пальцами. Сердце Антона ухнуло вниз, когда наконец расслабленность разлилась по телу, давая возможность мыслить чуть более трезво. Парень поднял измученный и затуманенный взгляд на сестру, которая брезгливо смотрела в упор. Оля закрыла глаза руками, когда наконец рассмотрела в свете мигающей лампы лицо Петрова: по губам вниз стекала блевотина вперемешку с кровью, а сам парень еле заметно вздрагивал, корчась в углу ванной.  — Не бойся. — хриплый и сонный голос прозвучал эхом в небольшой комнатке, после чего Антон снова прикрыл рот рукой и поспешил вернуться к исходному положению возле унитаза.    Нос обожгло, приторный привкус заполнял рецепторы, накатил и сушняк. Казалось, ничего ужаснее такой картины маленькая девчонка видеть не могла, поэтому Антону вмиг стало стыдно. Сестра подбежала к брату, проводя своими небольшими ладошками по его вспотевшей спине. Липкое и скользкое трение футболки о распалившуюся кожу взбудораживало, оттесняло страхи и переживания, принося дискомфорт. Антон понял, что выглядит жалко, даже очень.  — Тебе нездоровится, Тоша? — мягкий голос Оли приятно лился в уши, хотелось обнять сестру, прижать к себе, дать ей надежду на то, что парень все-таки сможет её защищать. — Ты весь дрожишь. — сестра продолжала водить руками по спине, наблюдая за Петровым.    Парень на негнущихся ногах поднялся, скорчился над раковиной, включая кран. Антон безжизненно смотрел куда-то прямо, когда вода начала сильным потоком стекать по лицу. Неприятная, колкая, холодная жидкость опаляла щеки, нос и скулы. Антон почувствовал как желудок сильно стянуло, а после холодными пальцами смыл с лица остатки собственной беспомощности. Парень посмотрел на сестру, а после принялся рассматривать потолок. Ранее — как казалось Антону — выжженная надпись на потолке, стерлась, исчезла, за ней и паника. Петров потрепал себя по мокрым волосам, а сестра полотенцем вытерла со лба струившийся пот. Сердце стучало где-то в горле, слышалось только недовольное сопение маленькой девчонки и то, как она причитает себе под нос.    Дорога по коридору казалась бесконечно долгой: темнота, поскрипывание старых дряхлых половиц, нервно приживающаяся к брату Оля. Дойдя до кровати, вдвоем они уложились в одну койку. Сестра успокаивающе поглаживала брата по животу, не находя слов, а взбудораженный Антон не находил сил, чтобы объясниться или выдавить что-либо. Девчонка быстро уснула, об этом свидетельствовала замершая в районе живота рука, а вот Петров похвалиться таким быстрым сном не мог. Он спустился на кухню, захватив с собой попутно самую большую свечу из дома. Свет включать не хотел: родители увидят и будут волноваться. На кухне сквозило морозным холодом, деревянное окно проседало больше, чем такое же в их квартире в городе, но это было неудивительно. Завывал и ветер в трубах, сливаясь в дикую какофонию. Антон не выдержал и зажег свет на кухне: в полумраке он увидел, что на часах не перевалило за двенадцать, что означало только одно — он не проспал и ещё было время восстановить утерянные силы. Парень аккуратно и почти бесшумно набрал в стакан воды и поплелся на второй этаж. Ноги подкашивались, а руки тряслись, Антон хвалил самого себя, что стакан был наполовину пуст. В комнате, в абсолютной темноте посапывала сестра. Антон аккуратно перешагнул кровать и открыл тумбочку. Оставленные на нычке таблетки мамы лежали на своем месте, в пакетике. Он аккуратно вынул пластинку, послышался шорох фольги, мерзкое продавливание, а после — жадные глотки воды.    Ещё с минут двадцать парень пролежал на кровати, тупо вглядываясь в потолок. Его начало коробить от того, что таблетки не приносили должного эффекта: Антон до сих пор дрожал от страха, а приступ тревоги накатывал один за другим. В голову лезли глупые мысли, фантомная надпись на потолке не давала покоя и мерещилась даже в собственной комнате. Казалось, что по белому, неровному покрытию во мраке ползут черви. Стоило только Антону зажмуриться, как все — что ранее скрывалось в покрове ночи — исчезало. Раздосадованный Петров ворочался, стараясь найти хоть одну удобную позу. Кровь все так же набатом стучала в висках, а слюна резала сухую слизистую каждый раз, когда парень сглатывал.    Антон попытался вспомнить что-то приятное, но тревожная голова была забита только гнусными мыслями о пережитом испуге. Хотелось прижаться к Вове, поплакать у него на плече и не вспоминать о пережитом за день ужасе. Было желание стереть память и никогда больше не приезжать в этот проклятый поселок.   На удивление тревога начала понемногу сбавлять обороты, тая в душе. Рассыпался испуг, ужас и все домыслы, которые подобно вихрю поднимались в голове. Реальность тоже казалась штукой инертной и не настоящей. Антон осознал, что таблетки начали действовать и бояться ему уже нечего — в таком состоянии он не лучше овоща. Парень прикрыл глаза, без страха погружаясь в нирвану. Ещё где-то на краю сознания он слышал тихое посапывание и недовольное бормотание сестры во сне. Антон чувствовал себя так, будто плыл по широкой реке, будто этот заплыв был спокойным и тихим, река умиротворяла, ласкала волнами. На отголоске он слышал прекрасный звук флейты. Мелодия настолько сильно пленила парня, что тот и не заметил, как прикрыл глаза. Игра инструмента приводила в восторг, заставляла забыться и плыть дальше. Иногда Антону казалось что он спит, он буквально задыхался от такого беспечного чувства комфорта, порой параноидально открывая глаза, но когда встречался взглядом с темным потолком, то закрывал их вновь, продолжая свой путь.    В сознании снова заплясал Вова. Антон открыл глаза, оказался на небольшом деревянном плоту, подобно тому, о котором читал во всяких приключенческих книгах для школьников. Река под ним и впрямь была шелковистая и нежная, поток воды тянулся от места, которое у Антона не было возможности разглядеть, жидкость была прозрачно-синеватой, а вокруг зеленая трава, небольшие кусты и рыхлая земля. Вова бежал по берегу, иногда спотыкаясь о ветки и большие корни деревьев. Парень был в соломенной шляпе, глупо одет в старые растянутые шорты, босяком и с причудливыми веснушками на щеках. Лицо друга было таким взволнованным и счастливым одновременно, что казалось радость передается и Антону. Петров приподнялся на локтях и посмеялся, махая рукой Вове. Друг же тревожно развел руками в стороны, выкрикивая что-то, что Антону услышать не удалось, да и не хотелось.    Река вдруг начала буянить, волны одна за другой накатывали с обеих сторон, течение усилилось и плот колыхался в разные стороны. Резко потемнела и вода, стала какой-то темно-зеленой, болотистой. Антон подорвался с плота, оглядываясь: сзади, плотной скалой стоял большой камень, разрезающий реку на две части; твердый и черный, прочный и острый, как будто стоящий нож. У Петрова вмиг все перевернулось: быстротечные облака сменились грозовыми тучами, потемнели и деревья, и трава на берегу, полил дождь, грохот неба, гром, молния. Яркие вспышки озаряли реку, течение было настолько быстрым, что у Антона затряслись руки то ли от страха, то ли от накатывающей паники. Вова, бежавший все время по краю берега вдруг аж подпрыгнул, активно размахивая руками. Петров обернулся посмотреть на другую сторону берега и заметил черные, сверкающие глаза. Сосед стоял в буржуйке, темных резиновых сапогах и с топором в руках. С рук Ромы струилась потоком кровь, взгляд у него был столь бешеным, каким только можно представить. Парень хищно улыбался, обнажая клыки. По точеному лезвию топора стекала алая жидкость, перемешиваясь с дождевой водой; темные волосы соседа прилипали к большому лбу и острым ушам, капли ливня становились все гуще. Сосед замахнулся топором и начал преследование. В душе Антона зародилась паника, да такая большая, что плот начал качаться только сильнее, а волны все больше навострились задеть парня то за голые пятки, то врываясь на его деревянного помощника. Рома бежал, преследовал, не сводил хищных черных глаз. У Петрова в животе стянулся узел животного испуга, приземлись он на сторону к своему соседу, как тут тот сразу же занесет топор над его головой и порешит одним махом. Скала, ранее казавшаяся Антону камнем посреди реки, становилась всё больше, чернее, ужаснее. Вова на той стороне что-то кричал, да так громко, что у Антона заложило уши. Парень прижался к мокрому плоту, стараясь не выпасть, не потеряться, не кануть головой в воду.  — Тоша! — звучало всё сильнее и сильнее, так близко и по-родному.    