another love

      Мысли рассыпались подобно сожженному пеплу, голова была ватной и тяжелой: кончики пальцев била дрожь, неистовая и сильная, как при морозе. В висках тяжело, со свистом гудела кровь, набатом перекачиваемая из сердца; ноги онемели, отказывались служить опорой, ступни пробирало мерзкое ощущение холодной, сколотой плитки. Слюна вытекала изо рта, смешиваясь на подбородке со рвотой, из носа струйкой шла кровь, а глаза нещадно слезились. Руки цепко ухватились за ободок унитаза, пытаясь удержать на месте: Антон чувствовал себя будто во сне, его тело не слушалось и шаталось в разные стороны, даже стоя на коленях он чувствовал себя настолько слабым, что не мог подняться.       Голоса за дверью проникли в разум, и от их шепота голова была сродни камню, тяжелой, свинцовой; в мозгу сгущались мысли, скапливаясь в кучу и рассыпаясь, они как паразит овладевали разумом, не давая передышки. Перед глазами мелькали картинки увиденного, от чего Петров не мог остановиться, его выворачивало раз за разом, он повис на скрещенных руках, лицом вниз, стараясь унять жжение в груди.       Антон четко видел в зеркале себя: точнее, то, чем он мог стать; силуэт чудища был схож с тем, который пришлось повидать несколькими десятками минут ранее, глаза, как две выбоины, нос гнилой, прогнувшийся, а зубы, почерневшие, игольчатые, еле умещающиеся в порванной челюсти, и язык, который был мало виден в гуще всего кошмара, он был черным, с багровыми пятнами; волос и ушей Петров не заметил, как и признаков чего-то человеческого, от чего паниковал, а адреналин, жгуче опалявший кровь, не смогла бы остановить даже таблетка транквилизаторов. Хотелось кричать от беспомощности, бить кулаками стену, выть от собственной никчемности, но сил хватило лишь на то, чтобы свалиться на плитку, бессознательно шепча имя сестры.       Веки закрывались, а перед глазами неугомонно темнело: комната теряла краски, а заплаканная сестра, истерично всхлипывавшая, казалось, издает самый тихий звук на планете, еле различимый на периферии слуха, смешивавшийся с какофонией чудовищ. Антон чувствовал, как спину зябко знобит, и как позвоночник, словно при протрузии, сдавливает диски, пот скатывался, размываясь по кафелю, а рука продолжала бессмысленно искать Олю, блуждая, вырисовывая бессильными фалангами конденсат на плитке.       Антон не знал, что делать: его будто выжали досуха, как тряпку, забрав все силы, оставив лишь с хриплым, надломанным шепотом; руки и ноги немели и отнимались, ничто в теле не слушалось, даже мозг, казалось, не посылал нервные импульсы, сигнализируя о боли; Петров ощущал усталость каждой мышцей, с каждым вдохом ему все меньше хотелось дышать, а моргать было каторгой с возможным летальным исходом.       Сквозь пелену Антон видел, как сестра безжалостно рыдала, закрывая одной ладонью лицо, как её бледные щеки краснели, а ноги жались к телу в попытке спрятаться; Оля дрожала, не в силах поднять взгляд: её глаза остолбенело смотрели в одну точку, боясь нарушить концентрацию.       Стук в дверь ошеломил только девчонку: она испуганно поджала губы, сковывая их в узкую линию, и потрепала себя по голове, прикрывая уши. Удары один за другим повторялись, вырывая Антону барабанные перепонки: парень скрючился на полу, чувствуя как гулкое эхо проходит по телу волной, накрывая новым приступом тревожности. Под ложечкой засосало, а ребра сдавили горькие слёзы: он хотел помочь, он так сильно хотел помочь Оле, но был так бесполезен, что мог только рыдать. Шуршание ног за дверью насторожило, после чего пронесся оглушительный удар по замку, выбивший ручку.       — Оля? Антон? — голос отца басом прокатился через небольшое отверстие по помещению, и сестра подскочила, стараясь унять нервозность: она больше не верила, поэтому не спешила «раскапывать» вход. Баррикада создавала мнимое ощущение безопасности, а её отсутствие — разрешение на прямое нападение.       Мужская грубая рука проломила двери, из порезов полилась кровь, а царапины тут же покраснели, образовывая мелкие трещины. Железный замок с лязгом прокатился вдоль кафеля, ударившись о стену, и Антон чувствовал физическую боль от этих звуков, разрывающих внутренности; он завыл.       — Что с вами? Ответьте же кто-нибудь! — голос становился нервным и жалким с каждой секундой, а рваные попытки отодвинуть комод, просунув руку лишь по запястье, были мало эффективными. — Оля! Антон! — отец снова разразился криком, на что сестра истерично вскрикнула, отворачиваясь спиной к выходу, её трясло сильнее, чем в начале.       Расторопные шаги послышались по лестнице, а через несколько минут и скрипение дверных петель, вылетевших со свистом от напора лома. Борис зашёл в помещение, оттолкнув комод собственным весом, хватаясь одной рукой за голову Антона а второй аккуратно поглаживая Олину спину. Отец был ошеломлен: на его лице, чаще бесстрастном и безразличном, бушевало беспокойство и страх, он негодовал, но расспрашивать не собирался: поднял дочь на руки, вынося её под истеричные крики из комнаты, после чего вернулся за Антоном, переворачивая того на бок.       — Да что с вами, боже… — глава семейства упирал взгляд в измученное бледное лицо, шепчущее имя сестры; Борис обеспокоено вытирал лицо сына полотенцем, и младший чувствовал, как кожа прогибается под напором ткани. — Антон, ты меня слышишь? Скорую?       Школьник замотал головой в знак отрицания, в ушах затянулся свист и какофония вмиг исчезла, оставляя за собой гулкое эхо отцовских слов; нос не дышал, а во рту, на языке, горько перекатывалась слюна, мазавшая по плитке. Шум воды разразился громом в тихом сознании, а потом обрушился на слабое лицо, которое, казалось, могло расплыться, утеряв форму, или прибиться к кафелю. Отец набрал ещё одно ведро, выливая на сына, бережно распределяя по всему телу. Антону казалось, будто на его голову положили замороженный кусок мяса, волосы липли ко лбу, а их корни болезненно тянули; все тело будто оказалось в морозилке, ноги непослушно дрожали, подражая скрежету зубов, а руки тряслись, пытаясь найти опору.       Завидев не унимающуюся дрожь, Борис поспешно поднял сына на руки, перекладывая в ванную, его глаза, уставшие, поблекшие с возрастом, метались из стороны в сторону, пытаясь принять быстрое, но правильное решение. Возможно, отец думал, чем мог помочь, а, возможно, вопрошал Антона рассказать о произошедшем взглядом. Крепкие руки отца семейства дрожали, но парень ничего не ощущал, лишь изредка мазал затуманенным взглядом вокруг.       Скрипнул стояк в ванной, а за ним полилась вода: холодная, перетекающая в еле теплую. Антон ощущал, как жидкость стекает по телу, обволакивая его в своеобразный кокон, как шум в ушах походил на сильный ливень. Домашние шорты прилипли к бедрам, а футболка тесно прижалась к груди, было чувство, будто школьник потяжелел на несколько килограмм, из-за чего не мог подняться. Веки, свинцовые и опухшие, рот, перекошенный, опустошенный, с горьким привкусом на кончике языка, и стеклянные глаза, смотрящие сквозь стены. Антон не ощущал, что находится в реальности, что рядом стоит отец, бережно ополаскивающий его; тело на удивление сильное сопротивлялось резкому перепаду температуры, иногда подскакивала нога или рука, плескаясь водой в стороны. Грузные и тяжелые выдохи Бориса воспринимались, как. истерические, а детский плач на фоне — ничто иное, как колыбельная. Петров и сам не понял, как погрузился в сон: с последних сил он мазнул взглядом по голому блеклому потолку, старой, выцветшей шторке, и морщинистому лицу главы семейства, уплывая все дальше в себя.       