another love

      Петров шмыгал носом, не в силах ответить, оправдаться, или же наоборот, очернить собственное имя; Рома, такой доверчивый и суровый, бдительный и в то же время рассеянный, осматривал его своим напряженным немигающим взглядом, казалось, взвешивая и обдумывая все варианты в голове, а, возможно, он просто смотрел прямо и слепо, ожидая ответ, каков бы тот ни был.       Дыхание застряло глубоко в горле, а ком, давивший прежде на связки, перекочевал в желудок, стягивая всю желчь и неприязнь, негодование и порок, которым тяжелело собственное сердце. Хотелось кинуться на Рому с кулаками, или наоборот, чтобы сам Пятифан размашистым кулаком разбил не зажившую переносицу. Желание причинить себе боль, стереть все воспоминания и переживания, наконец освободиться — было таким режущим и колючим, полным неизвестности и сомнений, таким же настырным, как и мысль о Вове или спасении Полины.       Рома неожиданно качнулся вперед, и Петров, так и давивший хриплые вздохи, вовсе заткнулся, со страхом оглядывая крепкую фигуру: сосед встал, разминая руки, его пальцы краснели, тонкие, красные полоски шрамов и порезов утопали за грубостью кожи; мерцал небольшой огонек, жаринка, охватившая сигарету, служила своеобразным фитилем, отображаясь в глубоких черных глазах тусклым светом, заставляя морщиться и иногда глупо моргать, стараясь смахнуть дым, попадавший в слизистую. Пятифан до сих пор молчал, не выдавливая ни единого звука; парень достаточно размеренно дышал, смотря на лес, темневший на окраине горизонта.       Антону было не по себе: так много вопросов, слов, объяснений, что в конце-концов оставались у него в голове, не находя выхода через рот. Петров будто забыл, как это — говорить, будто разучился, будто кто-то вырвал ему язык, заставив молчать, следуя примеру Пятифана и глупо пялясь на лес.       — Ты подумай, Петров. — голос звучал низко и тихо, так, будто Рома вовсе не хотел ничего говорить, будто хотел оставить это предложение только в голове. — Я, возможно, не святоша, и не городской рыцарь, но единственный, кто может тебе помочь. — самоуверенность сочилась из этих слов так, что Антон поверил; возможно, школьник просто не хотел оставаться один с таким грузом на душе, возжелал видеть и чувствовать хоть кого-то рядом, но в тот момент Петров встал, утерев слёзы одним лишь рукавом, и протянул дрожащую руку на встречу Пятифану.       Тот, с долей удивления, до сих пор зажимавший сигарету меж зубов, аж кашлянул, разворачиваясь к блондину лицом. Антон был ниже, был щуплым, был неудачником, был ненадежным, но в тот момент, когда Рома своей горячей ладонью сжал его ледяную, все сомнения в светлой голове испарились, а тусклые глаза на секунду засветились надеждой, будто все и впрямь станет хорошо, да так хорошо, как уверяет его сам Пятифан.       Сосед уверенно покачал головой, откидывая её набок, будто наблюдая за застывшими на подбородке слезами, после чего легко усмехнулся:       — Пошли, фраер, у тебя рука щас отвалится. — его задор в голосе был для Петрова в новинку: Рома казался странным и непоследовательным, вроде и простым, но в тот же момент сложным, будто его, как пирамиду, начертили древние египтяне.       Шли по тропе молча: Пятифан держал голову высоко и смотрел все время на линию горизонта, иногда размышляя и цыкая себе под нос; Антон тяжело смотрел под ноги, на то, как они утопают в снегу, как мокнет штанина, чувствуя, как зябкий морозный ветер режет бледную кожу на щеках. Петров почти не обращал внимания на явные размышления в слух от соседа, и старался переварить день в голове, разложить все по полочкам, связать то, что с ним происходило и лес, на который было страшно оглядываться.       — Если ты хочешь спросить — спрашивай. — явно замечая потерянное состояние блондина, уверил Рома: от его слов не стало проще и легче, не стало понятнее, но почему-то это заставило немного приподнять глаза и взглянуть в чужие: уставшие и немного мутные, будто спал сосед реже, чем учился.       — Про лес? — зачем-то уточнил Антон, от чего Пятифан дернул бровью, будто не совсем точно понял суть вопроса.       — Ну, не про физику. — заерничал сосед, после чего раздраженно вздохнул, с осторожностью.       — Мне интересно, что могло стать с Полиной.       — Не знаю. — Рома удивленно хмыкнул, будто не уловил смысл, но потом, колеблясь, все-таки добавил: — Если бы знал, то не предлагал бы объединить усилия.       — Почему я? — вдруг выпалил Петров, то ли вцепившись за последние слова, то ли не до конца поняв, что означало это Ромкино «объединить усилия».       — Следующий вопрос. — Пятифан прикрыл глаза, и очень, очень раздраженно полоснул Антона взглядом.       Петров почувствовал себя уязвимым и до боли беспомощным; безучастность, струившаяся из всех слов соседа обижала, неприятно укалывая сердце с каждой новой фразой.       — Ты… ты видел кого-то из леса? — вопрос был неуверенным и тихим, Антон явно боялся его задавать, не желая видеть презренную реакцию, но почему-то замолчать не смог.       Рома почесал затылок, неуверенно о чем-то думая, после чего указал пальцем на фонарный столб, скосившийся в сторону ветхих деревьев.       — Вон там впервые увидел. — парень вздохнул, легко доставая новую сигарету и подкуривая. — Это была Лиса, она звала меня прогуляться. Мож че и было, но уже дословно ничего не помню, только то, что тогда был мелким, и она такая же, чуть меньше меня. А потом долго не видел, никого. И когда нашел ребенка Смирновых никого не видел. Только в ночь перед тем, как вы поселились, видел Козла на окраине.       — И что это все значит?       — Ничего, Петров, ничего. Они просто хотят тебя сожрать. Нравишься ты им, значит. — умозаключение Ромы приводило в ужас и отчаяние, особенно, от того, что Антон и так мог это все понять, сложив дважды два, а вот найти выход — оказалось сложнее. — Много кто пропадал. Малая Рытиковых была единственной, с кем я хоть как-то пересекался. Раньше их родители держали местный колхоз, а потом оба повесились после пропажи Васьки. Рытиков пытался тож себя… ну… короче, пытался он коньки двинуть, да никак не получалось. Потом начал ходить в лес, говорил, что его сестра стала Совой, и ему надо привести ей много друзей, чтобы малая не скучала типо и он освободился бы таким образом. Ну, я в эту туфту не поверил, сначала ребята с ним ходили, потом пропадали некоторые, а потом я ему присел на хвост. И он в конец ополоумел. Короче, звери эти сожрали его малую, но его держат, чтобы приводил им кого-то. Ты им, как видишь, не сгодился.       — Но почему?       — Говорят, жрут они детей только, а всех остальных либо к себе забирают, либо заставляют их быть проводниками. Тебе ж Тихон поведал о грезах.       — Да, он говорил. — вспомнил Антон, задумчиво подняв взгляд в небо. — Но почему тогда я спас Олю?       — По чем мне знать, Петров. — снова устало вздохнул Рома, выкинув окурок в сторону. — Рытиков мож просто не успел твою малявку им передать, вот только не сложу зачем ему Полина. Меня-то он не возьмет в заложники.       — Почему? — снова глупо спросил блондин, уставившись на соседа чистыми, полными заинтересованностью глазами, выжидая логически выстроенную цепочку со всеми ответами.       — Потому что не боюсь я. — ответ ошеломил, и заставил приуныть, даже другие вопросы уже смешались с размышлениями о таком неочевидном и неоднозначном выводе. — Сложно, че тут сказать. Я мож и отбитый, но в этом моя заслуга, когда появляются проблемы. И ещё я всегда носил амулет, который Полинка ещё в детстве мне вручила. Раньше они были у всех в деревни, но, как ты уже слышал, после того, как одного из потомков Морозовых самосудили, все отказались от оберега. — Рома замялся, прежде чем продолжить выливать на Петрова новую волну информации. — Экспедитор этот, ну, типо, очень умный пацан, о котором тебе талдычил Тихон, говорил, что звери приходят к тем, кто уже не хочет жить в настоящем мире и забирают их души. Так было с Рытиковым, и ещё с некоторыми. А детей они едят, потому что их просто обмануть, ну и…       — Не хотят жить? — Антон переспросил, уточнил, попытался выловить суть хоть одного сказанного слова, и выстроить это в теорию или догадку, но почему-то все вытекало из чувств и желаний, а не железобетонных фактов и аргументов.       — Да, Петров, у тебя с первого дня была такая мина, будто ты сдохнуть хочешь. У тебя всегда лицо пацана, который вот-вот и укатит либо в психушку, либо же из неё, но уже вперед ногами. При чем с радостью. — Пятифан хмыкнул, зло замечая свою ядовитую шутку, а вот Антон нахмурился, отводя взгляд в сторону. — Ну, и Ваня говорил, что видеть козла — к смерти, потому что он чувствует прибытие тех, кому нужна помощь леса. Твоя ж мать тут жила, мож че расскажет тебе? — сосед выгнул бровь, и Петров тут же закусил губу, желая ему вмазать, то ли от того, что был уверен, что Рома знал о его матери, то ли от того, что не выдерживал так много яда в свою сторону.       — Не расскажет.       — Ясно. — отрезал сосед по-свойски, заворачивая за угол, прежде чем продолжить: — Если сказать проще, то мож Рытиков хочет тебя, как посредника, а может, твою сестру.       — Но Полина…       Рома махнул рукой, как-то совершенно спокойно и остраненно, почти что обыденно; будто он был в чем-то уверен настолько, на сколько мог.       — У меня котелок варит, ес че. Ну, и по нехитрым догадкам, можно предположить, что он взял её в заложники, чтобы ты не отвертелся, а в противном случае — чтобы сломался после ненависти ото всех и пришел сам. — Рома покрутил пальцем у виска несколько раз, после чего зажмурил глаза, и устало потер переносицу.       Его слова звучали уверенно, и сам Пятифан выглядел так, будто объяснял начальную математику первокласснику в лице Петрова, и почему-то, не зная точной причины, Антон ему верил; точнее, он хотел, чтобы все было именно так: он бы пришел в лес, сдался, умер бы! Но Полину бы не оставил вновь.       Голова раскалывалась, болезненно тянуло шею, скрипела сухая кожа щек, а слизистую стянуло, как после долгого бега. Рома остановился, не поворачиваясь, за его плечом виднелся двухэтажный шаткий домик, из дымохода которого тучей валил дым; сосед заправил сигарету за ухо, и своими действиями заставил Антона, плетущегося позади, окаменеть и наблюдать. — Слышь. — Пятифан вздохнул, серьезно прокашлявшись. — Просто живи. Возжелай жить и все станет проще, Петров. — Рома поспешно ретировался, скрипя тяжелыми спортивными ботинками по снегу, а Антон за ним наблюдал, ошарашенный и совсем потерянный, будто дворовой щенок, ожидавший хозяина.       Он ничего не понял, и не сумел бы, но слова, не казавшиеся ему чем-то нежным или милым, показались ни чем иным, как поддержкой: сладкой и душащей; сладкой, потому что грели душу, и одновременно душили нереальностью.       Ночью не спалось: ветер завывал в трубах, насвистывая дьявольскую мелодию, половицы скрипели, стоило школьнику повертеться в кровати, а деревянное окно то и дело трещало от дуновения ветра. В душе вздымалась вьюга: жуткая и страшная, такая дотошная и простая, как слова Ромы, и такая невыносимая, как его характер. Поддержка ли? Вопрос возник сам собой, а после рассыпался в прах, сметаясь встречными мыслями о том, как же это было бессмысленно, как же глупо было принимать чужую помощь, не пытаясь даже объяснить, что произошло, не предприняв меры, чтобы очернить самого себя и показать таким, каким есть, показать причину того, почему именно он не хотел жить.       Вязкое чувство стыда пробралось под кожу, а за ним и распаляющийся из ниоткуда гнев на самого себя. Жизнь была всецело неинтересной, несправедливой и гнусной: все желания приходилось подавлять, самые сокровенные мечты запихивать в рамки недозволенного, а те редкие радости, что Антон изредка позволял себе, очертить «самым лучшим воспоминанием», потерянным на подкорке сознания; школьник не видел лучезарную улыбку сестры, мамы, отца, он даже не мог поговорить с Вовой, снова быть с кем-то чуточку искреннее, чем был всегда. Петров не мог позволить себе улыбаться глупому фингалу под чужим глазом, или неожиданному приливу объятий; он ограничивал себя в общении с сестрой, так как был для неё опасен, все разговоры с мамой и отцом остались в прошлом, и даже увлечение, которым он раньше спасал себя, давал себе передышку — казалось чем-то похожим на мазохизм, приносящий только боль и разочарование.       Транквилизаторы все чаще оказывались в его желудке, а фингалы и рваные раны украшали не чужое лицо, а собственное; и даже веселые воспоминания о Вове отдавали чем-то горьким и болезненным, стоило только подумать о тех снах и о том, как сильно Антон всего этого желал. Он был мерзок самому себе.       В их старой квартире в Москве пахло блинчиками и едкой корицей, которую Карина иногда добавляла в ватрушки для вкуса; воздух был спертым и душным, Оля, недавно научившаяся читать, рассказывала маме об интересной детской книге, пока та смеялась, переворачивая очередной подрумянивавшийся блин. Антон всегда сидел по другую сторону стола, опираясь спиной о стену, наблюдая за счастливой семьей с нежностью и бережностью. Казалось, его мама была самой счастливой женщиной в мире: она всегда приглаживала волосы Оли, сплетая их в одну или две косички для похода в садик, а Петрова младшего поучала вести себя прилично с одноклассниками; Карина всегда имела особую черту характера — бойкость, в её глазах озорно вспыхивал огонек стоило Антону предложить вместе поиграть в приставку или глянуть зарубежный фильм. Женщина обожала Вову, всегда приглашала его на чай, заваливая вопросами о невестах и уроках в консерватории. Временами, зимой, мама включала радио и тихо пела, раскачиваясь на месте, умиротворенно прикрывая глаза.       А потом, со временем, угасла. Впервые отец разочаровал её изменой, сказал, что хотел новую жизнь, хотел почувствовать любовь, на что Карина ничего не ответила. Антон всегда закрывал Оле уши, чтобы та ничего не слышала, но сестра постоянно плакала, укутываясь в одеяло посильнее, стоило кому-то из взрослых в соседней комнате повысить голос. Мама начала часто плакать, больше не заплетая косички Оле и не играя в приставку: пропал интерес и к Вове, все погрузилось в рутину, семейную, такую, какой могла быть, когда развод был позором. После покупки очередной торговой лавки, и того, как отца подставили в первый раз, Карина и вовсе поникла. Не было больше смеха на кухне, не было теплой улыбки, больше её понимающие, материнские руки не касались блондинистых коротких волос, перебирая их перед сном. Мама не заходила в комнату поцеловать и пожелать спокойной ночи, не обсуждала школу и знакомых сына; в редкие моменты, когда Антон, уставший, загруженный и нервный, ложился к ней на колени в ожидании ласки, Карина не смела поднять руку, переплести свои нежные пальцы с его, холодными и бесчувственными.       Её неугомонный интерес к соседским подругам сменился ежедневным посещением врача, в особенности, когда умерла бабушка. Карие глаза Карины потускнели, а улыбка выглядела фальшивой и уставшей; ссоры все чаще происходили в их двухкомнатной квартире, а блины получались не сладкими, а горькими, такими, какими были пролитые мамой слёзы. Она больше не хотела радовать себя, и радовать других, ей было не интересно, куда уезжал отец семейства и почему пропадал несколько ночей подряд. Карина считала день за днём, лениво вычеркивая дату из календаря, иногда улыбалась на дни рождения детей, после чего долго плакала, заставляя себя принимать таблетки.       