Антон оглянулся на Вову: к другу, из тайги, тянулись корявые ветки, лозы пытались обвить его босые ноги, но он бежал, упорно преследуя плот. Петров услышал такой оглушительный писк, что на миг сам воткнулся в плот и перестал дышать — звук резал по барабанным перепонкам, заставлял терять дар речи. Ветер и протяжный свист затянулись в голове, пока Антон не почувствовал холодное прикосновение к собственному предплечью. Петров испуганно глянул в сторону: за его локоть ухватилась долговязая ладонь, обхватывавшая его одним махом, по смуглой коже стекали капли дождя, а черные глаза смотрели с ненавистью. Сосед дернул его один раз, от чего плот раскачался, но не перевернулся. Губы Антона разразились в немом крике, но звука не было. Рома дернул сильнее, с нажимом, после чего Антон перекатился по плоту, ныряя в воду. Голову посетил шум течения, стальная хватка все так же удерживала парня на недалеком расстоянии. Стоило только вынырнуть, как он оказался очень близко к своему соседу. Тот держал его за локоть, всматриваясь прямо в душу, да так едко и равнодушно, что по спине то ли от холода, то ли от ужаса, забегали мурашки. Рома спокойно держался на воде, в то время как Антона одна за другой накрывали волны, лишая возможности говорить, а иногда даже дышать. Слышалось только безнадежное «Тоша!», каждый раз, когда волна уходила, когда вода давала возможность немного сконцентрироваться. Антон трясся как заяц, по губам, лицу, лбу, неприятно струилась болотистая дождевая вода, а сосед все так же держал его за предплечье, не отпуская ни на шаг. Петров хотел обернуться на очередной зов сзади, как тут получил пощечину, вернувшую его внимание на Рому. Пятифан зло прижался лбом к его, и смотря прямо в глаза закричал: — Антон!    Петров, охая и хватая воздух ртом, подорвался с кровати, как бешеный. Только сейчас он заметил Олю, вытиравшую слёзы и шмыгавшую носом. Холодный пот стекал с его лба, со спины, даже с ключиц, прямо к ложбинке меж грудей. Белесые волосы всполошились, размякли от влаги, а губы противно трескались при каждой попытке вдохнуть.  — Антон, оно там. — сестра, хныча, указала пальцем на завешенное шторой окно, после чего закрыла ладонями глаза, вжимаясь в брата, цепляясь за его предплечье. Петрова передернуло, паника накатила с новой силой, ударяясь о виски все с большим грохотом.   В ушах трещало, пищало, ненавистно звенело, пелена перед глазами доставляла дискомфорт, а пересушенная носоглотка горела огнем. Антон схватил очки с прикроватной тумбочки, возвращаясь в реальность частями: в один момент он расслаблялся, а в последующий — все мышцы дергало от нервного спазма. Переменчивость настроения в период приема веществ Петрову не нравилась: парень боялся, что больше не сможет расслабляться в столь прекрасный и простой способ, что от одной мысли о «путешествии» его будет кидать в панику. Антон вздернул плечами и выпрямился, спуская на холодный пол такие же холодные ноги. Проскрипели половицы, пальцы на ногах невольно прижимались к стопе, желая согреться. Антон прощупал толстую штору; зеленый портьер отчетливо пах сыростью и пылью, от рамки дул морозный ветер даже через заклеенное окно и массивную ткань. По спине пробежались мурашки, волосы будто наэлектрезировались, и — как подметил про себя Антон — будь он животным, шерсть на загривке стояла бы дыбом.    Послышался громкий лязг ползунков, неприятно затрещало в ушах, на лбу выступила испарина, а глаза забегали в поиске реального объяснения. От окна повеяло холодом, неприятный запах влажного дерева окутал нос, заставляя скривиться. За рамкой, плотно проседавшей под слоем снега, виднелась чернота ночи, густо усыпанное звездами небо, вытоптанная тропа до тайги, густой частокол, свирепые, острые ветки и деревья. Рука так и онемела, сильно сжимая ткань шторы, пока Антон пытался разглядеть в темноте что-то чужое, неизведанное. Глазами парень наткнулся на силуэт возле леса: черное пятно можно было и не заметить, если не одно «но» — в непроглядной гуще ночи светились глаза существа. Казалось, они искрились, заходились каким-то нездоровым бликом, мерцали даже ярче звезд. Антона передернуло, хватка на грубой толстой ткани стала в разы сильнее, пытаясь якобы связывать его с реальностью. Почему-то Петров сначала было подумал на соседа, но и его карие днища не светились так, как глаза этого чудища. Антон ощущал как зябко проходят мурашки по мокрой спине, как холодный пот стекает от лба и до самого пупка, как неистово звенит в ушах. На мгновение силуэт скрылся из видимости, растворяясь в чаще леса, но парню легче не стало. Он замер, забыв как дышать, и очнулся только тогда, когда волна эйфории накрыла его с головы до пят. Тепло развивалось внутри, подавляя страхи и тревогу, медикаменты одурманивали разум, а дрожь во всем теле исчезала с каждым вдохом и выдохом. Теперь Антону было комфортно в темноте, не было никаких существ, не было проблем, и даже плачущая на фоне Оля отзывалась дурным воспоминанием на периферии слуха. Петров отпустил штору, вздохнул как можно глубже и попытался не улыбаться: хороших воспоминаний не было, голова была настолько сильно опустошена, что, казалось, ни одна мысль в ней не поместиться. Кончики губ тянулись вверх, приводя казалось больше к нервному срыву, чем к вечной нирване. Антон свалился на кровать под гром вопросов от сестры, но ни на один он так и не смог ответить, глупо раскинув руки в стороны. Оля мертвой хваткой вцепилась в предплечье, оставляя на голой холодной коже полумесяцы от ногтей. Сестра хныкала, постоянно что-то спрашивала, тыкая пальцем в окно. Антону, как бы не хотелось, думать о чем-то было тяжело, его ничего не раздражало и не нервировало. Девчонка сбоку казалась очередной галлюцинацией, а её проблемы — несущественными, а возможно и совсем нереальными, выдуманными.  — Тоша! Мне… мне очень-очень страшно… — девочка продолжала рыдать без остановки, крупные слёзы падали на белую простынь, а маленькие пальцы так сжались на бледной коже брата, что предплечье начало кровоточить в местах, где виднелись полумесяцы. — Ну что с тобой такое? Антон, пожалуйста… — а парню было все равно. Было желание ударить самого себя, чтобы хотя бы встать, но он не мог пересилить ту жаринку, что коснулась его тела, что так медленно, но цепко охватывала мышцы расслабленностью. Антон лишь уныло взвывал, и то, через силу, пытаясь поддаться просьбе. Оля ещё долго рыдала, пока Петров не переборол слабость, сменившуюся на тревогу. Резкое и усиленное чувство опасности проникало сквозь кожу, тарабанило в голове, буквально кричало. Вмиг Антона охватил страх, ужас; он прижал сестру к себе и не давал ей свободы действий, заключив в мертвой хватке. Парень верил, что когда надо защитить свое — он защитит, и не побоится рискнуть всем, что у него осталось. — Тоша, мне очень-очень страшно, помоги пожалуйста… — Оля шмыгала носом так громко, что казалось даже хриплые вздохи парня растворились в мрачной обстановке.    Так они пролежали до утра: Антон ни на секунду не отпускал сестру, ходил с ней в туалет, попутно зажигая восковую свечу, стоявшую на комоде. Он не имел права ослабить хватку: мол, вот он её отпустит и Оля канет во тьму, раствориться, подобно галлюцинации. Таблетки перестали действовать под утро, когда сестра уже спала на его плече. Антон ощущал себя опустошенным, вязкая усталость пробралась в голову, а с ней — резкая боль. Во рту снова пересохло, а все конечности казались ватными, наполненными водой до краев. Голод сменился притупившимся испугом за сестру, в животе скрутился ком, вязкий и нервный, который так и не распутался до подъема.    В школу парень брел через тайгу, в полной тьме и одиночестве. Было страшно, сердце стучало где-то глубоко в горле, отзываясь до краешек пят. Антон все время смахивал наваждение уснуть, протирал глаза, очки, но ничего не помогало. У школьного двора, Петров выдохнул с облегчением — в то утро лес его не звал, не пытался утянуть, даже не пугал, а возможно парень был настолько измотан, что не было сил уже на банальный страх.    