Пустота собственного разума оказалась донельзя чистой и манящей: он не слышал гулко отбивавшегося сердца или стучавшей набатом крови в висках — всё стихло, оставляя безмятежность, странную и легкую. Волнение, тревога, даже страх — больше ничего не представляло ценности и не было доступным; все эмоции испарились, а безразличие душило настолько, насколько спасало. Нирвана, охватившая каждую клетку тела и, возможно, мозга, напоминала парню о транквилизаторах; тот же эффект, та легкость и инертность, только не было больше вины, не было даже сожаления. Раз за разом Антон пытался раскачать себя, подумать о важном: Полина, сестра, Оля, но стоило ему представить их образ, как все рассыпалось, оставаясь незаконченной мыслью или неначатым домыслом. За манящей пустотой последовала брезгливость к себе: Петров и не помнил, от чего так отчетливо почувствовал внутри сворачивающийся горький ком; плачь Оли, глухой и еле слышимый, звенел как колокол, подобно маяку в этой пустоши собственной души.       – Ну, не будь такой плаксой, Оль! – Вова насмешливо дернул девочку за выбившуюся прядь, после чего окончательно растрепал прическу. – Я же ненадолго уеду.       Перрон переполнялся людьми: их встречи были интимными и искренними, у мужчин проступали скупые слёзы, а женщины всё никак не могли отойти от детей, прижимая к себе. Воздух пропитался запахом мазуты и чужих парфюмов, где-то далеко играли песни, а ближе – во всю плакала незнакомая семья. Одинокие люди насмешливо глядели по сторонам, во всю несясь в приоткрытую дверцу, минуя кондукторов.       – Ты врешь! Ты нас бросаешь! Тоша тоже будет плакать, правда? Скажи ему, Тош! – сестра ухватилась за подол футболки, сминая, вытирая редкие слёзы, после чего Высоцкий прижал Олю к себе, невесомо поглаживая.       – Не бросаю я! Не бросаю. Как мне вас двоих вообще можно оставить? Вы мне как семья!       Антон отвел взгляд, пытаясь не дать волю чувствам и не расплакаться, от чего постоянно поправлял очки, что не осталось незамеченным.       – Вот, Тоша плачет! Как ты можешь его бросить? Ты же его любишь! – сестра выкрикнула это слишком громко; румянец, выступивший на бледном лице, подначивал только Вова, не способный ответить нет.       – Конечно, люблю! И тебя люблю, плакса! – он показал ей язык, от чего Антон нелепо хохотнул, а после был заключен в теплые крепкие объятия.       Воспоминание было убаюкивающим, но с горьким послевкусием одиночества: манящим и старым, будто Петров уже и вовсе забыл, как ощущаются те слова, брошенные другом напоследок, теплота его объятий, взгляд, скользивший по бледному лицу. Все образы канули в лету, не задерживаясь в сознании, и лишь тот миг после слов о любви, когда сердце сделало кульбит, был до боли четким и явным, пробирающим насквозь.       Казалось, продавленные тяжестью забот глаза не могли открыться ни на секунду, но от легких потряхиваний и сильной дрожи по телу, электричество разливалось до кончиков пальцев, заставляя ерзать. Лицо отца — столь взволнованное, как и прежде — беспокойно хмурилось, но, завидев, как сын зашевелился под пылким взором, слегка расслабилось. Антон вскочил, брызги воды разлетелись по сторонам, а рот раскрылся на долю секунды, чтобы выпустить рваный выдох, будто он задерживал дыхание. Голова, ватная и тяжелая, качалась от плеча к плечу, а мутное марево перед глазами собиралось в цельную картинку.       — Пап?       — Я здесь. — Борис несмело огладил дрожавшую ладонь, слегка сжимая, после чего выключил воду, помогая школьнику встать.       Мир перед глазами кружился, а от любого шага в желудке скручивалось что-то необъяснимо мерзкое и по-своему неприятное. Антон держался за плечо отца, несмело шагая вперёд, выдыхая рвано и отчасти истерично. Глаза искали Олю, но сестра закрылась в своей комнате, громко рыдая. В ушах стоял звон, неприятный свист и звук ошеломительно быстрой пульсации собственной крови.       Доведя до комнаты, отец раздел сына, предложил другие вещи, после чего ненадолго вышел, возвращаясь уже к одетому в чистое Антону с чашкой черного чая в руках. Аромат пробивал нос, а пар, исходивший от кружки, заставлял постоянно шмыгать. Кончики пальцев покраснели, стараясь удерживать только ушко керамики.       — Антон, что с тобой? Я понимаю, это не лучшее время обсуждать нечто подобное, но… Ты же понимаешь, что я не могу просто закрыть глаза. — Борис уставился на сына тяжелым, проницательным взглядом, сложив руки на груди. — Если тебе до сих пор нехорошо, давай сходим в больницу и…       — Нет! Со мной все в порядке! — оправдание получилось скомканным и быстрым, от чего школьник прикусил губу, осторожничая. — Я просто в школе что-то не то съел, вот и рвало. Да и здоровье у меня хилое, сам знаешь.       — Для чего вы тогда заперлись в ванной? Оля очень напугана. — глава семейства продолжал сидеть, не двигаясь, от чего Антон занервничал, пытаясь найти успокоение в одеяле. — Сынок? — молчание походило на каторгу, но почему-то Петров младший больше не видел возможных вариантов выкрутиться: никакие объяснения не смогут вырвать его из этой пропасти лжи.       — Не знаю… — два слова вырвались сами по себе: Антон не знал, что можно ещё сказать, чем оправдаться, какую причину своих действий назвать.       Единственное, что знал школьник, так это то, что расскажи он правду и отец точно посчитает его больным.       Борис, тяжело вздохнув, прикрыл глаза, массируя их морщинистыми пальцами.       — Это не оправдание, Антон. Если тебе нужна помощь, ты можешь обратиться ко мне. Я всегда буду на твоей стороне, понимаешь?       Петров младший может и хотел высказаться, но все слова застряли в горле, а подростковый максимализм забушевал в крови, от чего он нехотя фыркнул. Отец никогда не понимал и не принимал его: не было между ними особой близости, вылазок на рыбалку или в гараж. Редкие разговоры, чаще всего основанные на мелких претензиях или общих проблемах в семье, со временем походили на фоновый шум, а в детстве воспринимались с толикой сопротивления или протеста. Антон не чувствовал к отцу большой привязанности, а, возможно, он лишь так думал, ведь никогда его не терял. Борис не был эталоном настоящего мужчины, примерного семьянина или кого-либо ещё, но никогда не уходил, всегда держался на плаву, выталкивая детей в социум. Петров младший считал это эгоизмом.       — Мне нужно время. Я хочу сам разобраться с тем, что со мной происходит.       Антон на секунду взглянул на главу семейства и, завидев на его лице рассеянность, поник, понимая, что это может быть поводом для дальнейшего диалога. Борис открыл рот, из которого должны были литься слова, но тут же его захлопнул, будто боялся в чем-то признаться или сболтнуть лишнего.       — Хорошо. Я подожду.       Мужчина вышел из комнаты, напоследок окинув сына тяжелым взглядом, после чего дверь скрипнула, а Антон смог выдохнуть, переваривая случившееся. Страх зябко взбирался по коже, и в ту ночь спать уже не хотелось.       