Впервые, как помнил Антон, мама приехала от врача совершенно спокойная и разморенная: бойкость в её глазах поутихла, а на смену ей пришла всемирная усталость; было жарко и Петров младший не предал этому должного значения: мол, вымоталась пока ездила, но с того момента глаза Карины каждый день были стеклянными, пустыми, обнадеживающе спокойными.       Больше мамы не было.       Петров тряхнул головой, смахивая остатки мыслей, стараясь освободиться от уныния. Грезы о старой жизни, теплой и наивной, детской, заполнили мозг, перегружая. Не было желания вставать, даже говорить с кем-либо, хотелось отмотать пленку назад, поддержать маму, схватить её за хрупкие плечи, прижать к себе, уверить, что все будет хорошо даже без него, отца.       Внизу клацнул дверной замок, и тяжелые, раздавившие тишину шаги, пробрались в гостиную, где послышался усталый вздох и всхлип. Антон приподнял голову с подушки, глупо уставившись в темноту, прислушиваясь, как Борис шаркает тапочками по полу, медленно поднимаясь по лестнице, скрипя половицами. Отец остановился возле двери, обеспокоенно шмыгнул, после чего толкнул за ручку, аккуратно всматриваясь в кромешную тьму. — Спишь? — Борис спрашивал тихо, почти незаметно, его хриплый голос был полон отчаяния и грусти, было ощущение, что вот-вот и он заплачет.       Школьник молчал. Не потому, что не слышал, и не потому, что злился. Он устал от разговоров, устал от того, как безнадежно и потерянно выглядел его отец, и как жалко, когда плакал, не чувствуя вины. Антон его презирал точно так же, как и самого себя; от этого ощущения в горле застревал ком, а все слова так и оставались невысказанными, потому что не время и не место. Антон много раз представлял, как выскажет все отцу, как сорвется в крике, как защитит мать, Олю, их хрупкую, распадавшуюся на части, семью. Парень помнил, как Борис учил его кататься на велосипеде, как рассказывал о том выпускном, на котором познакомился с самой красивой девчонкой техникума — Кариной, как они впервые взялись за руки, как он провожал её домой, как любил.       Антон клялся себе, что если полюбит, то навсегда, если полюбит, то никогда не причинит боли и не заставит страдать, не позволит угаснуть и съедать себя по кусочкам; он соберет, выстроит мир таким, каким хочет его возлюбленный, возведет стены вокруг и не позволит никому вмешиваться, но за прошедшие годы понимал, как эта клятва, данная себе, глупа и нецелесообразна.       Он не мог любить в обществе, в котором не выбирал родиться, не мог обещать маме, что будет хорошим парнем и джентельменом, и уж тем более не мог врать отцу о том, какую красивую невесту приведет домой, потому что, скорее всего, он никого и никогда не приведет. Не будет свадьбы с толпой родственников, детей; будет лишь его разрушенные детские мечты и запертый наглухо юношеский максимализм. Возможно, когда-то ему достанется красавица-жена, хозяйка, умная и амбициозная, но он не сможет влюбиться, не сможет подарить ей счастье. Он будет давить, она гаснуть, он будет возводить стены вокруг себя, а она съедать себя по кусочкам.       Вова же был правильным, нормальным: вокруг него толпами вились девчонки — все были красивыми, но Высоцкий не спешил выбирать, не спешил строить с кем-то счастье и влюбляться; возможно, он уже был влюблен, и Антон не знал, а, возможно, карьера и собственные амбиции были важнее продолжения рода. Петров это уважал; такую черту Вовки он обожал — больше всего ему нравилось, конечно, то, что друг остается один, и проводит с ним много времени, иногда он с завистью смотрел на тех девчонок, которые могли словить с юным революционером общую волну и использовать легкий флирт, но тушил огонь противоречий пылкий взгляд Высоцкого: нежный и до боли родной.       Антон застонал в подушку от размышлений, терзавших разморенную голову. Спать не получалось: поток непрекращающихся воспоминаний был теплым, и из-за этого сон как рукой сняло. На смену пришла капля удовольствия, таявшая в душе с каждыми фрагментами прожитого.       Ближе к времени подъему Петров-таки погрузился в недолгую дрему, из которой вынырнул, чувствуя панику, что проспал занятия. В зеркале, висевшим над раковиной в ванной комнате, на него смотрел уставший, запухший, еле державшийся на ногах бледный парень, сравнявший свою жизнь с останками прошлого.       Сборы в школу прошли незаметно и быстро: Антон думал о том, как мог бы увидеть Вову, наладить отношения с сестрой и наконец увидеть маму. Предвкушение встречи с Ромой жаром отдавалось в груди: было страшно и нестерпимо интересно, что же случится с его судьбой. Ждать пришлось недолго: переступив порог, блондин услышал знакомый грубый голос:       — Петров. — Рома помахал рукой, закидывая рюкзак повыше на плечо, подзывая к себе Антона. Тот поспешно подошел, выравниваюсь с шагом соседа, и неловко заглянул тому в глаза. — Чего такой, будто не спал всю ночь?       — Да устал немного. — на такой ответ Пятифан невнятно что-то промычал, после чего продолжил.       — Сегодня можем заглянуть к охраннику нашего «Спратака» — это поле недалеко от леса, мож он че видел или знает, у меня с ним неплохие терки. — сосед улыбнулся краем глаз, обнажая клыки; увидев, что реакции не последовало, Пятифан решил задавать обычные вопросы, на которые, возможно, и так знал ответ. — Ты кстати на художку ходишь? — Антон растерянно мотнул головой в знак согласия. — И Толик туда ходит, классный пацан, мы с ним как-то на руках боролись, а когда он не смог победить предложил сражение на карандашах. Надо было нарморт этот ваш нарисовать.       — Натюрморт? — переспросил Петров, многозначительно поднимая бровь.       — Да-да. Ну а я рисовал Полинку, а на эти яблоки даже внимания не обратил. Он с меня смеялся, как с лоха. Как там Уля?       Взаимодействия с Ромой были непривычными, от чего ощущались странно и неестественно, даже его разговор ни о чем, вопросы, обычные и будничные, звучали так, будто сосед пытался подловить, а возможно и затеять очередную драку. Антон старался держаться подальше, но лесная тропа, вытоптанная местными жителями, была узкой и неповоротливой; в чаще деревьев Петров пытался высмотреть хоть что-то похожее на свои ночные видения и найти ответ хоть на одну загадку, но все было без толку. Рома, кажется, чувствовал дискомфорт, то ли от странного паренька, идущего рядом, то ли от того, что вообще предложил сотрудничать именно Антону.        — Че будем делать-то?        — Тихон говорил, что его бывшая жена может нам что-то рассказать, вот только…       — Зинаида Михайловна что-ль? — удивленно воскликнул сосед, одаривая блондина ошарашенным взглядом.       — Да, она. — Петров заробел от пристальных, изучающих глаз и тут же отвернулся, не желая поддерживать зрительный контакт.       — Ну базару ноль, я спрошу. Думаю, она поведется, если скажу о Полине.       — Нам надо… узнать, что поможет их остановить. — неуверенно выдал Петров, чувствуя, как кончики пальцев покалывает ветер. — Кроме амулета. И как попасть в их мир, чтобы забрать Полину.       Рома рассудительно покачал головой, закуривая, после чего уставился в чащу, немного сбавляя темп. Антон, уловив, как параллельный хруст снега прекратился, встал, поворачиваясь к соседу лицом. Смуглые пальцы показывали вдаль, от чего блондин вздрогнул, чуть погодя проследив взглядом в том направлении.       — Если туда пойти, можно попасть. Я нашел ребенка Смирновых, идя в том направлении, осечка с топора на дереве ещё осталась. — Рома прищурился, после чего приблизился к Петрову, пытаясь понять, видно ли с его места что-то.       — Ты видел гараж? — Антон, нарушая тишину, качнулся на месте, пытаясь натянуть глупую шапку по уши, чтобы не простыть.       — Видел. — удрученно и коротко ответил сосед, обгоняя и продолжая идти по тропе. — Возле него я и нашел брата Катьки.       — И больше никого?       — Никого. — уверенно заявил парень, почесывая холодный затылок. — Лан, Петров, тут расходимся, а после уроков я найду Зинку, перетру, и увидимся здесь, усек?       Антон закивал, сбавляя темп, упираясь взглядом в широкую, чуть дрожащую от холода, спину; Рома шел уверенно, держа руки в карманах, походка была расслабленной и быстрой, он не смотрел под ноги, лишь вперед, где уже виднелось очертание другой половины поселка. Пятифан шаркал спортивными ботинками, стараясь как можно быстрее вынырнуть из пущи леса, оставляя напарника где-то далеко позади.       В школе они даже не смотрели друг на друга, каждый шел своей дорогой на уроки, в кабинеты заходили порознь; Антон буравил взглядом широкую спину в спортивках, не желая отворачиваться. Вопросы непоследовательно и непрошено лезли в голову: мол, для чего это все Роме, если он знает, как зайти в лес и как оттуда выйти, зачем предлагать сотрудничество, если и недели не прошло с послденей их драки, зачем толкать мотивационные речи, наставлять на светлый путь, если толку нету.       Петрова прошибло осознание: а вдруг, Пятифан все знает, вдруг, тучный сосед не такой уж болван и смог догадаться, что к чему, вдруг он уже знал, где Полина, но ему просто не хватало приманки, человека, который отвлечет все внимание зверей, и кого они с нетерпением и жадностью проглотят. Холодок неприятно прошелся по позвоночнику и Антон выпрямился, стараясь не дрожать. Он не был из робкого десятка, мог колко ответить или заткнуть кому-то рот, но что делать, если вся эта Ромкина игра в спасителя и помощника ни что иное, как ловушка? Здесь было не до слов и интеллекта, в битве с лесными чудовищами понадобился тот, кто возьмет удар на себя и, в случае чего, не сможет противостоять.       Понимание просочилось под кожу подобно рою змей: теперь Петров не был уверен в этой напускной простоте соседа, в этих разговорах ни о чем, и не понятно откуда взявшейся поддержке. Возможно, нервная система, давно перегруженная и не отдохнувшая, давала сбой, ища подвох там, где его не было, но тревожность не отпускала, а яростный рев сердца отзывался в ушах. Было страшно.       — Эй, Петров, будешь? — черные глаза уставились в голубые, напуганные и чуть прослезившиеся; Ромка держал в руке обычную конфету, протягивая, хмуря брови и не понимая, что за реакция воцарилась на чужом, бледном лице.       Антон расстерянно моргнул, закусил нижнюю губу, протирая глаза, а после согласно кивнул, вытянув из пересохшего горла тусклое «спасибо»; Пятифан же хмыкнул, наспех и дежурно улыбнувшись, после чего отвернулся, продолжая травить басни с Игорем.       Трель звонка заставила всех подняться и с шумом собирать рюкзаки на следующий урок: физкультура казалась адом на земле, особенно, сдача нормативов, о которой щебетали одноклассники с самого утра. Неудобные кроссовки, нацепленные на ноги, напоминали твердую кору деревьев, а просторный спортивный костюм, висевший на теле, был сродни балахону. В раздевалке до сих пор воняло потом и легким мужским одеколоном, в углу витал запах табака, а на полу валялись окурки, небрежно раскиданные старшеклассниками.       — Пидорюга, ты че, на диете? — смрад исходивший из рта Бабурина разлетелся по воздуху, и Антона скрутило пополам от вони; кишечник, не употребивший в пищу ничего, кроме подаренной конфеты, сопротивлялся с желанием спустить все содержимое через рот. Одноклассник сально улыбнулся, обнажая ряд пожелтевших зубов, после чего подошел поближе, оттесняя к стене ветхого Петрова. — Ты че глухой? — он тычком в грудь заставил блондина выпрямиться и упереться в продрогшую плитку, от чего лопатки болезненно заныли, а мурашки расползлись по шее вниз от соприкосновения голой кожи со стеной. — Ромычу теперь зад лижешь, иль че?       Гнев внутри разрастался подобно плесени, осаждая, тяготя, но Антон стоял, упорно всматриваясь в светло-карие глаза одноклассника с толикой ненависти и презрения. Руки зачесались сами собой, как при предыдущей драке в маленькой комнатушке туалета; из груди рвалась непонятная и горькая уверенность, оставляющая позади пустоту, будто только злость могла распалить эмоции школьника, и расшевелить безучастного блондина. Внутри все сжалось при воспоминании той агонии, того разъедающего разум чувства мести, того животного, первобытного желания быть сильнейшим и показать своё место в эдакой пищевой цепочке.       — А тебе че, сильно интересно? — голос казался немного грубее обычного, даже его тембр ниже, чуть прерывистее и глубже, но Петров этого не замечал, разгневанно глядя на одноклассника.       Бабурин же смолчал пару секунд, поиграв губами в разные стороны, после чего нахмурил брови, приближаясь достаточно близко, чтобы его сальная отдышка отпечатывалась на бледной коже сродни ожогу; было ощущение будто вонь, исходившая от одноклассника, просачивалась глубоко в ткани, оставляла след, и не собиралась покидать.       — Конечно, куколка, а ты свой зад на пробу моим парням дать не хочешь? — Семён с упоением хрюкнул, а на лице отобразилась наглая усмешка, оголившая ряд пожелтевших зубов. — Или ты только Ромычу даешь?       Парни сзади расхохотались, и Антон подметил, что видел их уже в классе, но вспомнить их имена или фамилии не мог; они были чуть выше, и увесистее Петрова килограмм на десять каждый, взгляд их был надменным и нечитаемым, будто они столкнулись с чем-то очень мерзким и смешным, а не с обычным одноклассником. И Антон презирал их в ответ: его голубые, чуть посеревшие глаза, выжигали на каждом хулигане дыры, он хотел испепелить их одним лишь своим взором, хотел взорваться, раздаваясь неистовым ором и искупаться в их страхе, но не мог.       — А твои тебя не лижут, и от того грязный как свинья ходишь? Тебе бы хоть кто рот разок почистил. — Антон ядовито взглянул на одноклассника, не уступая в перепалке.       Громадная рука схватила за воротник спортивной кофты, от чего Петров поежился, чувствуя, как презрение потоком хлещет по сосудам, перетекая в более явный гнев. Семен держал его одной рукой, плотно прижимая к холодной плитке позади, от чего бледные лопатки постоянно дрожали, пытаясь отодвинуться от холода. Одноклассник смотрел злобно, с намерением изувечить и причинить боль, а дружки сзади довольно потирали кулаки, ожидая своей очереди поиздеваться.       — Ты, пидорюга, к Таньке моей пристал, хотя я и говорил отлипнуть, понимаешь? Че, тебе чужое медом помазано?       — Да из-за твоей вони ни одна девчонка на тебя не посмотрит, не то, что Таня. Ты, Бабурин, сперва посмотри на себя, а потом ищи причину, почему Таня ещё не твоя. От тебя блевать тянет, урод. — Антон со злостью схватил пухлую руку одноклассника в попытках отодвинуть от себя, но тот лишь с упором нажал на горло, притискивая кадык.       — Слышь, ты нарываешься, педик? — Семен размашисто ударил в живот, выбивая из легких остатки воздуха, заставляя Петрова болезненно скорчиться, но не упасть.       Дверь в раздевалку с грохотом открылась, а на пороге стоял Ромка с Бяшей, весело обсуждая что-то свое; парни перевели озадаченный взгляд на образовавшуюся стычку, угрюмо замолчав и пройдя внутрь. Сосед вяло, почти нехотя, с некой брезгливостью, пнул Бабурина в плечо, оттискивая от себя его дружков.       — Че тебе не сидится на жопе ровно, а, свин? — Пятифан толкнул увереннее, но в его действиях Антон не видел и капли желания, будто он помогал вынуждено, будто совсем и не хотел останавливать не состоявшуюся драку. — Я те сто раз говорил, Петрова не трогать. Че тебе непонятного? Иль русского не знаешь, только свинский?       — А я че, должен тебе подчиняться? — Семен нагло облизнулся, выпятив грудь, пока его дружки разгневанно смотрели на Пятифана и Игоря, додумывая, кто первый решится атаковать.       — Че ты к нему прицепился тогда? Понравился тебе что ль? — на губах соседа заиграла насмешка, а руки расслабленно опустились, находя карманы ветровки. — Танька твоей не будет, она Самойлова отшила, тебе-то куда. — Рома по-свойски улыбнулся, кинув на лавку спортивную сумку, после чего снова приблизился к однокласснику, загоняя в угол.       — Потому что пацаны держат слово, а ты, Ромыч, распиздяй. Сам говорил, что Петрова ни к кому подпускать нельзя, а теперь мало того, что Полина пропала, так он и с моей Танюшей ходит беседует.       — Так попробуй ты с Таней поговорить, а не с Петровым. Или тебя обидело, что он ей понравился? — Пятифан тычком в грудь отстранил Бабурина к стене, заставляя того пыхтеть от злости, но ответить на вопрос Семен так и не смог, грубо отпихнув соседа и удалившись с характерным грохотом дверей.       Петров стоял, как вкопанный, стушевавшись под бдительным взглядом бурята, не желая ни поднимать глаза на встречу, ни говорить. Даже благодарить не хотелось: парень чувствовал, как сила Ромки дает ему какую никакую власть и контроль над хлипким и не совсем бойким Антоном. Теперь школьник чувствовал себя подчиненным и слабым, будто одно слово Пятифана служило приказом и не поддавалось никакому обжалованию, будто это его «спасение» было наигранным, и имело одну единственную цель — выгода. Почему-то даже фантик от конфеты, выглядывавший из рюкзака, теперь казался подачкой и каким-то «прикормом» для добычи, а не дружеским жестом.       Петров смахнул мысли одним тряском головы и устремил взгляд на переодевающегося Ромку: тот оживленно болтал с другом, не придавая значения не состоявшейся стычке, его широкая спина, укрытая редкими синяками и шрамами казалась полем боя, а крепкие руки и плечи больше давили, нежели защищали. Бритый затылок лениво склонялся то в один бок, то в другой, пока черная футболка не скрыла все увиденное ранее. Антон почувствовал тревогу: слабую и почти незаметную, будто навязывал её себе сам, будто все, чем он пытался забить голову, было немыслимым и глупым, не имеющим реального начала.       Школьник наспех застегнул рюкзак, и провел рукой по животу, медленно перемещая к шее, не ощущая физической боли. Не было жаркого покалывания или неприятного нытья в мышцах, он совсем ничего не ощущал, и от этого становилось тошно.       Физкультура прошла одним махом: старый, скрюченный учитель на замене не особо смотрел, как сдаются нормативы, и правильно ли парни подтягиваются, от чего на душе полегчало; воздух в зале похолодел, а вместе с ним и пол, на котором Антон отлеживал весь урок. Пятифан недовольно скользнул по нему взглядом, зайдя в небольшое помещение, похожее на каморку, и пнул носком от кроссовка, отвлекая от тучных мыслей. Рома не выглядел озлобленным, обеспокоенным или веселым — ему было все равно, и так это Петрова задевало, так ранило его равнодушие, что даже говорить не хотелось.       — Пойдем пресс сдавать. Шевели булками. — сосед недовольно цыкнул, увидев как дрогнули плечи собеседника, и развернулся, уходя в просторный зал.       Антон решил сдать первым: улегся на мат, криво поставленный «новым» учителем, вздернул колени к верху, и снял очки, положив их рядом с собой; неприятная резина отдавала запахом пыли и адским холодом, знобившим спину, но парень старался сдерживаться и не дрожать. Ромка уселся на ноги, плотно хватая за голени, хотя мог этого и не делать, его веса хватило, чтобы придавить к месту; черные глаза уставились на бледное лицо, изучая. Петров поежился: бесстрастное и равнодушное лицо соседа можно было разглядеть и без очков, от чего на душе потяжелело, а руки, сцепившиеся за затылком, машинально согнулись, прикрывая локтями лицо.       — Начинаем! — громкий свист разрезал тишину, и тела школьников начали подниматься.       — Давай, Петров, жми газ. — парень издевательски ухмыльнулся и хлопнул по голени, от чего Антон недовольно дернулся, пнув его носком.       В глазах темнело с каждым подъемом, а шум крови в ушах набатом бил по голове, разрывая. Дыхание стало настолько прерывистым, что было невозможно остановиться и сконцентрироваться, а грудь рвало от жарких ощущений воздуха. Вместо силуэта Ромки показалось давно знакомое лицо: Вова сидел обычно улыбаясь и подбадривая, будто говоря, но с закрытым ртом, будто Петров себе только представлял это, а на деле же, друг молча и тепло улыбался, мягко придерживая на месте. Антон дернул головой в сторону пару раз, а когда вернулся в прежнее состояние, то на него недоумевающе смотрел сосед, придерживая за плечо.       — Ты че, коньки тут собрался откинуть? Хвать. Свисток же был. Закончили. — Рома оглянулся по сторонам на то, как одноклассники недоверчиво и с каплей брезгливости зыркали, уводя головы в сторону.       Воздух комком застрял в горле, а в груди рвались последние зачатки здравого рассудка, мечась внутри сродни птице в клетке: хотелось убежать, быстро скрыться, возможно, даже провалиться под землю, и никогда больше никого не видеть; было рвение вырвать сердце, звонко и со страхом бьющееся о слабые, покалеченные ребра, и отключить перегретый мозг, терзаемым смутными сомнениями.       Антон подскочил, желая отдышаться и, наконец, выровнялся, уходя из спортзала; учитель на замене, заметив наглого школьника, окликнул его за спиной, но парень не остановился, хлопнув дверью на выходе.       В туалете было тесно, но только этот кусочек пространства мог защитить Петрова от шквала вопрос и неприятных взглядов; внутри него бурлила ярость, коей он, скорее, в жизни не испытывал. Его злили все: хотелось врезать хулиганам, подначивавшим его с самого прихода в эту захолустную школу, стереть из жизни преподавателей, считавшими себя «взрослыми», Полину и Таню, Рытикова, даже Вову, что так печалил его сердце. Парень возжелал, чтобы всем, кто так или иначе его принижал или пытался над ним потешиться, доставалось бы по заслугам; возможно, в роли вершителя правосудия он видел самого себя, представлял страх на лице обидчиков, предвкушал их мольбы о пощаде, их сладкие, приторные крики и ненавистные проклятия, брошенные в его сторону. Антон хотел отомстить миру за то, что стал таким, за то, что сделали его таким неправильным, за то, что не смог познать любви, уверенности, гордости; в его душе таяло уныние и алчность, сменяясь гневом.       — Петров? — грубый голос эхом пролетел по помещению, от чего блондин дернулся, стараясь не потерять равновесие в душной кабинке.       По спине ходуном поползли мурашки то ли от холода, то ли от ужаса собственных мыслей. Антон и сам не знал, почему так сильно боится Рому, почему его голос — столь громкий и басистый перекручивает внутренности, заставляя страх спазмами растекаться по телу. И от этого незнание становилось тяжелее: Бабурина он презирал, в душе вспыхивал огонь ярости, стоило Петрову вспомнить унижения; возможно, все дело в том, что Семёну он мог дать отпор, а Пятифану — нет? Антон потерялся, выпал из реальности, а руки тряслись так сильно, что колотили по бетонной стене сродни колоколам в гнетущей тишине.       — Петров, выходи давай. Че как девка мнешься. — недовольный вздох послышался со стороны, а после и чирканье спички, брошенной в соседний унитаз. — Я не бить пришёл. — добавил Рома, возможно, желая успокоить и задобрить, но это не сработало.       