В чистом просторном холле не толпились школьники: передавали сильные морозы, не все родители отпускали детей на учебу. Антон вздрогнул от холода, когда повесил куртку на крючок в раздевалке. Неприятный зимний холод пробирался сквозь колючий черный жилет, опаляя кожу. Ссадина от Ромкиного удара имела лишь фантомную боль, на деле же, физически Антон ничего не чувствовал, кроме обиды. Да парень вообще ничего не чувствовал, если это можно было так интерпретировать: во рту затянулась засуха, голова была совсем пустой, кукольной, ничего долго в ней не задерживалось и не зарождалось, кажись, такого отхода от таблеток у него ещё не было. Поднимаясь по лестнице вверх, Антон то и дело замечал, как тяжелеют ноги от каждого движения, как наливаются руки и как неприятно щемит в висках. Иногда горячая пульсация проходилась по фаланге пальца, или губе, заставляя кривиться. Антон недовольно шагал вверх, чувствуя как сонливость и усталость борются с насущным реализмом. Он больше не плыл, скорее даже тонул в пучине своих запутанных и темных мыслей.  — Петров! — окликнули его сзади, а на плечо легла мягкая тонкая рука. Полина улыбчиво смотрела на парня; её щеки и нос покалывал утренний мороз, а голубые глаза буквально блестели, как две хрупких льдинки. Девушка выглядела до той степени жизнерадостной, что Антону на секунду стало плохо. — Чего вялый такой? Каши не поел?    Петров успел подумать о том, что выблевать ещё и кашу ему точно не хотелось бы, но мысль задержалась ненадолго, сменяясь уже привычным безразличием.  — И тебе доброе утро. — Антон помедлил с ответом, буквально пропевая эти слова. Он и сам не мог понять, почему заговорил так медленно, почему язык вдруг онемел, стал каменным, а обычное прохождение по нёбу так охлаждало, трезвило и щекотало одновременно.  — Не сильно торопишься на урок. — подметила Полина, выравниваясь с темпом Антона, а после мило ухмыльнулась. — Не любишь литературу?    От подобного вопроса парень хотел рассмеяться, ведь он вообще не знал, что за урок, просто шел за знакомыми макушками. Антон лишь выдавил улыбку, ссылаясь на плохой сон из-за смены обстановки, непривычно влажный — как заметил парень — климат. Язык прилипал к нёбу из-за сильной усталости, и фразы выходили скомканными, непонятными, сжеванными. Полина ещё долго оглядывала просевшие мешки под глазами, белую, молочную кожу, на которой виднелся небольшой синяк, круглые толстые очки, небольшую царапину на оправе, не заметив, как Антон стал нервничать, покусывая сухие обветренные губы.  — Пойдем, Петров. Литература один из моих любимых уроков. — девушка окинула его не читаемым взглядом, то ли с жалостью, то ли с искренней заинтересованностью.    И не сказать, что Антон не любил литературу: парень много читал, особенно, будучи подростком, а когда учился в гимназии, которую зачастую принимал за обычную школу, сумел насилу полюбить классику и даже научиться играть на пианино. Пальцы у Петрова были тонкие, руки изящные, а ещё у него был потенциал, «которого не было ни у кого» — так приговаривал учитель музыки. И все бы ничего, Антону и вправду могло бы понравиться это дело, но существовало роковое «но»: прошлый преподаватель, Виктор Алексеевич, был излишне внимателен к ученикам и излишне любил ловить их на ошибках. На своем опыте Петров пережил и линейку, и указку, и даже нотным журналом по пальцам, и резко захлопывающуюся крышку инструмента. Учитель же литературы, Зинаида Михайловна, была одной из самых требовательных, после Виктора Алексеевича. Зачастую ученики называли их «Зита и Гита», прибегая к схожести преподавателей в деле наказания. «Зита» любила ставить лебедей в каждой возможной клетке, а после штурмовать весь класс: ученики должны были подняться и по одному выходить к доске, зачитывая наизусть предложение, за ним должны были повторять все, не подглядывая, и продолжать подобного рода эстафету, то есть зачитать наизусть предыдущие предложения и не забыть свое. Если кто-то кинул взгляд на книгу — всё идет по новому кругу. Самым невыгодным было сидеть на третьем ряду, поэтому много бывших одноклассников не посещали данный урок из-за рассадки. На самом деле, запомнить все предложения не составляло труда уже после шестого круга. И именно из-за того, что литература шла последним уроком, чаще всего она продлевалась на два.    От воспоминаний Антона выдернула резко остановившаяся Полина, придерживавшая его за плечо. Девушка вопросительно глядела в стеклянные голубые глаза напротив, заполняющиеся ненавистными слезами. Антон и сам не понял, от чего и когда начал плакать. Парень удивленно поднял бровь, смотря на волнительно поджимавшую губы одноклассницу. Девушка развернулась на пятках, покрутилась вокруг себя, а после и заглянула ему прямо в душу: — Хочешь выжить — беги. Если он тебя выбрал, не думай, что это конец. Не общайся с Рытиковым. И запомни одну фразу, Антон: «Мертвое к мертвому, живое к живому». — Полина плотно сжала губы в одну полоску, когда закончила, а потом глупо улыбнувшись, она пока показала рукой в сторону, давай Антону проход вперед. — Давай поспешим, а то опоздаем.   Парень с две секунды переваривал услышанное, после чего прошел вперед. Не то, что Антону нужно было думать, или теряться в догадках, он просто не знал, что это всё значило, а думать не сильно хотел. После таблеток вообще мало чего хотелось, уж тем более метаться в собственном сознании в поисках логики. Да и Полину слушал он вполуха, иногда пропуская, что именно рассказывала одноклассница. А в этот раз это была не очередная история из жизни — Антон скучно подметил, что даже одну до конца не выслушал, но в голове четко назвал «очередная», будто выслушать ещё придется — а просто какая-то баснь и небылица, состоящая из запретов и пословиц. Антон конечно парень не глупый, запомнить может, но ватная голова отказывалась помечать информацию как что-то важное.    В кабинете было сыро и затхло, от двух окон дуло холодом, да так, что мороз доставал даже пальцев на ногах. Антон поежился, сел на свое место, спереди никого не было. Петров немного пораскинул мозгами, где могли деться два главных хулигана, и его передернуло от тревожных домыслов: возможно, они поджидали его на выходе из школы, или следили за ним все время.  — Чего вас так мало? Смирнова? — учительница литературы прервала поток из домыслов, смерила девушку за второй партой грозным взглядом, после чего блондинка обернулась, замечая лишь восьмерых одноклассников. — Если они думают, что контрольная по литературе их не тронет, то спешу разочаровать. Пишем на следующем уроке. Он у нас в пятницу. — женщина строго поправила очки, висевшие на груди, оттянув их как ошейник, после чего нацепила их на переносицу, устремляя взгляд в журнал. — Авдеев? — преподаватель полоснула взглядом по присутствующих и недовольно скривилась, продолжая перекличку. Где-то уже на середине списка, Антона клонило в сон, дождаться своей фамилии казалось чем-то нереально сложным. — Петров? Это кто такой?    Антон устало прохрипел «я», поднялся с места, поправив очки, и выжидающе глянул на преподавательницу, которая не сводила с него пристальный взгляд. Женщина изогнула бровь в непонимании, но потом отвлеклась на следующую фамилию. Как не сложно догадаться, Пятифана не было в классе, поэтому она лишь что-то гаркнула себе под нос. Антон шумно уселся на место, не пытаясь задремать. Почему-то желание спать резко исчезло, рассыпалось в сознании, хотелось бодрствовать и бегать, смеяться. Холодный пот пошел по его спине, и парень даже ущипнул себя сам, чтобы оценить, насколько он пребывает в реальности. Мысль о том, что препарат так сильно подействовал на его мозг, не покидала голову: к приподнятому настроению увязалась тревога, а за ней и липкое ощущение страха.    Антону надо было лишь отказаться от этой маленькой таблетки, чтобы окунуться в реальность, но стоило ли оно того. Парень все размышлял, чем же его реальность хуже настоящей, и почему никто не может принять его настоящим. Почему-то в сознании замельтешил Вова, такой весь нарядный, прям как на первое сентября: в красном галстуке, выглаженном по стрелкам брючном костюме и начищенных до блеска ботинках. Он улыбался тогда так искренне, так тепло, как никто не мог. Антону резко захотелось позвонить Вове, просто узнать как его дела, услышать голос, такой приятный и мягкий.  — Петров! — указка больно шлепнулась о пальцы, от чего Антон пискнул, перед тем как подняться. Лицо учительницы исказилось злобой, а сама она так яростно и гневно дышала, что парню стало не по себе. На стычку внимание никто не обратил, все продолжали сидеть в одинаковой позе, уставившись на пустую зеленую доску. Антон от чего-то нервно потер пальцы, которые полыхали и все чаще оглядывался по сторонам. Ему почему-то стало жутко: то ли от равнодушия одноклассников, то ли от того, что полную тишину резало только громкое дыхание женщины. — Ещё раз уснёшь на моем уроке — поведу к директору. А там и родителей в школу, понял? Бестолочь. — последнее слово учительница кинула уже когда развернулась, от чего Антон скрипнул зубами, подавляя собственное беспокойство и агрессию.  