На утро школьник как обычно поплелся в поселок: на заснеженных тропах блистали сугробы, по сторонам раскидывались ветхие домишки, бревна лежали невпопад, присыпанные толстым слоем снега. В библиотеке было тихо, на удивление даже Ярослава Федоровна спокойно приняла его приход, указывая глазами на сидевшего неподалеку Рому, который с трудом дочитывал страницу, подперев рукой подбородок. Антон тихо поблагодарил женщину, проходя мимо стеллажей, после чего присел напротив, разглядывая лицо соседа. Сосредоточенный чёрный взгляд метнулся к бледному лицу, и сухие губы едва дрогнули в ухмылке, Пятифан тихо прошептал «Здаров», после чего опустил взгляд на книгу, читая. Густые ресницы иногда подрагивали, когда сосед моргал, а его ровный нос, украшенный одним лишь шрамом, раскраснелся от мороза. Щеки слегка порозовели, а небольшая родинка на скуле ритмично двигалась, пока Рома объяснял, что нашел в какой-то из книг. Забавно, что Петров поймал себя на мысли, что из-за отметины на переносице они с Пятифаном имеют какое-никакое сходство.       — Сколько ты уже здесь торчишь? Сегодня же суббота. — Антон тихо прошептал обращение, небрежно снимая запотевшие очки.       Рома смерил его заинтересованным взглядом, после чего предложил платок.       — Тебе куда лучше без очков. Не так сильно похож на ботана. — парень коротко усмехнулся.       — А я и не думал, что ты таскаешь с собой платки.       — Мама каждое утро пихает в карман, а я не хочу её расстраивать. — Пятифан на секунду запнулся, после чего более активно продолжил: — Короче, я тут пока торчал нашел вот эту книжку. Сказка о детях-путешественниках, которые попали на местный карнавал. Приключенческий роман, чето такое. Думаю, тут может быть какая-то подсказка. — Антон быстро протер линзы, после чего поспешно повернул книгу к себе, но Рома запротестовал. — Садись рядом, я ж ниче толком не могу прочитать.       — У тебя скорость чтения, как у пятиклашки. — Петров зашипел, после чего Пятифан вздохнул, с силой выдернув книгу.       — Ну тогда жди, пока пятиклашка дочитает.       Антон недовольно фыркнул, но пересел, невесомо пододвигая к себе издание. Рома открыл заинтересовавшие его страницы, начиная водить пальцем, а Петров старался поспеть в том же темпе. Все-таки Пятифан читал быстрее пятиклассника.       — Вот здесь стишок интересный, внимательно читай. — Рома пододвинулся ближе, его горячее сквозь спортивную мастерку плечо уперлось в рубашку, а грубый палец, сточенный рубцеватыми шрамами и мозолями, вел дальше по бумаге. От соседа исходил приятный запах леса и мороза, а взгляд голубых глаз задержался на остром кадыке, будто тот вот-вот и прорвет кожу. — Эй, ты че, оглох? — Рома щелкнул пальцами перед белесым носом, от чего Антон инстинктивно отодвинулся, готовясь защищаться.       — Читаю я, читаю. — Петров неуклюже опустил взгляд обратно в книгу. Мы в круг безмолвный вступим вновь — И стужа врежется, как кровь. Те, кто прячут лица за узорами теней, Шепнут легенды прежних дней. И вспыхнет ночь над тёмной глушью, Зовя сердца быть чуть послушней. Покинув землю — тлен и прах — Мы впьёмся в бледный Лунный страх.       Антон листал страницы, мягкое шуршание и непоколебимый, отсутствующий взгляд, искрился в поисках ответов, которых не было. Повествование было детским и в своем стиле глупым: некоторые моменты сказочные, как те, что дети, путешествуя, попали на зимний карнавал в лесу, где их друзьями стали четверо зверей, а остальные – замудренные, даже вычурные, будто не относившиеся к основному сюжету. Петров искал упоминание о Зайчике, но информации было не густо. Последний стишок, прочитанный первым, не заканчивал историю и не давал никаких соображений, что мог иметь ввиду автор, и была ли это открытая концовка.       — Довольно интересная книга, но она будто незаконченная, да и подсказок совсем уж кот наплакал. — Антон тяжело вздохнул, массируя пальцами глаза, пока Рома копошился в стопке полученных книг.       — Я не всё успел просмотреть, и короче нужна твоя помощь. Подсоби и тоже попотей над бумажками. — Пятифан вручил несколько изданий, после чего сосредоточенно открыл первую книгу из своей стопки, не собираясь тратить время на разговоры.       Антон лишь вздохнул, прощупывая пальцами тяжелую обложку: перед глазами плыло, от чего приходилось часто моргать в попытках стряхнуть пелену. Тяжелые ночи без сна отпечатались глубокими мешками под глазами, а те короткие перерывы на дрему в школе больше походили на каторгу: после них тело становилось свинцовым, спина отекала, шея ныла. Школьник в который раз протер веки пальцами, вздыхая, но сосредоточиться никак не получалось: буквы рассыпались, а текст не воспринимался.       — Ты че, вампир? — дыхание Рома обожгло ухо, от чего Антон подскочил на месте, неловко трепыхаясь. — Не спишь вообще что ли?       — Сплю. — хриплый голос заставил прокашляться и неловко покоситься на соседа, который недовольно осматривал бледное лицо.       — Ясно. — Пятифан перевернул очередную страницу. — Я видел, как ты беспросветно дрыхнешь на уроках. — Антон тихо угукнул, перечитывая строчку седьмой раз. — Спи. От тебя толку как с козла молока, Петров. Ты ходячий труп, так что спи, пока я рядом.       — Чего?! Но я…       Рома блеснул черными глазами и в свете январского солнца, худо пробивающегося сквозь рамку окна, Антон считал бескомпромиссность, будто это был приказ, не поддававшийся никакому протесту. Парень спокойно сложил руки на столе, опираясь подбородком, после чего и вовсе зарылся в тьму, изредка переживая. В голове кружились вопросы: как давно Рома за ним следит и почему подмечает каждую мелочь? Поток тревожных мыслей заполнил разум, а догадки о неискренности Пятифана скручивали в животе гадкий узел напряжения. Возможно, Рома и вправду хотел таким способом подружиться, но Антона это лишь угнетало, а беспрекословное подчинение чужим приказам давило на плечи неведомым ранее грузом. Петрова бесило, что сосед подмечал такие детали, будто знал все наперед, будто мог прочесть каждую мысль в тяжелой голове, будто и вправду волновался.       Сильная усталость, опоясавшая слабое тело, сразила наповал и заставила провалиться в дрёму, от чего Антон нехотя стискивал пальцы, поддевая заусенцы, стараясь не погрузиться в сон. Школьник не хотел признавать, что давно уже не мог спать в одиночестве, что все его мысли или краткие сны были наполнены изнурительной тревогой, от чего Петров нередко терял контроль над временем и ориентацией.       Дрёма оказалась густой и тяжелой: воздух, пропитанный пылью стеллажей и книг, только больше подначивал разморенное тело, а тихое шуршание книги рядом, неожиданно успокаивало. Антону впервые ничего не снилось: будто он провалился в темноту, из которой не собирался выбираться, и это было настолько блаженно, что, кажись, он готов был не вылезать из библиотеки семь дней к ряду.       Рома легко сжал его плечо, от чего парень, будто на иголках, мгновенно вытянулся, пытаясь стряхнуть сон с лица.       – Уже время закрытия, потопали по домам. – Пятифан умиротворенно запихнул книги на отдельную полку и разговорился с библиотекарем, что не так давно поливала его грязью.       Антон устало протер глаза и нацепил очки: за окном уже было темно, вдали виднелись огни фонарей, а поселок давным-давно спал, погрузившись в январские сумерки. Школьник неспешно и небрежно застегнул куртку, натянул шапку и принялся искать соседа на улице; небольшая жаринка в густой темноте послужила фитилём и Петров поспешил приблизиться, не зная для чего.       – Будешь? – Рома охотно протянул пачку, на что Антон неуверенно отнекался. – С книгами полная туфта. Все эти сказки у меня уже в печенках сидят.       – Извини, сегодня от меня не было толку, но я приду завтра и разгребу остатки, так что отдыхай. – Петров неуверенно качнулся на месте, сцепив руки в кулаках: мороз был адским.       – Мне не в тягость делать что-то для Полинки, так что забей. Можешь снова продрыхнуть, твой храп помогает сосредоточиться. – он коротко хмыкнул, от чего Антон недовольно нахмурился.       – Я не храплю.       – Спорить не намерен, Петров. Погнали уже. – Рома двинулся вперед, от чего Антон почувствовал удушающее раздражение.       Такой Пятифан, ни в какую не поддающийся на мелкие провокации, заставлял чувствовать себя глупцом, от чего в груди зарождалось жжение и смутное желание соперничества на равных.       – Кстати, я не видел Лису, когда был там. – проходя в густой лесной чащи, школьника одолело волнение, от чего разговор казался самым примитивным способом избежать страха. – И все-таки странно, что в детских книгах мы ищем ответы на все вопросы.       – Странно, да, но че поделать, надо же хоть что-то предпринять.       – Как думаешь, что значит тот стишок, что ты мне показал? – Антон немного запнулся, не видя четкой Ромкиной реакции, после чего решил вылить все свои домыслы: – Ведь все закончилось тем, что эти путешественники укусили лунный страх, но я в корне не понимаю, что это значит.       – Слышал же от Тихона легенду об Эгипане? Так вот, говорят, что молодую девчонку, ну, ту ведьму, звали Луна, правда не смыслю я, как это относится к стишкам из детской книги. – Пятифан остановился перед тропой, разделяющейся на две дорожки: к его дому и по соседству. – Я за Полину волнуюсь, уже прошло много времени, а она всё ещё там. На сердце тяжко. – парень замолчал, от чего Петров почувствовал себя неуютно, покусывая обветренные губы. – Лады. Иди дрыхни. До завтра.       Петров ответил тем же, пытаясь нарыть в голове подсказку: он усердно вспоминал всю поглощённую информацию, стараясь выудить логическую цепочку. Никто не знал, в каком порядке, возрасте, или времени года звери забирают людей, ведь если рассудить, что забирают только малышей, то почему пропал экспедитор, Полина, сын Тихона, но, например, Олю и ребенка Смирновых удалось спасти? Мысли роились и только сильнее забивали тучную голову, от чего спать хотелось всё меньше. Навязчивые стихи, лица в масках, обезображенные чудовища – всё казалось непоследовательным и запутанным, а клубок домыслов, образовавшийся в неустойчивом разуме, лишь сильнее запутывался без ответов.       Так прошла последующая неделя: дни, подобно однообразному течению спокойной реки, повторялись, а действия были совсем уж шаблонными, будничными. Антон взял домой издания, которые следовало прочитать, и исследовал их ночью, пока бодрствовал, не находя места для сна, а по утрам, или после школы, приходил в библиотеку, погружаясь в царство Морфея рядом со сосредоточенным Ромой. Сначала было неловко и непросто, но чужое присутствия, особенно Пятифана, почему-то немного успокаивало, а после и вовсе стало привычным. Сосед же, не изменяя привычкам, предлагал покурить, а иногда даже приносил с собой конфеты или хлеб с сахаром, так Антон узнал, что Рома любит сладкое, и такое простое замечание заставило его вздрогнуть от предвкушения. Бдительность с каждым вместе проведенным днем сходила на нет, особенно, после встреч, когда они могли разговаривать часами, предаваясь дискуссии по поводу прочитанного. Гипотезы Ромы были воистину необычными, но для Петрова лишенными смысла, в то время, как сам Антон лишь оспаривал факты, не аргументируя свой протест. Таким образом чаще всего их разговоры заканчивались парирующей фразой Пятифана «Критикуешь? Предлагай», на что школьник мог лишь грузно молчать, направляясь к собственному дому.       – Чет в нашем дуэте мозги только у меня, а у тебя только язык длинный, Петров. – Рома снова присел на лавку возле ближайшего домика, а Антон лишь расхаживал из стороны в сторону, пытаясь согреться.       – Но какой смысл предполагать, что ребят забирают из-за веры? Давай пройдемся по уже тому, что знаем. – Петров взмахнул рукой, оторвав от дерева сухую заледенелую ветку, после чего начал чертить на снегу, подобно настоящему детективу. – Вот Ваня экспедитор, он приехал давно, при чем очень, вот сын Кучерявой и Тихона, и наконец Рытиков и Полина. Все они верили в силу леса? Ты разве так думаешь? Я, к примеру, подозреваю, что, как минимум, Рытиков в это не верил, пока Василису (сестру) не забрали.       – Шерлок гребаный блин. Поспал и теперь мозги на место стали?       – Не припирайся, мы говорим о реальных фактах.       Рома лениво закурил, откинув голову на ветхий забор, после чего тяжело вздохнул.       – Мож ты и прав, но тогда что связывает их всех в кучу? Во всех писульках дети связаны желанием получить волшебство в Новогоднюю ночь, или каким-то общим праздником, но мы-то не о детях говорим. Все жили в разное время, при чем возраст у всех разный, и происхождение тоже.       – Помнишь стих о проводнике? Тот, что я тебе позавчера показывал? – Рома отрицательно махнул головой, на что Антон недовольно покосился, рыская в сумке. – Вот. Наш спутник — твёрдый сердцем, смелый — Ведёт сквозь лес оледенелый, Туда, где тихий снежный вал Вскрывает то, что мир скрывал. Полёт сквозь давние стремленья Дарует поздние прозренья, И друг, сорвав покров свой смело, Скрушит доверие всецело.       – Ну, проводником скорее всего был Рытиков, чего тут думать.       – Ты вообще не включаешься, но говоришь, что мозги у тебя. – Антон тяжело вздохнул, тыкая веткой по снегу. – Рытиков жертва, а не проводник.       – Доводы? – Рома оглядел Петрова с небольшой долей неуверенности и недоверие, от чего последний захотел всё бросить и уйти, но держался, сцепив зубы.       – Он не смелый и не твёрдый сердцем. Артем больше походит на твою грушу для битья, и, вообще, время от времени он может нормально общаться, в начале он даже сам говорил мне не подходить к нему.       – Судя по твоей теории, проводник часто меняется? – Антон вопросительно поднял бровь. – Че так смотришь? Не может же быть один и тот же проводник столько лет. Полина особо ни с кем не общалась близко, но была со всеми милой, Артем вообще мало с кем общался, про экспедитора можно спросить только у Тихона, а сын старика видел свою жену и пошел за ней. – Пятифан замолчал на долю секунды, после чего выкинул бычок в сторону и встал. – А с кем ты общаешься? Тебя же тоже пытались затянуть.       – Артем, Таня, Уля, худрук, и Толя. Ещё можно добавить Семёна и твоего друга. Это все, с кем я перекидывался более пары слов.       Они замолчали, переглядываясь: во взгляде Ромки читалось что-то довольно знакомое и неприятное, а вот Антон смотрел с невозмутимым интересом, всё ещё держа палку в руках. Пятифан ушел первым, сгорбившись и полностью погрузившись в свои домыслы, в то время как Петров сидел на месте, будто ожидая, что его осенит.       Ночью снова не спалось, а после недавней перепалки с соседом голова совсем уж раскалывалась. Антон сидел, опиравшись о кровать, холод пола его не смущал, как и мирное сопение сестры за стенкой. Парень раздумывал сотни вариантов событий, от чего сосредоточиться становилось только тяжелее.       