Антон продолжал молчать по нескольким причинам: и первой, самой разумной, была та, как сильно ему не хотелось выглядеть настолько алчным, сломленным и разбитым в глазах соседа. Не то, что бы Ромка ни разу не видел его таким, просто Петров не считал себя последним слабаком, и не хотел, чтобы о нем так думали. А второй, следовательно, был страх перед Пятифаном; возможно, он и не был настроен враждебно , но его характер сравнимый с минным полем, крылся загадками и непонятными, а иногда и беспричинными, вспышками ярости — как казалось школьнику.       — Ладно, поболтаем со стеной. — Рома, казалось, вздохнул более небрежно, чем волнительно, от чего на душе потяжелело. — Я тебя, Петров, не знаю, но если ты собираешься только и делать, что бегать от проблем, то мы так и останемся незнакомыми. Ну, и Полинку я хочу вытянуть из этого всего не с абы кем, а с тобой. Короче, уже можно было сложить дважды два и понять, что я с тобой хочу подружиться, тупень. — Пятифан говорил по делу, лаконично, не раскидываясь красочными объяснениями и не нахваливая Петрова, от чего последнего накрыли сомнения.       Вся затея с дружбой ему в общем и не нравилась: Антон не понимал зачем, и к чему его приведет общение с Ромкой; к примеру, дрова колоть он не умел, и не курил, спортом занимался редко, баню растопить — не его, да и вообще, весь этот тяжёлый физический труд лишенный интеллектуального — ему не нравился, чего не скажешь о Пятифане. Сосед выглядел как олицетворение того, кто живет в селе и занимается хозяйством, того, кто посадит дерево, вырастит сына, а потом обязательно сопьется. От этой мысли почему-то Петрову стало весело, а после, упиваясь собственным злорадством, он даже хмыкнул, стряхивая головой.       Их общение не было продуктивным и полезным, и, возможно, Антону и не стоило так размышлять, ведь не все в жизни скатывается к корысти и выгоде, но почему-то в отношениях с Пятифаном он чувствовал себя разменной монетой, марионеткой, пешкой, которая выведет в свет королеву.       — Если тебя это веселит, то ты ненормальный. — было слышно, как Рома затянулся, опираясь о стену. — Ты смеешься с того, что кто-то хочет с тобой дружбу водить, а, Петров?       Антон замолчал. Тактично и очень неудобно; он поерзал на месте, не хотя отстраняясь от двери кабинки, после чего щелкнул затвором, отворяя вход.       — Нет.       — А че тебя рассмешило тогда? — Рома посмотрел на него с тенью сомнения и некого недоверия, от чего у Петрова похолодело внутри.       — Я не верю, что ты вообще хочешь со мной дружить. — слова вылетели сами собой, не давая голове обработать их прежде, чем сказать, поэтому блондин смиренно опустил голову и закусил язык, ругая себя.       Рома засмеялся. Просто и небрежно, будто это был Игорь, сказавший ему самую глупую в мире шутку, или, может быть, он бы отреагировал так услышав закадычный анекдот, но нет, Пятифан смеялся над его словами.       — Деловитый москвич. — Рома все так же улыбался, широко и искренне, без единой капли ненависти или презрения. — Если ты думаешь, что я не твоего уровня птица, то ошибаешься. — Пятифан потушил сигарету, выбрасывая в унитаз. — Ты, Петров, думаешь, смотря только глазами, а у человека есть уши и мозг, чтобы решать че-то важное. Вот смотрю я на тебя, и знаешь кого вижу?       Антон замялся: разговор шел не в то русло, какое ему бы хотелось, и искренность Ромы, живая и неподдельная, распаляла в груди огонь интереса.       — И кого же?       — Испуганного зайца. — Пятифан довольно оскалился, засовывая руки в карманы. — Я не особо разбираюсь в физике, Петров, и уж точно не знаю таблицу Менделеева, и много чего я не знаю, но я понимаю кой че в жизни, сечешь?       — Нет. — неуверенно и совсем блекло ответил Антон, не понимая, к чему ведет одноклассник.       — Поясняю на пальцах: ты можешь быть хоть сто раз отличником и держать своё лицо, но тебе нужен человек, который может идти туда, куда тебе страшно, ведя за руку. И я предлагаю тебе на роль такого человека себя. И не потому, что ты славный малый, не потому, что ты охрененный москвич, а просто потому, что у нас есть одна общая цель, где нужны мозги и мышцы. Теперь сечешь? — Пятифан покрутил возле виска, изображая движение шестеренок, а Антону хотелось, чтобы этот парень просто испарился, вслед за своей корыстью. — Но друг это что-то глубже, сечешь? — Петров вопросительно поднял бровь. — Я хочу доверить свою спину человеку, которого знаю, и, думаю, ты тоже не хочешь, чтобы тебя сожрали монстры тайги. Одним словом: дружба с тобой это контракт доверия. Сечешь?       И Антон усек. Возможно, в его голове Рома выглядел непоследовательным и взбалмошным типом, который лишь и умел, что кулаками махать да угрожать, но теперь, почему-то, стало до ужаса неловко. Не потому, что Пятифан предлагал что-то постыдное, а потому, что Петров в какой-то мере, у себя в голове, злорадствовал поджидающей хулигана судьбе. Почему-то Антон уверял себя, что их дружба ни что иное, как обычный политический «пакт», который мог треснуть по швам в самый тяжёлый и неожиданный момент, но тогда, в туалете, Петров поверил Пятифану. Поверил в бескорыстное желание сдружиться, довериться и стать ближе, от чего на душе скребли кошки, предвещая тревогу.       Их короткий разговор прервался под трель звонка и звук ввалившихся в туалет младшеклассников, от чего пришлось ретироваться и разойтись в раздевалке по разным углам.       Рассказы на следующих уроках были более фоновыми, чем реальными; Антон все время думал о Роме, о том, как широко тот ему улыбался, как честно пытался донести свои намерения, и как, без толики сомнения, назвал свои цели «дружбой». Что-то в нем переключилось, а, возможно, тяжесть и ответственность данных слов успокоила гнев в его душе, заставляя волноваться о более земных, привычных проблемах.       Пятифан был чем-то неосязаемым, неким табу, кем-то, кого тяжело достричь и идти наравне с высоко поднятой головой. Для Петрова он был загадкой, спутанным клубком эмоций и желаний, нерешенной задачей, решение которой придёт опосля.       Сидя на лавочке возле школы в ожидании Ромы, Антон понял ещё несколько простых истин: он боялся соседа не из-за того, что тот мог причинить ему боль, а из-за того, что тот мог все прояснить, упростить ему жизнь, размести все на своём пути. Его решительный взгляд и слова давались бы Петрову с трудом, и, примеряя этот образ на себе, он чувствовал груз ответственности, висящий на Ромке.       — О! Антоша! — Корчакова в смешной шапке помахала рукой, на её голове раскачивался шерстяной бубон, а сапожки скрипели от заледенелого снега. — Ты чего тут сидишь? Кого-то ждешь?       — Привет. — Антон неуверенно сцепил руки в замок, поглядывая на девушку; она присела рядом, оставляя запакованную картину на коленях, уголки дерева упирались в бедро Петрову, от чего он чувствовал себя загнанным и ещё более стушевался. Все его нутро насторожилось при виде Тани, и не могло противиться этому неприятному чувству недоверия и тревоги в свете последних событий.       — Чего на кружок не зашёл? Соревнования уже вот-вот и начнутся! — Корчакова поправила косичку, легко обвивая кончик вокруг указательного пальца. — Толя о тебе спрашивает и худрук тоже.       — Я пока не хочу учавствовать. Настроения на хорошую картину нету. — Антон улыбнулся второпях, пытаясь не выглядеть замкнутым и задумчивым; из-за последних его картин, рисовать не хотелось — ужас, который сочился из его сердца оставался на бумаге, и такая работа никому бы не доставила позитива, а лишь удручила бы, навеяла сомнения и тоску.       — Да ну, можно же рисовать не только хорошие картины. В людских чувствах нет ничего прекраснее, чем порок. — девушка хихикнула, шлепнув парня по плечу.       — В каком смысле?       — В таком, Антош, что всё, что запрещено, то тянет к себе, как магнит. — взгляд Корчаковой казался лисьим и совсем уж хитрым, после чего она добавила: — Вот я, например. Мне было запрещено с тобой общаться, но я этого желаю только сильнее, когда запрещают.       — Ты будто меня пороком выставляешь. — неловко заметил блондин, пытаясь уловить смысл шутки.       — Для меня порок это ты, для тебя что-то иное, а люди в картинах видят свои пороки. Поэтому я люблю рисовать, всегда ведь интересно, что думает наш худрук, когда смотрит на рисунок, как он его трактует, какие детали первыми бросаются в глаза? Ох, это очень интересно, не так ли? — Таня подмигнула, заметив небольшую растерянность парня, после чего мило улыбнулась, стуча по пакету пальцами.       — Возможно, ты права. Я рисую в первую очередь для себя, а не для других, поэтому некоторые твои вопросы вводят меня в ступор.       Корчакова улыбнулась кончиками губ, приподнимая палец вверх.       — Тогда тебе точно надо учавствовать в соревновании, для себя и своей выгоды. Ты же помнишь, что приз денежный? — Антон кивнул. — Кстати, моя мама испекла торт, не хочешь сегодня ко мне в гости зайти? У меня много чем можно заняться, даже доска есть с мелом!       — Нет, извини, у меня сегодня дела. — парень крепче ухватился за лямку портфеля, собираясь ретироваться, но Таня вскочила первой.       — Тогда буду ждать в гости в следующий раз. — девушка покопошилась в сумке, вытащив оттуда рисунок и, сложив его пополам, передала Антону. — Это твой портрет, я попыталась через цвета передать ощущения, поэтому посмотришь и оценишь. Хочу нарисовать тебя на соревнования, и… Там мой номер телефона. — она стеснительно увела взгляд в сторону. — Если понравится, набери.       Корчакова убежала по тропинке ведущей в лес, и Антон последовал за ней взглядом, сжимая в руке бумажный лист. Чувство тревоги волнами накатывало на него, и не потому, что рисунок был в точности как он сам, а потому, что пальцы Тани были грубыми и адски холодными, словно он дотронулся до оледенелой земли или замерзшей металлической калитки в разгар января.       — Петров! — Ромка, спускавшийся по ступенькам, резво перепрыгивал, стараясь обратить на себя внимание, но по неизведанной причине Антон так и оставался сидеть, смотря куда-то вдаль леса, пытаясь вытянуть оттуда ответы на свои вопросы. — Эй. — Пятифан потрепал напряженное плечо, от чего блондин ойкнул и поднял полные непонимания голубые глаза. — Я перетер с Кучерявой, пойдём, по дороге расскажу.       — Давай здесь. — отчеканил Петров, то ли из интереса, то ли из-за того, что намертво примерз к скамье.       — Ты че, примерз? Нам надо чтобы никто не слышал, а то начнут меня расспрашивать. — сосед устало вздохнул, подхватывая хлипкое предплечье одной рукой, и потянул Антона за собой; когда тот, сдавшись, зашевелил ногами, Ромка его отпустил. — Все, что она рассказала звучит как бред. Сын её пропал, потому что невесту будущую увидел в лесу, так он говорил, и называл её по имени Алиса. — парень закурил сигарету, выпуская дым в небо; они заходили в чащу. — Ну, и сыну то было под двадцать. Кучерявая сказала, что Тихон верил местным легендам и не беспокоился, поэтому она его и винит в том, что отпускал сына в лес ночью. И когда тот не вернулся, Тихон пошёл за ним, а дальше, с её слов, вернулся через четыре дня: весь побитый и в крови, худой, что только кожа да кости остались. Она много плакала, и я решил дальше не расспрашивать, всё, что она мне сказала, дак это то, что сынка её долго присматривали, он с детства эту Алису видел, сначала жаловался, мол кто-то скребется в окна, а потом вот так получилось. На оттепель правда становилось легче.       — В смысле весной?       — Да. — Пятифан размеренно покачал головой, думая, не забыл ли он чего-либо. — А, и ещё сказала найти в библиотеке местной книгу «Сказки тайги», там может быть подсказка, так как репортер этот постоянно её с собой таскал.       — А на счёт Полины ничего не говорила? — Антон с интересом взглянул на соседа, который вмиг помрачнел.       — Сказала, что худо будет без такого таланта, и девчонка она отличная, до Москвы бы точно дотянулась. — Рома закончил фразу рвано, с некой злобой и несправедливостью в голосе, от чего Петров замолчал, потупив глаза. — Надо в библиотеку сходить. Сегодня можешь?       — Да.       До библиотеки они шли молча: старое здание встретило их неприветливой женщиной за стойкой, которой стоило увидеть Пятифана, так сразу обращалась на мат и очень пренебрежительно, будто Ромка мог эти книги съесть, но Антон заверил, что с её учебниками ничего не случится, на что Ярослава Федоровна — так шепотом назвал её сосед — с недоверием, но отдала все писанные издания под названием «Сказки тайги». Оказалось, в их поселке было с десяток таких книг от разных авторов, от чего Ромка готов был взорваться от негодования, а Антон лишь обреченно вздохнул, перебирая страницы.       — Да мы сдохнем, пока дочитаем. — на небрежно кинутую фразу Пятифана, Петров лишь шикнул, заставляя того заткнуться и взять книгу в руки.       Время проходило достаточно быстро: Антон с интересом вычитывал детские сказки, стараясь найти сходство со сложившейся ситуацией, а Рома лениво обводил взглядом ряд букв, пытаясь не потеряться в строчках. Когда библиотекарь подошла, оповестив о закрытии сего учреждения, парни поднялись, разминая шеи, попросив отложить для них оставшиеся непрочитанные книжки.       — Ну и задача. — Пятифан по дороге домой курил ещё больше, чем со школы, выкуривая одну сигарету за другой, пока Петров пытался не тереть глаза от усталости. — Завтра тоже придем.       Антон кивнул, моргая все чаще, будто вот-вот и провалиться в сон. Они разошлись возле дома Ромы: сосед помахал рукой на прощание и удалился, заправляя сигарету за ухо, в то время как Петров поспешил ускользнуть из тени тайги к себе на порог. Оля сидела на кухне, попивая чай, мелодично подпевая исполнителю, крутившемуся по радио; её белые волосы были собраны в косу, а на столе горела одна лишь свеча — скорее всего сестра не дотянулась до выключателя.       — Тоша, пойдём чай пить! — девочка подозвала к себе брата, успевшего раздеться, и они расселись рядышком, пытаясь согреть друг друга. — Папы весь день сегодня не было, а мне завтра в школу уже, надо его письменное разрешение взять.       Антон чмокнул сестру в лоб, растрепав волосы на макушке, и оперся локтем о стол, рассматривая худощавую и совсем бледную Олю. В голове гудело, а тело знобило от осознания, что он мог причинить ей вред, что Петрова младшая, как обычный наивный ребёнок, доверилась брату, и провела несколько дней в заточении, а после — в больнице. И вот, его Оля перед ним, предлагает чай, болтает о подружках, её взгляд мечется от кружки к печенью, а рука дрожит, боясь притронуться к Антону. Это его вина.       Желчь подобралась к горлу, а перед глазами вспышками пролетали беззаботные дни в Москве, где Оля, радостная и совсем маленькая, никогда бы не усомнилась в своём старшем брате, а теперь в её глазах читался страх: в маленьких, по-детскому больших, голубых глазах трепетали блики свечи, а белесые, длинные ресницы подрагивали, улавливая каждое движение Антона.       — Оль. — Петров позвал её машинально, хотел заключить в объятия, провести своей ладонью по её ребяческой спине, взъерошить волосы и заплести аккуратные колоски, но его сестра нуждалась в объяснении, нуждалась в том, чтобы взрослый рассказал, что случилось, чтобы кто-то умнее и сильнее её дал ей повод не бояться. — Я знаю, что случилось. — Антон почувствовал, как его самого берет дрожь, как медленно вьются самые омерзительные чувства в его душе, и как сильно его душит вина. — И я бы хотел тебе всё рассказать. — он не знал, что собирался ей сказать: вылить всю правду, какой бы она не была страшной и ужасающей, или смягчить рассказ, придумывая на ходу верную ложь. Антон молча, не решаясь продолжить, сглотнул, видя как в глазах Оли загорелась надежда. — Я неправильно себя повел, и из-за меня ты оказалась в опасности, извини, мне… Мне жаль, мне жаль, что я напугал тебя и заставил через всё это пройти. Извини меня, я больше никогда тебя не обижу. — каждое слово вырывалось из горла с болью, и горьким чувством ненависти к себе; Петров эгоистично хотел обнять сестру, прижать к себе, крепко сжать в своих руках и не отпускать, но понимал, что ужаснет Олю этим ещё больше.       — Тош, я и правда очень испугалась, когда ты меня там оставил. — сестра неловко обняла себя за плечи, стараясь отодвинуться, выстраивая между ними хрупкую стену, крепчающую с каждой секундой. — И мне до сих пор страшно. Ты тоже будешь тем монстром в маске, и… и вырвешь моё сердце?       Антон запаниковал: он не помнил, что говорил сестре, пока был в нирване, не помнил ничего, что случилось, и что он вообще сделал, он знал это как факт уже произошедшего, и это заводило в неведение, там, где он не мог отвечать за себя, там, где не мог помочь Оле успокоиться и довериться.       — Нет. — парень осторожно, но с нажимом ответил, стараясь не расспрашивать, и не узнавать, что случилось за те две недели. — Я больше тебя не обижу, Оль, я обещаю. — Антон протараторил это себе под нос, стараясь быть как можно мягче.       Он попытался накрыть маленькую руку сестры своей, но она отпрянула, брезгливо кинув взгляд исподлобья.       — Я боюсь. — одними губами прошептала Петрова младшая, от чего сердце раздирало на куски, а тоска сдавливала трахею.       Крупные слёзы собрались в уголках девичьих глаз, стекая по щекам, и Антон почувствовал себя самым отвратительным человеком на земле: сестра тихо хныкала, а он не мог помочь, обнять, поддержать, даже выслушать он не мог; Петров был уверен, что готов к смерти, готов к чему-либо, лишь бы Оля в нем не сомневалась; лишь бы она увидела в нем ту надежность и опору, которой доверяла всю свою недолгую жизнь.       Антон долго смотрел ей в лицо, прокручивал все, что сделал для неё, как старший брат, вспоминал, как защищал от старшеклассников, как нёс её на спине, убегая от стаи дворовых собак, как заплетал ей косы и готовил завтраки, когда угасла мама. Он помнил, как маленькие ручки сестры обнимали его сзади, как она звонко смеялась с его глупых рожиц, как восхищалась собственному нарисованному портрету, как недоумевала, когда Петров брал фотоаппарат и делал снимки мирно сопящей Оли в обеденный сон. Антон знал, какая его сестра была бойкая, как любила его и готова была защитить от всего, как восхищалась им, как не противилась ни одному его решению. И Петров разрушил это собственными руками.       Оля ушла первой, нехотя слезая с табурета и направляясь в свою комнату, пока Антон сидел, смотря на ту точку, где несколько минут назад сидела сестра. Холод заполнил пространство, а тишина давила на виски; было больно. Горло ныло, а нёбо щекотало от неприятного ощущения горечи и застрявшего комка, который готов был вырваться слезами. Петров сдерживался: не хотел, чтобы сестра услышала, как он слаб, не хотел показывать безвыходность, в которой очутился, и уж точно не хотел подвергать Олю ещё большим испытаниям.       Он сидел за столом ещё некоторое время, пока стрелки на часах не замерли. Антон стряхнул слёзы с глаз и поплелся к себе в комнату, развернувшись спиной к входным дверям, откуда послышался настойчивый стук. Петров холодно смерил взглядом деревянное покрытие, чуть прогибавшееся под напором морозного ветра, и от чего-то ноги остановились, не давай возможности шагнуть дальше.       — То-о-оша… — мерзкий голос зашипел с улицы, проникая в голову с басом, звонким криком, сливаясь с эхом. Антон закрыл уши, чувствуя, как кровь бурлит в висках, а пульс уходит куда-то в пятки, уверенность уступает место страху, и слёзы сами появляются на глазах. — Ду-у-ушу. — зов по ту сторону начал выть и смеяться, царапая двери, пытая Петрова собственными догадками. Парень сорвался в беге, как только почувствовал, что ноги вернули былую уверенность: его шаги громкие, расторопные, слышимые даже на улице, мечутся, стараются выбрать комнату, в которой он сможет защитить не только себя, а и младшую сестру.       Все звуки слились в один, после чего тишина казалась до ужаса давящей и неправильной; из щели Олиной комнаты блеснул лунный свет, а после послышался звонкий крик и плач. Антон, не раздумывая ни секунды, толкнул дверь в комнату, а после замер, чувствуя, как волосы на загривке становятся дыбом.       — Антон! — Оля, заплаканная, напуганная до смерти, смотрела на него из угла комнаты, а напротив, в окне, висело чудище, постукивающие своим рогом о толстое заледенелое стекло.       Оно, что бы это ни было, разинуло пасть, из которой по каплям вытекала слюна, оставаясь следами на окне; чудище выглядело как оголенный сгусток суставов и сосудов, черный, кое-где загнивший; его пасть была усыпана мелкими гниющими зубами, а когти издавали жуткий скрежет, оставляя царапины. Глаза были лишь небольшими мерцающими пятнами, а нос гибкой костью, пожелтевшей или загнившей.       Антон рванул к сестре, утаскивая ту за руку в ванную; его ладонь дрожала, но держала Олю мертвой хваткой, глаза то и дело метались, оглядываясь по сторонам и назад, а голова гудела от адреналина, расплескавшегося в крови. Парень захлопнул дверь ванной, тихо закрыв Олю собой, после чего передвинул комод, полностью загородив вход.       Сестра села на пол, забившись в уголку, и шепча себе что-то под нос, в то время как Антон чувствовал неутолимое желание жажды; он тряс головой из стороны в сторону, стараясь выкинуть из неё назойливый шепот, проникающий сквозь стены. Лампа мигала, а голые ступни будто пригвоздило к плитке; ладони сжимались и разжимались, стараясь вернуть кровообращение, в глазах темнело и мерцало, а мигание единственного источника света отображалось черными бликами. Антон свернулся над унитазом и его вырвало, вонь в ванной казалось жуткой и не сносной; запах был едким, будто что-то протухло очень давно, и поступал, казалось, из всех свободных щелей. Петров не мог сдержаться, рвота настигала его раз за разом, стоило только вдохнуть или поднять голову; Оля занервничала, потными, дрожащими ладонями ухватившись за подол футболки старшего. По лбу скатывались крупные капли пота, теряясь где-то на носу или подбородке, а спина, полностью размокшая и дергающаяся, болела, позвоночные диски скрежетали и смещались, казалось, они затрещат и распадутся, даруя ему свободу от перенесенной тяжести.       Оля, поддерживая брата за руку, помогла ему подняться и склониться над раковиной, истерично шепча что-то под нос.       — Нужно умыть… умыться… нужно умыться… папа скоро… скоро… скоро… — её лепет доносился до ушей самым оглушающим и обнадеживающим звуком, заставляющим двигаться и выбираться из этого ада.       Антон сполоснул лицо под водой, а когда поднял глаза в зеркало, ужаснулся, снова склонившись пополам. Оля, заметив силуэт в отражении, отпрянула, дрожащей рукой хватая себя за колени и подтягивая их, её истеричный рёв стал громче, а слёзы начали течь с бешеной скоростью. Голубые глаза сестры уставились на него с ужасом и страхом, а шепот, сорвавшийся с её уст, стал приговором.       — Дьявол… Ты дьявол…