Петров кинул взгляд на место Полины, но одноклассница, как и все остальные ученики, смиренно смотрела прямо на доску, вытягиваясь в струну, натянутую и безразличную.   Урок протекал скучно: настолько, что парню пришлось приложить усилий дабы не уснуть во второй раз. Муки были закончены как только прозвенела трель звонка и старшеклассники начали вываливаться из кабинета один за другим. Антон скучающе наблюдал за тем, как Полина с Катей, теперь то он различал кто есть кто, но все же в голове прокручивал данную ранее кличку «Подружки», о чем-то безнадежно спорили. В коридоре его грубо схватили за плечо и с силой развернули. Антон успел только охнуть, как стал зажат между стеной и соседом. Рома смотрел осуждающе, его черные глаза, казалось, темнели, в них сгущались краски, плясали черти, горела ненависть. Пятифан прижал парня сильнее, немного нагибаясь, дабы было удобнее смотреть тому в глаза.  — Кто твой хозяин? — вопрос вышел грубым и скомканным, Антон опешил, распахнул глаза и недовольно что-то фыркнул, после чего попытался оттолкнуть от себя Рому, но попытка оказалась тщетной, как и все последующие. — Отвечай сейчас же. Кто твой хозяин?  — Ты сдурел? — Петров недовольно, с вызовом глянул в глубокие глаза напротив, невольно стушевавшись, но не растерялся. — Совсем болван, какой ещё хозяин, дебил ты умалишенный?! — но Рома был серьезен, что бесило и выводило ещё больше. Петров недовольно вздохнул, глянув исподлобья. — Если сейчас же не отпустишь меня, врежу по яйцам. — Антон помолчал с секунду, а после добавил: — Мало не покажется.    Но Пятифан стоял дальше, упорствуя, делая акцент на то, что угрозы его не напугали. Антон раздраженно помотал головой, после чего недовольно замахнулся коленом, но Рома был достаточно ловким, чтобы перехватить ногу и развернуть Петрова спиной к себе. Пятифан затолкал его в ближайший туалет, по пути выворачивая руки, от чего Антон громко ругался и чертыхался. Стоило только защелке гулко оповестить о том, что убежать не получится, как Петрова охватила паника.  — Чего ты делаешь? — голос дрогнул, а освободившиеся руки начали прятать места ушибов, машинально оттягивая рукава рубашки.    Рома оперся о дверь, показывая, что выхода мол нет, и придется отвечать на самые — по мнению Антона — глупые вопросы. Пятифан скалой стоял, не давая прохода, а Петров, как загнанная лань, смотрел на него со страхом, который пытался не показывать. Так они и стояли, сверля друг друга взглядом, пока блондин не решил выпрямиться, попутно прокашлявшись.  — Что тебе от меня надо? — голос звучал твердо, но не так уверенно, как в коридоре. Антон боялся, что его испепелят взглядом, но страх отступал в сторону, стоило только гордости прорваться в сознание. — Але, болван!    Рома рыкнул, по другому этот звук Антон обозвать не мог, поэтому отошел на шаг назад, автоматически, по инерции. Комната туалета становилась меньше с каждой секундой, даже стены, казалось, начали притягиваться к друг другу, вызывая поток тревоги в груди школьника. Он никогда не боялся замкнутых пространств, но, оказавшись с Ромой наедине, Антон понимал, что боятся надо всего. — Ещё раз так назовешь, на твоем личике не останется живого места. — Пятифан смотрел насупившись, его острые брови сдвигались к переносице, а уголки губ тянулись вниз, обнажая клыки, ровные и мощные, такими только глотку грызть — как подмечал про себя Антон. — Хозяин твой кто, последний раз спрашиваю. — Нету у меня хозяина! — Петров вспыхнул, как спичка, злость и гнев растекались по конечностям, достигая пальцев, волосы встали дыбом, а костяшки белели от сжатия. — Нету, придурок! Пойди полечись, а? Совсем отбитый, чего заладил-то, хоть бы сказал, какой правильный ответ, может я и поддакнул бы, да подыграл! — непонятное чувство адреналина бушевало внутри, хотелось доказать, выстроить личные границы, прочертить четкую линию, показать, что он тоже не промах.   Рома лишь двинулся на встречу негодующему Антону, стискивая руки в кулаки. Петрову такой расклад отнюдь не пришелся по душе, хотелось закричать, когда долговязые пальцы схватили его горло и сдавили в мертвой хватке. От нехватки воздуха вырвался не крик, а скорее писк или скрип. Антон удивленно распахнул глаза, глядя снизу вверх на соседа. Сердце билось где-то в горле, сотрясая разум страхом.  — Тебя слишком много, ясно? Подойдешь к кому-то из наших, места живого не останется. Потеряйся, пока я сам этим не занялся. Уяснил? — Рома встряхнул его, Антону показалось что где-то внутри его сердце делает сальто. Так страшно ему не было даже перед неизвестным существом, преследовавшим его ночью.    Петров судорожно схватил крепкие запястья, лишавшие его воздуха, после чего гневно попытался оттолкнуть соседа от себя.  — Ты… — Антон хрипел, легкие горели, а глаза начали слезиться, да так не вовремя, что хотелось ударить самого себя. — Идиот…    Рома выгнул бровь, удивленно смотря на блондина, после чего недовольно вздохнул, отпуская парня. Антон зашелся кашлем, в то время когда Пятифан поспешил на выход из туалета. — Я не знаю о чем ты, но когда узнаю, буду ждать твоих извинений, болван. — причитал Антон, поглаживая шею, которая раскраснелась, отображая отпечаток большой ладони.   Петров недовольно протиснулся на выход из туалета, натягивая воротник выше, чтобы скрыть возможные следы. Сталкиваться с Ромой больше не хотелось, а желание спать уменьшилось с появлением Рытикова в коридоре. Его макушка мелькала перед глазами, сам парень шел, ссутулившись, натягивая рукава рубашки на ладони. Антон хотел было подойти, разобраться, но тут же осекся. Вспыхнули недавние слова и образ Ромы, фантомная боль резко сжала шею, перекрывая путь дыханию. Петрова передернуло, он встряхнулся и пошел дальше, за знакомыми макушками, вглубь школы. Коридоры затягивали своей темнотой и в какой-то момент парня начало пожирать чувство беспомощности и беззащитности; Антон чувствовал, как его захватывает страх и жалость, как уныние и гнев борются в его душе. Школьник нервно почесал руку, аккуратно отлаживая ушибы на пальцах и опустил голову, смотря себе под ноги, не желая столкнуться с кем-то взглядом.   Урок математики начался скучно, да настолько, что от чисел и букв на доске, зарябило в глазах. Лилия Павловна, крутящаяся у доски, редко замечала задремавших школьников на задних партах; её внимание привлекали первые и вторые, что делала так называемая «галерка», женщину не интересовало. Антон даже обрадовался такому раскладу, собираясь прилечь на сорок оставшихся минут, но столкнулся взглядом с Рытиковым. Артём смотрел прямо в душу, да так странно, что Петрова аж передернуло. По плечам и спине поползли мурашки, а от ненавистного чувства угнетения в горле стоял ком. Антон быстро отвлек себя, решив, что лучший способ поспать — уткнуться носом в тетрадь. Вот только задремать теперь не получалось: то оправа слишком сильно давила на переносицу, то очки постоянно спадали, то стул казался не таким уж и удобным, как был до этого. От понимания, что под пристальным взглядом одноклассника, парень уснуть не сможет, внутри забушевала злость; в глазах до сих пор рябило, а цифры уже казались не на доске, а прямо на спине учительницы. Петров хотел завыть от собственной грузной головы, от того сколько же ещё ему придется быть таким жалким. Было желание свернуться в комок и не знать ни Артема, ни Рому; Антон мечтал о моменте одиночества, об отстраненности и безразличии, которые хотел получать в свой адрес. Парень возненавидел себя и свою натуру, возненавидел этот поселок и людей, но ещё больше он возненавидел собственную беспомощность, которая охватила его после приема таблеток. Он был тушей, биомассой, бесчувственным куском мяса, просто телом в прострации, которое забыло как двигаться и жить. Да и что такое «жизнь» Антон не сильно понимал. Мысли поглощали голодную и пустую голову, от перенапряжения Петров наконец задремал.   Антон очнулся тогда, когда в его спину прилетел скомканный клочок бумаги. Парень недовольно развернулся на источник издевательства, и уперся взглядом в то же сальное лицо, что и до этого. Бабурин торжествующе хмыкал, казалось, даже похрюкивал, обнажая ряд не очень белых и не очень ровных зубов. От представления какая же вонь исходит от этого гнилого рта, Петров даже покосился, стушевавшись, боясь, что блевота настигнет его раньше, чем звонок с урока.    