Рома сделал его жизнь проще: монстры перестали донимать их ночью, Антон больше не вспоминал ту сущность из сна, Оля с каждым днем всё лучше спала, а отец пропадал на работе, как и раньше. Хоть и ночи были бессонными, но Петров осознанно спешил в школу или библиотеку, зная, что там он не уснет в одиночестве; он продолжал игнорировать настойчивые звонки в вечернее время, и сестра тоже его слушалась в этом. Школьник дважды посетил художественный кружок в попытках нарисовать картину на конкурс, и оба раза хорошо проводил время с Таней и Улей, попивая чай и обсуждая, кто же победит. Семён в свою очередь не донимал, а лишь искоса глядел, иногда хмыкая, Артем, хоть и появлялся редко, но чаще напуганным и взбалмошным, на физре заходил в угол, чтобы никто не видел перевязку на боку, но Антон и не старался глядеть, лишь мельком, чтобы удостовериться, что кошмар ещё не закончен. Казалось, после приходя Пятифана всё, как ни странно, стабилизировалось, и, сидя в столовой, в компании Ули и Тани, Петров расслаблялся всё больше, постепенно забывая об ужасах, произошедших ранее. Не было больше странных звуков флейты и зверей, только на бумаге Антон мог увидеть напоминание о них, чему он был рад и благодарен. Ежедневные встречи с Ромой, как помогали, так и губили: школьник помнил, что весь этот путь они проделывают, чтобы в итоге встретиться с чудищами и вырвать из их лап Полину, но какая-то часть его сознания радовалась, что они доселе не могут найти стоящую подсказку, ведь жизнь протекала равномерно и, кажись, наилучшим возможным образом.       Возможно, жизнь налаживалась совсем не из-за Ромы, но Антон был практически уверен в том, что это заслуга соседа, от чего был безмерно благодарен и в каком-то смысле верен. Ночью, перерывая книги в сотый раз, намеренно замедляя процесс изучения, находя малейшую зацепку о Зайчике, Петров тут же вырывал страницы как в бреду. Треск бумаги и неприятное ощущение на пальцах кололи душу, вызывая очередной приступ вины, подавленный эгоизмом. Антон боялся, что осведомленность Пятифана причинит ему вред, и, возможно, в конечном итоге, сосед от него отвернется, бросит, и школьнику придется погрузиться в тот неведомый ужас, из которого удалось вынырнуть совсем недавно.       Петров ловил себя на мысли, какой же он эгоист на самом деле, как его жадность проглотила ту храбрость и отчаянность, выливаясь в мерзкое тошнотворное чувство вины, но он с ним мирился. Было намного проще наблюдать со стороны и предпринимать попытки, не несущие никакого существенного прогресса, чем тяготить себя страхом.       Почему-то теперь Рома был всецело спасителем, той самой соломинкой, за которую нужно было и хотелось схватиться, лишь бы тот зверский ужас больше не поглощал Антона. Петров пытался отчаянно оправдать себя самого, мол, все люди эгоисты, всем присуще думать только о себе и беспокоиться лишь о собственном благополучии, но в то же время школьник вспоминал раздосадованного Рому, взволнованную и плачущую Олю, и тут же корил себя внутри за трусость.       Треск оконной рамы заставил все мускулы напрячься и неистово вытянуться, в страхе выглядывая в окно. Снежный след, оставшийся на заледенелом стекле, был похож на небрежную кляксу, а после – прилетел еще один снежок с характерным глухим треском. Антон поднялся, в горле пересохло, а глаза забегали в страхе, не зная, куда спрятаться, и что лучше сделать. Ноги, ватные, поплелись к подоконнику, зябкий холод, сквозивший со щелей, заставил дрожать, и Петров вцепился сухими пальцами в дерево, осторожно выглядывая.       Среди сугробов стоял Рома: его кожаная куртка покачивалась на ветру, а жаринка, исходившая от тлеющего пепла, быстро потухала. Сосед помахал рукой, подзывая. Антон мог видеть, как смуглая кожа Пятифана покраснела от колкого мороза, как его не прикрытые уши еле заметно дергались, а нахмуренный взгляд выискивал немой ответ. Петров быстро спустился в прихожую, наспех застегнув куртку и напялив шапку, скользнул ногами в ботинки и скрипнул легкой дверью, выходя из дома. Облако пара, вырвавшееся изо рта, разлетелось на ветру, что покалывал щеки, и парень поспешил на встречу.       – Ты чего так поздно пришел, завтра бы все равно встретились. – Антон недовольно оглядел нервного Рому, в груди разливалось странное чувство беспокойства, будто сосед пришел, прочитав его мысли.       – Помнишь, я говорил об охраннике? Погнали. – Рома развернулся: его спина, тучная и напряженная вздрогнула, а голова то и дело постоянно качалась из стороны в сторону, предавая Пятифану некого волнения.       Петров плелся сзади в абсолютной тишине: ночь окутала поселок, поэтому, выйдя из леса, они направились по пути, освещенному мерцающими фонарными столбами. Непривычная тишина, сопровождаемая хрустом снега и завыванием ветра, становилась и вовсе пугающей. Возле здания, которое, как догадался Антон, было тем самым «Спартаком», стояла будка охранника: её окна заледенели, свет внутри не горел, доносились лишь еле слышимые помехи, как на телевизоре.       – Разве надо было сюда переться ночью? – Петров тихо шептал это вслед соседу, на что тот отмахнулся.       – Надо.       Рома ритмично постучал по хилой дверце из побитого дерева: ветер колыхал ручку, а сквозь стекло показался белый луч света от фонаря; послышался скрип, после чего на пороге предстал охранник. Это был мужчина за пятьдесят, небольшого роста, пухлый, с неприятной заросшей щетиной и уставшим, пьяным взглядом. Запах, вырвавшийся из небольшой будки, заставил Антона скривиться и отойти на шаг дальше, в то время, как Пятифан непреклонно стоял, удерживая руку двери.       – Ты чего приперся, Ромка? – хриплый, прокуренный голос зашелся кашлем, и мужчина автоматически прикрыл рот кулаком.       – Саныч, подсобите, а то мы тут Полинку уже сколько времени найти не можем, всю ночь то и дело шастаем, а проку никакого.       – Я сказал тебе не ходить в лес, зачем каждый день околачиваться тут, а? И зачем этого парнишку с собой приводить? Думаешь, разжалую? Нет уж, Рома, возвращайся домой, мать тебя ждет. – охранник недовольно выдохнул, пока Антон удивленно осматривал соседа, затеявшего какую-то нехитрую и совсем уж глупую игру.       – У вас же внуки тоже есть, ну проявите жалости, да и мальчишка этот, только с Москвы недавно приехал, а его сестру уже пытались утащить. Саныч, ну чего в самом деле-то!       – Нет, сказал уже. Сам знаешь, что с твоей матерью случится, если и тебя не станет. Чего ж ты такой липучий, хватит сюда ежедневно шастать. Вчера сказал "нет", и сегодня то же самое скажу. Убирайся, и не ищи Полинку, сам знаешь. – мужчина отмахнулся, опуская взгляд, после чего ступил шаг назад, с хлопком закрывая дверь.       Рома злостно, почти что в гневе, пнул сугроб, разворачиваясь обратно, ведя к лесу. Антон с удивлением смотрел на Пятифана, на то, как он закуривает, плотно стискивая фильтр зубами, как его черные глаза искрятся, как брови хмурятся, а пальцы с силой сдавливали пачку.       – Ты бы хоть сказал подыграть, может я бы какую жалостную мину сделал, да слезу бы пустил. – Петров недовольно парировал, сжимая руки в кулаки, чувствуя, как противное ощущение собственной незначимости сдавливает горло, будто он для Ромы был лишь средством с возможным использованием.       – Заткнись, у нас нет других источников. – Пятифан остановился на тропе, всматриваясь в злобное лицо Антона, после чего выпустил дым, сокращая между ними расстояние. – Пока ты живешь в спокойствии, ты не знаешь, что делает Полина, как она себя чувствует, жива ли. Ты, Петров, спишь и души не чаешь в своих рисунках, пока человек, который остался там, страдает.       – То есть ты буквально говоришь мне, что хочешь лишь воспользоваться мной, как разменной монетой? – вспыхнувшая ярость заставила щеки полыхать, а зубы то и дело со скрежетом стискивались, не находя более мягких слов.       – Я вроде говорил, что мы друзья. А знаешь, что делают друзья? – Рома хмыкнул, затягиваясь. – Беспокоятся друг о друге, Петров. Ты ведешь себя, как эгоист. Когда пропала твоя сестра по твоей же вине, ты что сделал? Рыдал и просил помочь? И я помогал. Когда же мне нужна помощь, ты лишь беспечно живешь в моей тени. Не думал, что это как раз-таки ты мной и пользуешься?       