Трель прозвучала быстро, оглушающе. Антон, лишенный каких бы то ни было сил, плелся по коридорам вслед знакомым макушкам. Никого из класса он так больше и не узнал, да и желания общаться с такими «отбросами» — недавний новый ярлык для нового класса — резко утихало после воспоминаний о их беспечности на литературе. Казалось, даже если учительница его ударит по голове, никто не обернется. Такая безнадежность и отстраненность порождала в парне новое чувство — ненужность. Да такая гадкая и неприятная, приторная и до боли сжимающая горло. Саднили пальцы, кожа на шее, синяк на скуле, и даже глаза пощипывало от внезапного желания расплакаться. Антон все время щипал себя за запястье, пытаясь привести собственный разум в порядок, вернуться в реальность, а не отдаваться первому проявлению чувств.    Рома же скалой двигался на следующий урок. Петров недовольно смотрел тому вслед: такому радостному, улыбающемуся, казалось, беззаботному придурку. Вид Пятифана настораживал всегда: помимо того, что парнем он был крупным и довольно-таки устрашающим, его стиль одежды сразу давал понять, какими «кодексами» пользуется старшеклассник. И не то, чтобы Антон не встречал таких раньше, просто в блондинистой голове все не укладывалось, как такой грубый парень мог так улыбаться. Такой домысел выбешивал ещё больше. Одна мысль о том, что Антону нравится улыбка Ромы, будила внутри непонятное чувство беспокойства и ненависти к самому себе.    Петров перестал пялиться только тогда, когда кто-то дернул его за плечо. И в этот раз это не была мягкая и хрупкая рука скрипачки, это была сухая и изнеможенная рука Артема. Антон постарался не выдать то беспокойство, с которым он метался в догадках; парень надеялся, что никто не заметит его взгляда. — В столовую идешь? — равнодушный, но почему-то дрожащий голос Рытикова заставил содрогнуться, дернуть плечом.   Антон машинально отошел на шаг назад, рассматривая одноклассника более внимательно: его сухие, покусанные губы, треснули, глаза совершенно пустые и равнодушные бегали по сторонам, внушительный синяк на скуле выглядел как самый четкий отпечаток кулака Пятифана, а прикрытая перебинтоованная шея и руки придавали ему какого-то безумства. Пальцы на руках Артема дрожали, сам парень трясся как осиновый лист, но Антон не понимал почему. Рытиков показался ему спокойным и умеренным, уравновешенным и холодным, поэтому он никак не ожидал увидеть такого жалкого и боящегося Артема. — Да. — немного запоздало ответил Петров, скидывая изнеможенную руку с собственного плеча. — Пойдем вместе?    Предложение вылетело само по себе, возможно, Антону в моменте просто стало жаль, его захлестнуло волной беспомощности, с которой он и сам недавно столкнулся, потому-то и хотел помочь однокласснику. Отбросив все мысли о угрозах Ромы, Петров попытался натянуть теплую улыбку, хотя получилось, на самом деле, очень дерьмово, и они с Артемом зашагали в столовую. По пути одноклассник молчал: Антон уже успел подметить некую неразговорчивость этого парня, но он не говорил вообще.    От гнетущей тишины становилось неловко и дискомфортно, казалось, будто Рытиков специально испытывает его эдакой молчанкой, дожидаясь интересующих блондина вопросов. Их на самом деле было очень много: потоком самые потаенные догадки залезали в голову, не собираясь её оставлять. Хотелось спросить, почему его бьют, почему всем запрещено с ним общаться, почему сейчас он такой нервный, не смотря на равнодушие всего-то день назад, почему подошел, не боясь быть избитым ещё раз.    Антон смахнул усталость, стараясь меньше думать, но получалось отнюдь плохо. Почему-то именно рядом с этим странным парнем, весь ураган домыслов поднимался и никак не хотел утихать.  — Антон. — Петров повернулся на оклик; сзади него стояла волнующаяся Полина, в недоумении поглядывая на Рытикова по правую сторону от блондина. — Садись к нам. — скрипачка показала на свободное место рядом с собой, обеспокоенно склонив голову набок, дожидаясь ответа.    Антон колебался: с одной стороны не хотелось отказывать Полине, ведь она, казалось бы, была единственным адекватным человеком в классе, а с другой — пойдя он к скрипачке, то проявит то же равнодушие к Артему, что почувствовал на себе на уроке литературы. Петров даже и не знал, что лучше выбрать, а времени на раздумья было ничтожно мало. Только он было открыл рот, дабы ответить, как тут Рытиков его опередил: — Твое желание во всем быть первой, Морозова, рано или поздно вылезет тебе боком. — Артём отвечал холодно, не запинаясь, голос не дрогнул, а нервный тик, настигавший парня пару минут назад, и вовсе сошел на нет.    Девушка нахмурилась, её прямые и тонкие брови свелись к переносице, а руки рассредоточились по бокам, образовывая её фигуру в букву «Ф». Антон распахнул глаза так широко, как только мог, то ли от того, что сам непонятно о чем подумал, то ли от того, что Артём так нагло и в лицо высказал все девчонке. Полина возмущенно охнула, собираясь издать целую тираду, как тут её за локоть дернула подружка.  — Пойдем, Полин. Не обращай внимания на них. — Катя кинула взгляд через спину на парней, мазнув по них своими лисьими глазами. — Ты знаешь, что нельзя.    Рытиков, прежде взвинченный и нервный, беспечно хмыкнул, натягивая на лицо непонятную для Антона лыбу. Петров встрепенулся, захотев вставить свои «пять копеек» в разговор, но Морозова уже зашагала вслед за подругой, набирая дистанцию. Антон ещё раз осмотрел лицо одноклассника: такое уставшее и изнеможенное, но полное садистского удовольствия от причиненного «вреда» однокласснице. Казалось, его хмурая улыбка, которую подчеркивали безумно выпученные глаза, пугала Антона больше, чем то, что произошло прошедшей ночью. Петров громко сглотнул, разворачиваясь, собираясь уйти, ведь желудок сжался от одного взгляда на Рытикова.  — Ты куда? — прозвучало властно, тихо, но грозно, будто Артём не разрешал никуда уходить. Его цепкие пальцы впились в предплечье, где остались небольшие полумесяцы от маленьких ручонок сестры.    Антон отдернул руку по мере того, как давление на его предплечье возрастало, после чего уставился на хмурого одноклассника: — В туалет. Перехотелось есть. — блондин уверенно зашагал прочь, пытаясь дышать. Было страшно, будто воздух рядом с Артемом тяжелел в трижды, будто одноклассник высасывал все жизненные силы, был энергетическим вампиром, да и его поступок по отношению к Полине очень смущал.    Антон пытался разобраться, что именно имел ввиду Рытиков, сказав, что Морозова «во всем хочет быть первой». В голове метались разные мысли, но все одни сводились к одной — с Артемом и вправду лучше не общаться. Петров ляпнул себя по щеке: нет, он ведь не такой безжалостный, как его одноклассники, до Рытикова просто никогда не относились хорошо, он огрубел, очерствел — как пытался убедить себя Антон — в последствии такого отношения. Парень почему-то испытывал чувство вины: липкое, пробирающееся под кожу, вязкое и тугое. Будто это сам Антон отпинал Рытикова, сделал его таким, заставил всех говорить о нем плохо. Петров вздохнул, громко щелкая щеколдой в туалете. Парень скинул рюкзак, сел на пол, устеленный дешевой плиткой. Запах был не из лучших, но это был самый верный способ вывернуть наружу все внутренности. Антон медленно встал на колени перед туалетом, брезгуя трогать руками пол. Вонь стояла такая, что нос начало покалывать, а слюна во рту накапливалась с космической скоростью, глаза пощипывало.    Выворачиваясь, Антона всё не отпускало гулкое чувство вины. Хотелось почему-то подойти и извиниться за то, что повел себя с Артемом так, как делали это все. Он ведь не изверг какой-то — и про кого именно подумал парень (про себя или одноклассника) сам не понял. Закончив в туалете, Петров недовольно прокашлялся, умылся, кинув короткий взгляд в зеркало. Парень знал, что выглядит измучено, изнеможенно, жалко. Страх поселился в груди: в частности из-за сестры, она так плакала всю ночь, так боялась, ей ведь нужна была поддержка. Антон кусал губы, не понимая, куда привела его жизнь; парень и раньше был в плохих ситуациях, тупиковых, но никогда это не затрагивало кого-то, кроме него самого. Почему-то вспомнился Вова, который так и не позвонил, вспомнились его теплые слова и объятия. Хотелось, нет, было необходимо почувствовать чью-то поддержку. Слёзы уже в сотый раз за день щипали глаза, и это чувство Петров возненавидел; надо было придти в себя, перестать распускать сопли, намотать их на кулак, двигаться, а не тонуть.    Парень проследовал в утопающие во мраке коридоры, по которым добрался к кабинету. Ненависть к учебе только возрастала по мере того, как же активно учительница рассказывала о своем предмете. Взгляд сбоку не давал уснуть, все время приходилось смотреть в парту или же прямо на преподавателя, чтобы казаться более отстраненным. Трель звонка не была оглушительной или бодрящей, как в прошлые разы. Она гулко отрезала медленно текущее время, заставляя развернуться к своим вещам и начать собирать вещи. Петров почувствовал, как ледяные глаза Полины приковывают его буквально к месту с немым вопросом. Парня пожирало чувство вины и стыда, атмосфера почему-то ставала только тяжелее, хотелось закричать и убежать, никого не видеть и не слышать, никому ничего не говорить.  — Петров, останьтесь на пару минут. — громкий и звенящий голос преподавательницы прозвучал оглушительно, даже пенал по неосторожности выпал из рук.    Антон быстро привел себя в надлежащий вид, пытаясь справиться с суматохой в собственной голове и качнулся вперед. В миг опустевший и устрашающе тихий кабинет поглотил все страхи. Учительница цокнула каблуками, закрыв двери, после чего посмотрела прямо на Петрова. — Тебе тяжело дается учеба или ты наоборот заскучал? — преподавательница сложила руки на груди и выжидала ответа, смиренно меряя глазами парня. —В Москве, конечно, совсем другое образование, так скажем «высший пилотаж». — женщина продолжала пытливо высматривать любую эмоцию на лице юноши, но тот не поддавался издевкам с её стороны.   Да и сказать, что учеба его не сильно интересует, Антон тоже не мог. Слова подбирались тяжело: не было никакого желания прогибаться, втаптывая собственную гордость в грязь.  — Тяжеловато. Я не мастак в сложных и точных предметах. Но, уверен, в скорейшем времени все наверстаю. — Петров буквально бубнил под нос, не желая оправдываться и притворяться. Парень кинул взгляд исподлобья, увидев мерзкую усмешку преподавательницы.    Женщина толстыми пальцами сжала его плечо, пытаясь то ли приободрить, то ли утешить саму себя.  — Ты уж постарайся. — она улыбнулась, взглядом указывая на выход, от чего Антон уверенно пошагал дальше.    В конце концов уроки прошли бурной серой массой мимо его ушей. Старавшись отвлечься от собственных мыслей, парень попытался и уснуть, и нарисовать абстракцию, но почему-то постоянно, когда карандаш оказывался в руке, а твердый грифель давил на серую бумагу в клеточку, на рисунке перед ним оказывались гневные глаза соседа, да такие черные и до той степени тягучие, словно сама беспросветная ночь смотрела в упор. Мысли летели далеко от такой гнетущей жизни, и почему-то всегда останавливались на Ромке. Он умел смеяться, у него это даже очень неплохо получалось, а ещё Пятифанов умел насмехаться, давить, причинять боль и дискомфорт. Почему-то от последних мыслей Антона бросило в дрожь и последний рисунок, ставший буквально отражением Ромкиной улыбки с ярко выраженными клыками и сухими треснувшими губами, полетел в мусорку незамедлительно. Трель, как гудок «марш», дал команду собираться, поэтому парень начал сборы незамедлительно, мечтая побыстрее лечь в уютную постель, укутавшись пуховым слоем одеяла. — Тох, подожди, я с тобой пойду! — Рытиков улыбался, впервые — подметил про себя Антон, от чего парня передернуло и он рвано кивнул в знак согласия, сопровождаемый не читаемыми взглядами одноклассников.   Они вдруг все стали одной серой массой с удивленным, оторопевшим взглядом, полным страха и отчаяния. Почему-то все эти взгляды были направлены только на Антона, ребята смотрели с ненавистью и пренебрежением, будто такой приветливый Артём был только с Петровым. Антон чувствовал как земля под ним уходит, а ноги становятся тяжелыми, свинцовыми; через пару секунд все, как по команде, отвернулись, не было гула и шума, только тишина, треск ручек и скрип стульев. Петров развернулся и побежал в раздевалку, почему-то теперь боль была ещё больше невыносимой, клокотала в груди, била ключом. Антон не мог понять, почему он должен страдать вместе с Артемом, почему сам себе подписал такой приговор.    Ботинки в раздевалке, как на зло не поддавались шнуровке. Петров скинул рюкзак и швырнул его о железные прутья, от чего каскад затрясся, а одноклассники стали перешептываться между собой громче, чем когда-либо. Их шепот оставался в голове, пульсировал, отбивал чечетку в барабанных перепонках. Было желание спрятаться ото всех, не давать им повода для сплетен, оказаться в параллельной реальности, где-то дома под пуховым одеялом.    Антон агрессивно, по инерции швырнул от себя чью-то пару обуви и на парах вылетел из раздевалки, задевая рюкзаком в проходе парня. — Эй! — послышалось за спиной Петрова, когда он убегал.    Шаги в такт биению сердца выравнивались только за школой, вдали ото всех. Задышка раскаляла грудь, лёгкие, дышать со временем стало очень тяжело. Пожар обиды горел внутри, гнев и беспомощность вышли на один уровень, сливаясь в громоздкое чувство несправедливости. Пальцы теребили подол незастегнутой куртки, иногда сжимая её; предательски колол мороз: щеки и горло обветривались за каких-то пару минут, а очки покрывались конденсатом от такого частого дыхания. Антон замер только перед лесом. Ноги гудели, пальцы, по мере того, как утихали чувства, начали леденеть, а зимний холод пробирался под куртку за шиворот. Петров сглотнул практически ледяной и сухой ком слюны, от чего слизистую неприятно царапнуло. Парень, весь чувствительный, как на иголках, уставился на густые ветви деревьев и прислушался к тишине тайги. Антон аккуратно, стараясь не слышать даже самого себя, потянулся пальцами к молнии на куртке, стараясь застегнуть её как можно быстрее. Парень поправил шапку, протер очки, выдохнул полной грудью, и уставился на лес. Он все так же пугал, даже при дневном свете, хотя никакого проблеска солнца в этой гуще не было, Антон был уверен именно это самый яркий день зимы в этом поселке. Облака, плывущие над домиками были чисто серыми, без каких-либо оттенков; они сливались с горизонтом, со снегом на опушке, где не было ни единого дерева; эту картину мог прервать разве что дым из трубы чьего-то небольшого домика, но посреди леса такого, конечно, не оказалось.    Петров нервно закусил губу, так и стоя на месте, в невозможности сделать хотя бы шаг. Ботинки, казалось, давно примерзли к снегу, даже хруст замерзшего намертво льда не был слышен. Парень боялся дышать через рот, чтобы скрыть пар; Антон и сам не догадывался, почему так хочет остаться незамеченным, не зная кем или чем.    Зябкий мороз пошел по спине, Петров попытался согнать его, сдвинув лопатки вместе, но неожиданный зимний ветер заставил парня стушеваться и немного присесть. Ноги почему-то дрожали и сгибались в коленях, как будто вот-вот и паренек упадёт, не находя причину всему этому. Фаланги пальцев уже давно приняли алый окрас, кожа стянулась и стала сухой, потрескавшейся, от чего на фоне бледности Антона это выглядело очень неестественно.   Сбоку послышался хруст оледенелого снега, но Петров не хотел смотреть. Страх окутал грудь, давно забылась та обида и горечь, все чувства смело потоком морозного ветра, на замену пришло чувство загнанного в клетку кролика. Антон густо дышал через нос, спадавшая на лоб белесая прядь замёрзла, и даже оправу очков начал покрывать иней. Плечо прогнулось под тяжелой чужой хваткой и, нехотя, боясь, Петров все же повернулся.    Встреча с густо-черными, беспросветными Ромкиными глазами оказалась успокаивающей, даже очень. Хотелось разрыдаться от облегчения и пожать соседу руку, но у Пятифана — как был уверен Антон — на это был совсем другой взгляд.  — Че ты застыл, как заяц? Или ты Хозяина ждешь? — низкий тембр просочился сквозь свист в ушах, в миг все эмоции и чувства, будь то страх или обида, стихли, а лес стал не таким тихим, как был прежде; краем уха Антон уловил собственное тяжелое дыхание и свист какой-то птицы. — Космос вызывает чудака, ты здесь?  — Да. — резкий ответ таким сухим и надломанным голосом вмиг заставил Антона сделать шаг назад, чтобы полностью осмотреть одноклассника, который все так же изумленно изучал глазами Петрова. — Не застыл, просто подумал, что забыл в классе пенал, вот и хотел возвращаться. — звучало, как бред, но Антон не обращал внимания на логику собственных фраз, он не хотел проблем, не хотел быть избитым посреди мрачного леса.  — Чудак, говорю же. — Рома наконец-таки скинул руку с чужого плеча и аккуратно заглянул в голубые глаза. — Ты вчера наблюдал за тем, как мы били Рытикова? — одноклассник оскалился, суя руку в карман, попутно опуская сигарету от уха к губам. Петров внимательно наблюдал за тем, как Рома поджигает сигарету спичками и делает первую грубую затяжку, сжимая сухими губами фильтр, чтобы не пользоваться руками в такой мороз.  — Я. — такой односложный, зато правдивый ответ смог выдавить из себя Антон, заставляя мозг продумывать, каким мог бы быть следующий вопрос, каков ответ хочет услышать Рома, и — самое главное — как остаться нейтралитетом в сложившихся обстоятельствах.  — И че не помог своему дружку? Зассал? — одноклассник прищурился, внимательно прослеживая каждую эмоцию, промелькнувшую на лице блондина.   Антон замешкался; вопрос прямой, а ответ на него в голове был ещё не сформулирован. Как же хотелось в тот момент просто развернуться и убежать, заплакать по дороге, а дома прижаться к Вове, рассказывая ему эту ситуацию в мельчайших подробностях.  — Мне все равно на ваши разборки. Ты же сказал держаться подальше ото всех, я это и делаю.  — А почему убежал тогда? — пепел тлел на конце сигареты, образовывая небольшую дымку, от которой Антон закашлялся. Рома посмотрел на него странно, покосился с недоверием, даже заметно напрягся.  — Страшно было, что и меня изувечите. Вам же все равно кого бить. — Петров надеялся на быструю реакцию, на то, что его глупая и детская провокация подействует на одноклассника и тот не будет выпрашивать из него ответы всеми способами.  — Ты, Петров, знатно приху… — Тоша! — детское эхо пролетело сквозь гущу леса, отозвалось колокольчиком тревоги и уколом беспомощности в груди. Антон хотел расчесать левую руку до ссадин, обкусать губы до открытых ран, сойти с ума, но не дать сестре увидеть его настолько жалким.   Рома подбоченился и обернулся, удивлено глядя на тропу, ведущую к лесу, по которой сам же дошел. Маленькая девочка, еле достающая ему по пояс, с миловидным шерстяным шариком на шапке, быстро перебирала ножками в высоких сиреневых ботинках, шмыгая носом. Оля сразу схватилась за брата, обвивая того руками, мыча и рассказывая как прошел день. Её быстрый лепет удивил Пятифана, а Петров так и стоял столбом, лишь руки переместились на хрупкие плечи девчонки. — А ещё я ногой ударилась, Тоша. Какой-то мальчик поставил мне подножку. Помажешь дома? — девочка состроила оленьи глазенки, поглядывая на блондина умоляющим взглядом, пока тот ошарашено смотрел на соседа, внимательно изучавшего сестру. Сестра, казалось, не чувствовала напряжения и опасности, поэтому протянула руку в варежке Ромке, оповещая о крепком «рукопожатии». — Ты похож на бандита, но папа говорит, что бандиты тоже люди! И с Тошей ты дружишь, не просто же так проводил его аж сюда! Поэтому и я хочу с тобой дружить! Я Оля! — писклявый голос девчонки звенел подобно колокольчику на ветру, её смех, такой детский и искренний, небольшая задышка и раскрасневшиеся щеки, все бы казалось по-настоящему просто, если бы не Рома.    Парень улыбнулся, отбросил окурок в сторону, после чего присел на корточки, изумленно вытягивая руку для рукопожатия. Его сухая и грубая рука с раскрасневшимися костяшками на фоне Олиной, такой маленькой, с которой даже варежка сползала, казалась такой громоздкой, будто будь воля Пятифана и он бы просто раздавил ладошку сестры назло Петрову. От такой тревожной мысли Антон неосознанно потянул плечи Оли назад, на себя, будто отдергивая девочку от знакомства с новым соседом. Петрова посмотрела на брата с недоумением, выгибая одну бровь, задавая немой, но очевидный вопрос. — Ромка спешит, да и что ему с нами интересного-то видать. Пойдем, Олька, а то простудишься, мама наругает. — Антон слабо улыбнулся, пытаясь потрепать сестру по голове, но в итоге лишь причинил неудобств, стянув с неё шапку. Девочка недовольно буркнула себе под нос, натягивая колючую шерсть на уши, а после окинула взглядом Пятифана, все так же сидевшего на корточках и ожидающего рукопожатия.   Рома полоснул взглядом блондина, нахмурив брови и высказывая тем самым свое негодование, но Антон смог лишь повернуть голову в другую сторону, не выявляя желания играть в гляделки с соседом. Одноклассник распрямился, встал на ноги, возвышаясь над двумя Петровыми, после чего громко цокнул, пряча руку в незастегнутый карман спортивных штанов.  — Ну, Олька, так и познакомимся. Пойдем вместе, я хоть и спешу, но такую малявку, как ты, нужно вести под особым, двойным надзором. — парень ухмыльнулся, клыки на секунду вынырнули из сухих губ, царапая поверхность их грубоватой кожи — в грубости кожи уверен был только Антон. Петров не смог остаться непоколебимым: улыбка соседа вызывала в нем непонятный, дикий восторг; будто только Рома мог так улыбаться, только Рома мог сделать так, чтобы Антон уводил взгляд уже не из-за страха, а смущения.    Противиться заявлению одноклассника Петров не стал, да и смысла в этом не видел; с его стороны странно было бы отказывать или продолжать настаивать на уходе — быть избитым все-таки перед собственной сестрой желания не было.    Захрустел заледенелый снег под подошвой тяжелых зимних ботинок, в след за ним и ветки деревьев; на середине дороге в уши бился назойливый холодный ветер, перебиваясь на свист — скоро будет метель. Серая картинка леса продолжалась, на этом обыденном горизонте снега выделялись только голые деревья, собираясь в кучки то в одном, то в другом месте. Оля беззаботно рассказывала новоиспеченному «другу» о жизни в столице, крепко держась за мерзлую руку брата. Ладонь пощипывала, кожа, по ощущениям, трескалась, но Антон не мог отпустить руку сестры — тревожность и страх не растаяли в груди, а все больше накапливались от постоянных мимолетных взглядов Ромы.  — У тебя глазища такие черные-черные! — Оля удивленно взмахнула белыми, бесцветными ресницами, улыбаясь самой искренней улыбкой. — Такие красивые! Но у Тоши в глазах океан! Ты вообще видел хоть раз в жизни океан?! Папа оставил один раз газету на столе, а там был целый абзац про мировые океаны! Но газеты они без цвета, видел ведь? — Рома на все вопросы сестры кивал, безоговорочно соглашаясь, а возможно он и вправду знал, какие океаны, хотя Антон в этом явно сомневался. — Так вот папа сказал, что океан это как море, но он такой светлый и блестящий, что не все люди могут на него смотреть! Поэтому мы и никогда не были на берегу океана. — последняя фраза прозвучала жалостно, даже с каплей обиды и разочарования, от чего Антон кинул быстрый беспокойный взгляд на девчонку, но не увидев на её лице признаков сильной грусти, кинул мимолетный взгляд на соседа, столкнувшись с ним глазами. Воздух будто в моменте перекрыли; Рома так внимательно всматривался в чужие глаза, что Петрову хотелось отвернуться в сию же секунду, но парня будто сковало, прибило к месту, он погружался в беспросветные карие глаза, различая блики и зрачки, изучая красоту и ровность радужки, её однородность и изящность, подчеркиваемуя длинной и густотой черных, как смола, ресниц. Антон осекся и резко повернул голову прямо, судорожно поправляя рукой очки. Оля продолжала рассказывать за газеты, за то, что успела прочитать и как сильно впечатлили животные в зоопарке столицы прошлым летом.    Мысли Петрова были похожи на запутанный клубок: парень не понимал откуда взялось такое сильное желание вновь заглянуть в глаза Ромы, почувствовать себя беззащитным, сравнить себя с добычей в логове хищника; притяжение оказалось настолько будоражащим, что Антон ущипнул себя, проверяя связь с реальность. Сосед был магнитом во плоти: хотелось коснуться грубой кожи, очертить ямки на щеках, провести указательным пальцем по кадыку, аккуратно прощупать пальцы, огладить рукой замерзшие костяшки, небрежно растрепать густые короткострижженные волосы, спускаясь к ушам, линиям скул и подбородка. Было желание срисовать его натурой, написать на холсте его портрет, передать тот вихрь тревоги и страха, которые вызывают его глаза, прочувствовать и обжечься, оголить Рому, залезть в голову, слиться в одну единую симфонию или плыть по течению.    Отблеск собственных мыслей пугал Антона до дрожи в коленях, до нервно стискивающихся зубов на нежной, обветренной коже губ, до жутко чешущихся пальцев и запястий. Мороз колол бледноватую и сухую кожу ладони, фаланги из алеющего оттенка перешли в синеватый, а холод пробирался за шиворот, отвлекая от мысленного потока.    