Антон отшатнулся, чувствуя, как гнев сменяется чувством вины, а слова Ромы, колкие, но правдивые, ложатся на плечи, сдавливая. Хотелось во всем признаться: что он оставил Полину там, что ударил, что им овладело нечто, но он лишь молчал, стискивая зубы.       – Я стараюсь помочь. И ты сам прекрасно это знаешь.       – Конечно, знаю. За эту неделю мы только запутались в догадках, но не пришли ни к какому логическому выводу, и не думай, что я тебя виню, Петров, но это лишь моя версия. В книгах, которые ты забирал, не было нескольких страниц, мне хорошо досталось от Федоровны, когда я их сдавал. И вот я тебя сейчас хочу спросить, что там было такого, что ты их вырвал?       Антон впал в ступор, нервно кусая внутреннюю сторону щеки и желая убежать от Пятифана как можно дальше. Нервозность подкатила к горлу, а тошнотворное чувство беспомощности разъедало остатки здравого смысла: хотелось уснуть и не проснуться, доверить Роме Олю и бежать, что есть мочи.       – Там... – Петров почувствовал металлический привкус на языке и немного скривился, утопив взгляд в черноту Ромкиной кожанки. – Если я сейчас тебе их покажу, ты успокоишься?       – В зависимости от того, что ты от меня скрыл.       Антон небрежно достал из внутреннего кармана вырванные листки, дрожащими руками передавая их Пятифану, после чего тот под светом фонаря, пытался разглядеть содержимое первой вырванной страницы. Когда вновь тьма накроет свет, И шаг шагнёт за край запрет, Луна склонит холодный лик, Безмолвна в свой же тихий крик. Он будет долго тешить ночь, Питаясь страхом, рвущим прочь, Но с первым отблеском зари Вернётся в образ изнутри.       Рома скривился, немного нахмурившись, после чего смерил взглядом виноватого Антона.       – Смотри дальше. И в тьме густой людских забот, Он выйдет с нами в хоровод. Последним будет его след – Из человечности побег, И лес наш стражник запоет, Что силу Зайки вознесет.       – И что это значит? Почему ты именно это спрятал? – Рома недовольно вздохнул, потирая переносицу, и меряя Антона нечитаемым взглядом. – Ты думаешь, я настолько тупой, и не понимаю, что это о тебе? Петров, я тебе сто раз говорил, что знаю об этом. Мы буквально с этого и начали общаться. Или ты переживаешь, что я скормлю тебя зверям вместо Полины? Я тебя не понимаю от слова совсем.       – А как мне ещё думать? Ты хочешь вернуть Полину, а меня использовать. Эти страницы буквально описывают придущего в последний момент Зайчика, что потерял разум, и...       – Харе. Я все понял. И то, что ты мне не доверяешь, тоже. Но все равно поясню, раз уж ты любитель надумывать. – Пятифан кинул бычок в сторону, сунув руки в карманы. – Из этих слов следует, что в лесу ты можешь превратиться в чудовища и слопать нас двоих, и ты, наверное, подумал, что из-за этого я не стану тебе доверять и кину при первой же возможности, но ты не учел вот что. Я всю неделю таскался с тобой, чтобы раздобыть эти подсказки, чтобы узнать, как эту чертовщину закончить только ради того, чтобы никого не оставлять. Я не уверен, что ты Зайчик, поэтому и взял с собой, потому что в последнее время тебя никто не трогает и ты понемногу возвращаешься к прежней спокойной жизни. Чтобы не умереть, надо иметь какую-то цель, что-то ценное, за что ты можешь схватиться, и что не даст тебе откинуть коньки без сожалений. И вот представь, что всё твое спокойствие пропадет, если ты станешь Зайчиком. Они утянут тебя, а ты будешь жрать тех, кто тебе дорог, кто ждал дома, любил и улыбался. И, знаешь, я поверил, что ты сам до этого дойдешь, что мне не нужно будет тебе показывать, как это, спокойная жизнь. Я стерег тебя и днем и ночью, чтобы ты наконец понял что можешь потерять. Стоял на морозе, колол дрова, отлучался подрыхнуть на пол часика, а потом возвращался. Смотрел, чтобы никого не было вокруг, никаких зверей, чтобы ты почувствовал, как это, быть живым, видеть друзей и знакомых, чувствовать поддержку. А ты, нахрена-то, спрятал стихи о чудище, считая, что я тебя кину. – Рома резко заткнулся, а слова горько застряли в горле, от чего у Антона навернулись слёзы. – Вечно надо тебе все пережевывать, а ты даже не можешь проглотить, блять.       Оправдания держались в голове крепкой стеной до тех пор, пока Пятифан обреченно не вздохнул, отступившись на пару шагов назад. Казалось, будто это его движение свидетельствует о своеобразном «конце» затянувшейся перепалки, и от этого на душе скребли кошки, потому что в который раз Антон не решался оправдаться или же наоборот очернить собственное имя.       – Ничего не скажешь, Петров? Или тебе настолько наплевать?       — Мне не плевать. — слова вырвались цепкими осколками, а горло предательски заболело. — И я тебе благодарен, но как по-твоему мне надо показать своё отношение? Снова не спать сутками? Читать твои мысли? Или что? — Антон сжал руки в кулаки, невольно стиснув зубы.       В груди поднималось колкое волнение: то ли от слов Ромы, то ли от собственных. Петрова охватило знойное ощущение неблагодарности, и понимание, что сосед на самом деле старался ему помочь. В то же время Антон не понимал, каким образом он мог выразить благодарность, и как Пятифан мог заметить, что школьник не сильно старается. Вопросы, логичные и не очень, лезли в голову, будто Петрова отчитывали за что-то родители, будто он сильно провинился; он не знал, каких слов хочет сосед, не мог это почувствовать или прочитать по его раздосадованным глазам, не мог оказать минимальную поддержку, дабы сгладить нарастующий угол.       — Показать хоть малейшую заинтересованность, а не только прятать то, что кажется подозрительным, ясно?! — Рома отвернулся, снова закуривая, пнув ледяной комок ногой. — Короче, закругляемся. Звиняй, что вытянул посреди ночи, погнали по домам.       Антон прикусил губу, будто запрещал себе развивать диалог дальше, а, возможно, он просто не видел смысла спорить с Пятифаном, поддаваясь его полному контролю. Хотелось защитить себя, но Петров уверял, что не имеет на это права, ведь знал, в каком состоянии пребывал одноклассник. Домой они шли молча, а когда пришло время расходиться, Петров вдруг качнулся, осторожно хватая соседа за край кожанки. Казалось, горло покалывал мороз, да так сильно, что выдох показался хриплым, а удивленный взгляд Ромы до боли проницательным.       — Чего?       — Спасибо.       На секунду Антону показалось, что в чужом, непроглядном взгляде проскользнула пренебрежительность, от чего он вздрогнул, ожидая, пока спина Пятифана не скроется за высоким темным забором. В ту ночь Петров ожидал, когда к нему заявятся звери, не в силах даже пролистать пару страниц изданий: тело тряслось, а руки не слушались, постоянно щипая кожу, рефлексируя. Слова Ромы казались Антону нереальными и отдаленными: парень не мог поверить, что сосед так высокомерно и несправедливо размышлял о его жизни, будто это он давал возможность и тут же мог её забрать. Петров ощущал несправедливость, и, возможно, сам не понимал того, что подсознательно пытается перекинуть всю вину за сложившиеся на Рому, но так ему было легче справляться с отягощением.       От размышлений голова шла кругом: ссора с Пятифаном была явно не к месту; особенно раздражало то, что Рома на самом деле был прав. Импульсивные поступки, прямолинейные взгляды и намерения, грубость, решительность и храбрость – вместилищем всех этих характеристик был никто иной, как Рома, и Антон ему завидовал.       