Перед домом Ромка аккуратно потрепал бубон на шапке Оли и кинул на Антона короткий взгляд, прежде чем развернуться, уходя. Его громоздкая спина, облепленная кожанкой, завораживала, как и мышцы, перекатывающиеся под слоем одежды.  — Рома ведь твой друг? — сестра уставилась на Петрова заинтересованным взглядом снизу вверх, анализируя реакцию брата.    Антон крепко сжал её руку, после чего выдавил слабую улыбку, кивая в знак подтверждения.    В доме пахло сыростью и затхлостью, было не так холодно, как на улице, но и не тепло. Ладонь пощипывало от комнатной температуры, щеки становились румяными и багровыми, а шею все так же неприятно саднило от рук Ромки. На кухне стояла мать, бубнившая себе под нос мелодию в такт радио, пока окна все больше запотевали от усердного приготовления то ли обеда, то ли ужина; отец сидел возле «телефонного уголка» на первом этаже, по очередности роняя на пол инструменты. Антон быстро прошмыгнул мимо семейства в ванную на второй этаж, попутно забегая к себе в комнату забрать вещи. Под струей теплой воды Петров ринулся в размышления: почему-то сразу кинул взгляд на зеркало и небольшие следы от громоздких пальцев на бледной коже шеи, после — течение привело его к Рытикову, небольшой ссоре с Полиной и какой образ в целом он строит в классе.    Гнет собственных мыслей не давал покоя, пока парень не добрел до кровати, укладываясь пластом. Оля в соседней комнате нетерпеливо стучала карандашом по деревянному письменному столику, да так громко, что стук грифеля отбивался в барабанных перепонках, не смотря на прочий шум снизу. Петров бережно снял очки, оставив их на прикроватной тумбочке, после чего перевернулся на бок, чувствуя жуткую усталость. Кровь в висках стучала набатом, затяжной свист в ушах не давал покоя, а распаренная кожа покрывалась мурашками от температуры в доме. Антона бросило в холод, он посильнее укутался в пуховое одеяло, сжимая края раскрасневшимися фалангами. Зимний мороз бил по окнам, ветер завывал в старый трубах, а свеча в его комнате тлела, трескаясь, будто рядом стоял камин. Парень какое-то время глядел на белую, местами протертую стену, пока сон не овладел уставшим разумом.    Во сне Петров видел Вову, долгожданного, такого счастливого и близкого. Улыбка парня сверкала, доводила своей искренностью до безумства. Друг о чем-то долго и захватывающе рассказывал, пока Антон смотрел на него снизу вверх, располагаясь головой на его коленях. Пространство вокруг было сероватым, как лес днем, но не давило, не внушало тревогу и страх. Вова, активно жестикулируя, продолжал рассказ, но Петров нахмурился в силу того, что не мог разобрать и слова, которое сказал ему друг. Из еле различимых, Антон мог читать по губам, вырвал только несколько слов из контекста. «Оставил одного» и «прости». После финального предложения Вова покачал головой, неловко стушевавшись и почесал затылок одной рукой, пока вторая нервно перебирала белесые пряди. Петров почувствовал себя неловко и на миг закрыл глаза, а как открыл, то перестал видеть друга четко, все начало плыть и размываться; от страха потерять Вову, Антон вцепился в него обеими руками, чувствуя как колени под его затылком дрожат и пытаются сдвинуться с обычного положения. Хватка на волосах становилась сильнее, я в глазах предательски мутнело ещё больше, серело, рябело, но картина больше не была такой четкой; слёзы скапливались и скатывались по бледным щекам, Петров перестал держаться за парня, когда почувствовал адскую боль, сопровождаемую сильным оттягиванием собственных прядей. Антон попытался ударить по руке, что удерживала его на месте, как тут же его запястье сковала громоздкая ладонь, буквально прибивая к ткани постели. Петров зажмурился сильнее, от чего с глаз буквально полетели искры, а когда снова посмотрел вперед — картина приобрела ранее бывалую резкость, но вот теперь перед ним был не Вова, а Ромка, яростный и запыхавшийся, посреди леса, где начинало смеркаться. Антона пробрала дикая дрожь, когда он понял что сосед сидит на нем, а рука, ранее лежавшая на мягкой простыни, оказалась глубоко зарытой в заледенелый снег. Кожу пощипывало, куртка на парне была расстегнута, а ботинки практически полностью лишила своего тепла ног. На стекле очков была видная трещина, но даже через неё Петров видел, как из носа и рта Ромки парировал воздух.  — Пидор! — крикнул тот, перед тем как замахнуться и крепко приложить костяшки к щеке блондина. Удар оказался настолько сильным, что голова Антона отлетела в другую сторону, а затылок моментально намок от соприкосновения с заледенелым снегом.    Петров попытался двинуть вторую руку, но та была плотно зажата Ромкиным коленом. Удивительно, но боли Антон не чувствовал, только тревогу и страх, подбирающиеся под кожу подобно удаву.  К этому всему добавилось ещё и чувство вины, вместо со стыдом. Казалось, будто Ромка во всем прав, так и надо Петрову за то, какой он. Антон так боялся, что его тайну кто-то узнает, что все презрительные взгляды будут обращены только на него, что с ним сделают.    Пятифан кричал, повторяя одно и то же слово, нанося ещё больше ударов. В какой-то момент Рома остановился, а в его взгляде читалась только ненависть, будто Антон — самый мерзкий человек во всем мире. — И как ты мог на что-то рассчитывать, педик? — слова вышли рыком из груди хулигана, когда тот схватил Петрова за воротник рубашки.    Антона обуял стыд, глаза начали бегать, рассматривать любую вероятность побега; где-то на окраине горизонта парень увидел беспросветные черные днища, напоминающие глаза ночного лесного чудища, от чего школьник затрясся, нервно вдыхая и выдыхая через нос. Тень приближалась по мере того, как сильно рука напротив сдавливала ворот рубашки. Петров испуганно отвернулся, желая уговорить Рому отложить разговор и драку на попозже, но вместо соседа на нем сидел Рытиков, надменно посматривая своими глазами в его голубые, залитые страхом и тревогой. Испарина покрыла холодный лоб, хотелось закричать; любая попытка вырваться не заканчивалась успешно и Артём все так же смотрел, не произнося ни слова. Когда взгляд одноклассника устремился в сторону, Петров брезгливо кинулся рассматривать уже приблизившуюся тень.    Подол черной мантии окутывал крепкие ноги, подмокая от таявшего снега рядом с существом. Антона затрясло от вида копыт, которые при каждом шаге оголялись, а когда чудище неподвижно остановилось, то блондин рассмотрел опарышей, лезших под черную, как смола, кожу. Копыта казались огромными, будто одним движением оно могло раздавить голову Петрова. Парень вел взгляд выше: по долговязым крепким рукам, черным ногтям, покрытым трещинами, в которых скапливались грязь и снег. Опарыши буквально пожирали руки чудища, но оно этого не чувствовала, так и стояло на месте, рассматривая Антона.  — Подними голову. — голос громом прозвенел в ушах, протрубил на весь лес, отбиваясь эхом в сжавшейся грудной клетке школьника. Страх лишал возможности говорить и действовать, Петров почувствовал, что не может поднять глаза, что настолько сильно его шокировало все увиденное, будто он стал парализованным.    Существо рядом грозно подняло копыто и топнуло, да так, что снег вокруг него кусочками отлетел в заледеневшего Антона. Парень сглотнул, казалось, так громко, как только может, и поднял голову. В висках набатом стучала кровь, руки и ноги зашлись дрожью, а слизистую обжигало от сухости и холодного воздуха. Слёзы скапливались в уголке глаз, но Петров не был готов разрыдаться; шок проникал в сознание, перед глазами восстало нечто в глупой карнавальной маске козла, материал был старым, даже очень, где-то виднелись прорези и порезы, в которые забивалась пыль и грязь; вместо глаз на маске были две глубокие ямы, в которых Антон не мог разглядеть хоть какой-то намек на глазное яблоко; губы карнавальной маски четко рисовали безумную улыбку, а остальная часть головы была покрыта мантией, только местами выделялись крепкие, увесистые рога, немного закрученные и острые, местами отколовшиеся, но парень не сомневался, что это существо сможет разодрать его тушу. Паника охватила его разум; впервые Петров мог только хрипеть, не зная, что сказать, куда бежать и как действовать. Существо рядом выдохнуло паром сквозь прорези карнавальной маске в районе ноздрей, и воздух вылетел паром, будто нечто злилось. — Кто твой Хозяин?