Школьник понимал, что за чувства крутились в его голове, почему он становился безотказным и послушным. Антон хотел признания, искренне желал, чтобы Рома ставил его наравне с собой, восхвалял, а не приказывал, советовал, а не критиковал. Петров хотел подражать Пятифану: его бескорыстной помощи, импульсивным поступкам, манере речи, всецелому чувству комфорта. Антон возжелал быть таким же смелым и прямолинейным, жить без тревог и скорби, от чего злился на Рому больше всего: в нем не было ничего, что могло бы его задеть, ни душевной боли, ни одиночества, ни парализующего тело ужаса; у Пятифана была лишь одна явная слабость – Полина, и Петров за неё отчаянно хватался, манипулировал, жевал, пробовал разочарование и тоску соседа, не желая видеть его всецело защищенным. Он хотел, чтобы Рома тоже был уязвимым, чтобы тоже в чем-то нуждался, и, заполучив это, Антон возжелал насладиться по полной.       В груди колко поднималось жжение, удушая. Петров не знал, хотел ли он благодарить Пятифана, спасать Полину, жертвовать чем-то устоявшимся. Всё казалось иррациональным, а слова Ромы цепляли сердце, разрывая в клочья. Антон все чаще и чаще крутил его признания в своей голове, кусая губы и скребя бедра: в руках оказались карандаши и листья, на которых он начал рисовать. Было проще оставить соседа вот так: на бумаге, безмолвным, пытающимся что-то сказать, чем задумываться о значении сказанного ранее. В мыслях постепенно всплыла Полина: её невинный, жертвенный образ, распухшее от слёз лицо с синяком на скуле, её крики. Петров сжал карандаш сильнее, захлопнув блокнот, пополнившийся Ромкиными портретами, после чего уставился на небо, сверкающее звездами сквозь оконную раму.       Тихое бормотание Оли во сне доносилось из соседней комнаты, и школьник глубоко выдохнул, пытаясь успокоиться. Он знал, что надо сделать, чтобы найти Полину, успокоить Рому, и, наконец, видеть счастливую сестру, но не знал готов ли к этому. Ему хотелось пожалеть себя, выплеснуть накопленную обиду на мир, почувствовать человеческое тепло, ощутить себя значимым и ценным, а не расходным материалом. Возможно, Антон понимал, что их связь с Пятифаном закончится после того, как они найдут скрипачку, но не хотел этого признавать: сосед был тучным и грубым, но на него можно было положиться, ему можно было вверить собственный комфорт и душу, и ещё больше Петрова останавливало то, что заинтересованный и нуждающийся Рома сменится привычным надменным грубияном.       Трусость, опоясавшая тело, наконец начала отступать; близился рассвет, а с ним и тяжелый приход нового дня – Петров знал, что должен был сделать. Он не был уверен в правильности своего выбора, не был уверен, что может помочь хоть чем-то, но надеялся, что сможет наладить давшие трещину взаимоотношения. Вова всегда так делал, если он ссорились: сидел, ожидал пока первые эмоции гнева утихнут, и уж потом приходил мириться, как ни в чем не бывало. Антон надеялся, что его храбрость оценят.       Очередной морозный день был на удивление солнечным, блики ярко отбивались от заледенелых сугробов, а ясное голубое небо травило душу. Антон околачивался у школьных ворот, нервно ожидая соседа: должно быть, тот совсем не хотел его видеть.       – Тоша? – Корчакова замахала рукой, весело размахивая шапкой с бубоном. – Ты чего тут ждешь?       – Рому. – Петров неловко улыбнулся, зарываясь глубже в шарф.       – Пятифана-то? – Таня удивленно хмыкнула. – Сдружился с ним все-таки?       – Да, мы неплохо общаемся.       – С ним-то?       – Да, ты же говорила, что он неплохой парень, мол рыцарь. – Антон закусил губу, глядя на замешательство, тенью окинувшее Корчакову.       – Так-то оно так, но… – подруга замялась, аккуратно приближаясь; от неё пахло гарью и сыростью, из-за чего Петров немного отвернулся. – Ты не слышал что ли? Недавно Тихонов приходил к нам в школу, ну, из-за Артема. Говорят, Рытикова ножом искромсали. – Таня глупо замолчала, оглядываясь по сторонам. – И все шепчутся, что это был Рома. Его дружка давно не видно, так вот и ребята говорят, мол закрыли его.       Антон удивленно окинул Корчакову взглядом, утягивая её за школу.       – Так и почему на Рому думают? – парень нервно стиснул зубы.       – Ну, говорят, что после того, как Полинка пропала, Рома вышел из себя, а потом ткнул Артема в бок, когда тот шатался по лесу. Это было до того, как он тебя избил. Вы тогда вместе пропали. И вот, после этого, Игорь, друг его, взял всю вину на себя. Так говорят, потому что Игорь всегда был тенью Пятифана, и из-за этого сейчас с Ромкой мало кто общается, все считают его поехавшим. Вот он только с тобой время и проводит. – Таня насупилась, после чего схватила школьник за рукав куртки. – Но если он и тебя к чему-то вынуждает, то ты скажи! Я ему такой трепки задам!       – Не нужно, да и это всего лишь слухи. – Антон отстранился от Корчаковой, и её милый взгляд сменился гневным недопониманием.       – Антон, ты что, глухой? – слова казались грубыми и совсем не дружескими. – Или тебе кажется, что слухи на пустом месте появляются? До того, как ты пришел, Артем всё время ходил в бинтах, потому что Рома его колотил… – она на секунду прервалась, задумчиво всматриваясь в бледное лицо, – Ты ему доверяешь?       – Ну… да, наверное.       – Тоша, тебе не кажется глупым верить человеку без тени сомнения, когда все тычут на него пальцем и говорят, что он плохой? Или ты нашел в нем свой порок? – последний вопрос отдался в груди завистливым воем, и Петров отступил на несколько шагов назад, небрежно махая рукой.       – О чем ты…       – Петров! – сзади послышались торопливые шаги, и Антон на секунду обернулся, завидев спешащего Рому. Его темная фигура приближалась все быстрее, а атмосфера с Таней казалась очень напряженной. – Привет, Тань, о чем болтаете?       – О том, о сем. А ты чего здесь, Ром? – Корчакова сложила руки на груди, недовольно осматривая соседа.       – Надо кое-че перетереть с ботаном. Я его заберу. – Пятифан схватил Антона за плечи и потянул чуть дальше, наблюдая, как Таня уходит за угол. – Никогда её не любил. – Рома пробормотал эти слова тихо, но Петров, услышав их, проскрипел от злости.       – Потому что она рассказала правду о тебе и Рытикове? И то, что ты ударил его ножом? – гнев, подобно вспыхнувшему огню, пробрался к кончикам пальцев, и Антон захотел ударить себя за то, что позволил возжелать их сходство.       – И? – Рома лениво обвел взглядом краснеющее лицо, после чего закурил. – И что дальше, Петров?       – Ты бесстыжий ублюдок! Это уголовно наказуемо!       – Ты знал, что раны Рытикова заживают за считанным секунды и даже шрама не оставляют? Могут только синяки остаться и ссадины, ну и то, их кот наплакал. – Пятифан притянул Антона за воротник к себе, выпуская в лицо дым. – Или ты ищешь способ отвязаться от меня?       Петров хлестнул по смуглой руке, поправляя куртку, после чего злобно развернулся, направившись в школу. В коридорах раздавался гомон младшеклассников, за столом охраны сидел мужичок за пятьдесят, учителя ходили от кабинета к кабинету. Антон не слышал ничего, кроме грохочущего сердца, больно бьющегося о ребра, казалось, столь непредвиденная развязка не только расстраивала, но и воодушевляла, ведь Рома был не настолько хорошим, как все его описывали, и от этого по телу разливалось странное наслаждение.       Петров не мог уснуть ни на первом, ни на втором уроке: мысли, подобно змеям, плыли в голову, не давая возможности отдохнуть. Давнее желание плыть по течению, от которого парень хотел отказаться сегодняшним утром, ударило в голову, подобно року судьбы. Как только Антон хотел вмешаться или сделать что-то собственными силами, жизнь решала всё за него, даря возможность лишь подстроиться под ситуацию. Петров не понимал, какие чувства в перевесе: он негодовал, был расстроен, немного наслаждался, но в то же время испытывал досаду, горько осевшую на языке.       После уроков, у кабинета рисования, Антон ожидал знакомых, но тех нигде не было видно. Усталость отображалась на лице, а клонившая в сон голова, казалось, вот-вот и упадет с плеч.       – Петров. – Ромкин голос эхом раздался над головой, от чего школьник подпрыгнул на месте, раздраженно оглядывая соседа. – Надо перетереть.       – Нечего мне с тобой тереть. – Антон недовольно отвернулся; Пятифан одним рывком руки поставил парня на ноги, крепко сжимая плечо и уволакивая за собой в туалет.       – Да ты больно смелым стал, как я начал с тобой по-нормальному. – Петров пытался оттолкнуть назойливого соседа, но тот не обращал ни на что внимание, запихивая школьника в затхлое помещение. – Слышь, теперь надо нормально перетереть. – Рома раздраженно отпустил плечо, толкнув парня вперед. – Рытикова я ткнул ножом не потому, что хотел убить, а потому, что хотел встретиться с его Хозяином, ясно? Это первое. Второе: на его теле не нашли вещественных доказательств, что покушение было, поэтому Игорь сейчас разбирается с этим. И, наконец, третье, Петров. – Пятифан запнулся, а Антон неловко закусил губу, стараясь стоять как можно дальше. – Ты думаешь, что, если сбежишь, поджав хвост, всё само образуется? – вопрос казался риторическим, и Антон не спешил на него отвечать. – Даю тебе три дня подумать. Через три дня встретимся ночью возле твоего дома, выйдешь и снежку мне в окно кинь. – сосед недовольно вздохнул, сложив руки на груди. – Я пока разузнаю у последнего информатора и дочитаю книжки. А ты, Петров, решишь, твоя это проблема или нет. До скорого.       Рома длинными шагами смерил расстояние до двери и хлопнул на прощание, от чего в ушах предательски зазвенело, но злость, копившаяся под кожей, лишь отчаянно искала место дабы вырваться. Антон пнул ногой железное ведро на полу и выругался, все сильнее стискивая зубы.       Вернувшись к дверям кабинета рисования, парень оглядывал покрасневшие пальцы, сминая губы и раздумывая. Если это была прямая угроза, то Антон готов был бороться, а если предложение – отказаться.       – Ой, извини, заждался, Петров? – Ульяна брякнула ключами от кабинета, виновато улыбаясь, и быстро прошмыгнула внутрь, направляясь к шкафчику. – Выглядишь растерянным, что-то случилось?       – Нет, ничего. Просто настроение сегодня такое. – парень неловко улыбнулся, пытаясь выдавить искренность, но девушка лишь хмыкнула, усаживаясь рядом с мольбертом.       – Конкурс совсем скоро, уже решил, что будешь рисовать?       – А ты?       – Ну… – Ульяна задумчиво мазнула кистью по бумаге. – Да. Нарисую «Имплозию человека». С моим выбором красок это лучшее, что я могу нарисовать.       – А что это?       – Ой! Вычитала это в модной книжке. Имплозия – разрушение изнутри. Я на самом деле думаю, что каждый человек разрушает себя изнутри сам, так что попытаюсь передать это на картине.       – Разве не обстоятельства разрушают человека? – Антон склонил голову набок, осматривая заинтересованную девушку, увлеченно начавшую делать набросок.       – Глупости какие, Антон. У каждого из нас есть право выбора: бороться или смириться. Уж лучше признаться самому себе, что ты ничтожество, потому что сам сделал себя таким, а не перекладывать ответственность на что-то другое. – Ульяна вздохнула, ловя взгляд парня. – Надо уметь вовремя остановиться и принимать свои ошибки, а не вторить, что жизнь сделала тебя таким или такой, понимаешь?       – У тебя подростковый максимализм подключился? – Петров хмыкнул.       – Здравое мышление. Хорош болтать. Рисуй давай.       Антон недовольно скребнул грифелем по чистому листу, задумываясь о словах Ули. Его раздражало то, что девушка сказала правду, что, на самом деле, у неё правильное мышление, в отличии от его, инфантильного. Петров сжал карандаш в руке, погружаясь в недавние события. Перед глазами маячило лицо Ромы, его до боли уверенный и прямой взгляд, ультиматум, посиделки в библиотеке, улыбки, хлеб с сахаром. Тошнота, вызванная воспоминаниями, была в тягость, а раздражение, накрывавшее с каждой секундой всё сильнее, лишало какого-либо удовольствия. На чистом листе появлялись все новые и новые линии: шершавые и прямые, немного угловатые, вырисовывался чужой острый профиль, и уверенный взгляд, сухие, обветренные губы, а в них – сигарета. Глаза темные и непроглядные, будто болотная трясина, и немой вопрос, который Антон и сам не понимал.       Ульяна ушла, едва закончив. У неё ещё были дела с Толей, поэтому в кабинете Петров остался один на один с портретом Ромы, таящего в глазах не то ли придирку, не то ли похвалу.       Антон смотрел, но не мог понять, от чего злился и расстраивался сильнее. Он думал о словах Ульяны, желая оправдать себя, хотя девушка явно не хотела его задеть. Мысли постепенно добрались до Вовы: как бы он поступил, попав в такую ситуацию? Смог бы сохранить лицо и отчаянно кинуться спасать человека? Антон осаждал себя. Глупый вопрос. Вова бы ни за что не позволил кому-либо страдать, особенно, если кто-то пострадал по его вине.       Петров возжелал обвинить его лжецом и стереть назойливый образ из головы. Высоцкий не был праведником, ведь, как считал Антон, друг его бросил, выкинул из жизни, как назойливую игрушку, от чего сердце разжигала печаль.       Домой Петров вернулся без всяких сил. Вымотанный и изнеможенный он только и думал о разговоре с Ромой и о том, как правильно поступить. Хотелось уткнуться в колени мамы и рыдать, передавая ей всю свою печаль, но в пучине минувших дней Петров лишь один раз ненароком завел разговор о состоянии Карины, на что Борис лишь отмахнулся. Дома было тихо. Отец сидел на кухне с бутылкой алкоголя, Оли нигде не было видно, от чего Антон подсознательно заволновался.       – Я дома. – слова вышли несмелым хрипом из горла, а Борис, кинувший взгляд через плечо, плакал.       Петров встрепенулся и прислушался: еле уловимый плач Оли можно было услышать с первого этажа: сестра плакала рвано и бессвязно, будто пыталась себя утешить. Антон снял куртку, повесив её дрожащими руками, кинул шапку и шарф, направившись на кухню.       – Что случилось, пап? – голос непривычно сел и казался сиплым.       Отец семейства склонил голову, стараясь спрятать горькие слёзы, лившиеся из потускневших глаз. Его рука сжимала стакан, а редкая седина в волосах проступила сильнее.       – Сядь, сынок.       Голос Бориса был наполнен печалью и скорбью, от чего Антон предварительно разволновался, не понимая, что произошло. Парень подобрал табурет, умостившись на него, и посмотрел в глаза отцу, что не желал отвечать.       – Как дела в школе? – вопрос, казалось, обычный и будничный, застал Петрова младшего врасплох.       Парень нервно прикусил внутреннюю сторону щеки, стараясь справиться с нахлынувшим волнением и клокочущей тревогой.       – Н-нормально. – Антон запнулся, потирая руки о колени. – Почему Оля плачет?       Борис, казалось, совсем не хотел говорить, но отчего-то несвязный шепот слетал с его губ, переплетаясь с содроганием от плача и всхлипами.       – Пап, я не понимаю, что случилось?       – Мама… умерла.