Куда деваться

— Нет, Антон, — твердо говорит Арсений, прогибая при этом свою ебучую спинку так, что у этого самого Антона темнеет перед глазами. — Пожалуйста, Арс, — умоляюще говорит он, стараясь отдышаться. Подбородок его уже весь мокрый, а член стоит так, что вот-вот самостоятельно прокопает дыру в матрасе, — ну я не могу уже! — Хотел лизать — лижи дальше. Никто тебе не мешает. — Ну можно я пальцем хотя бы? Я немножко! — Нет, — мурчит Арсений и потягивается снова. Антон закусывает губу и давит в себе желание выть. Это началось три недели назад. До этого Антон и не подозревал, что, оказывается, у него такое высокое либидо, а еще — что арсеньевская попа занимает настолько прочное положение в его графике необходимых дел. А может быть, раньше так и не было, это просто чертов Арсений с очередными своими загонами и занудством придумал, как перевернуть жизнь Антона с ног на голову и превратить ее в сплошной ад. Ну ладно, это преувеличение, хорни-ад это, наверное, все же не совсем настоящий ад, в настоящем вряд ли тебе разрешают сколько хочешь нализывать между любимых гладеньких полусфер. Кстати, об этом. — Побрито зачем тогда все? — А ты считаешь, я для тебя, что ли, брею? — возмущается Арсений и даже делает попытку уползти в северном направлении кровати. Антон придерживает его за бедра, — про гигиену слышал? — Очень много раз, — скорбно вздыхает Антон. Антону за последние полгода, что они встречаются, запретили очень многое — оставлять ушные палочки на раковине, не пользоваться ушными палочками, не убирать за собой счесанные с головы или состриженные с бороды волосы и, что самое подлое, мыть член в раковине. Каким образом Арсений намеревался проверять выполнение последнего пункта, Антон не знает, но нарушать эти правила было себе дороже, нюх на такие вещи у его новоиспеченного партнера по кувырканию был как у матерой полицейской ищейки. — Ну и тебе не нравится, что ли, — бурчит не отпущенный уползать Арсений. — Мне слишком нравится, — Антон честно старается оторвать взгляд от маленького, розового и манящего, — я пиздец хочу туда. Это началось три недели назад — и Антон не сразу оценил масштабы катастрофы. Но то, что это именно катастрофа, понял немедленно. — Сексом будем заниматься раз в месяц максимум, — проинформировал тогда Арсений, не отрываясь от айфона и не вставая с дивана, и Антон чуть не полетел носом вперед в собственные кроссовки, грудой лежащие в коридоре. А ведь он просто мирно пытался разуться, — и когда ты уже кучу свою эту разберешь? В один прекрасный день кто-то из нас точно сломает об нее шею. — Ты повтори, что сказал, — слова по смыслу вышли куда более угрожающие, чем то, как их получилось произнести — «безмерный ахуй» был прописан у Антона и на лице, и в интонациях. — А ты что, — ощерился вдруг Арсений, — собираешься меня заставлять, что ли? Антон в жизни не чувствовал себя так глупо. Ни единой мысли о том, что этого ненасытного инкуба кто-то мог что-то в постели заставлять, у него раньше не появлялось, а тут ощущение, будто он лбом с размаху ткнулся в стеклянную дверь. — Арс, — он уронил ботинок на пол и выпрямился, — что-то случилось? Сейчас или… раньше? — Да сука, нет, — выражение лица Арсения одномоментно поменялось, превращая его из ядовитого паучка в паучка неуверенного, — не, ничего такого. Просто я почитал, что вредно оно. Плюс мне дико не нравится, как это выглядит у людей, если пренебрегать… ээ… если перестарываться. Систематически. — Пере-что? — Антон, отпихнувший ботинки в сторону и прошедший, наконец, в комнату, замер под предупреждающим взглядом, — да помою я руки щас, погоди. Я понять не могу, о чем ты! Тогда он действительно все понял не сразу, выковыривать информацию из Арсения пришлось буквально пытками, а показать ужаснувшие его в интернете картинки он так и вовсе отказался. Антон сам потом погуглил, но так и не понял, каким боком щепетильный Арсений собирался повторять огрехи карьеры профессиональных порнозвезд гонзо-категории. — Ну противно же! — ширил тот глаза, когда понял, что Антон уже вооружился всеми доступными кошмарными знаниями. — Кому-то нравится такое, — Антон меланхолично жевал бутерброд с сыром. У него по расписанию был завтрак и никакими страшными порнографиями его было не удивить — как всякий нормальный человек, он в двенадцать примерно лет все посмотрел, всему удивился и на все забил. — Вывороченное… Тебе такое нравится? — голос Арсения сорвался во что-то тонкое и опасное. — Нет, — поспешно заверил Антон, — нет, Арс, правда, нет. У тебя самая милая попка в мире, узенькая и… — Заткнись, — покраснев, тот пнул его под столом ногой, и Антон, ойкнув, ухватился за колено, — но суть ты уловил. Чтобы все сохранить в правильной кондиции, никакого больше секса с этим, как сказать… — С аналом? — Выучи ты уже, наконец, анатомию, — поморщился Арсений, — нет такого слова вообще. С проникновением. — Я твою, казалось бы, неплохо уже выучил… — Да что с тобой сегодня такое! Антон! — Ладно, — примирительно сказал Антон, откладывая бутерброд, — я не дурак, Арс. Ты беспокоишься о своем здоровье. Я это понимаю. Мне кажется, мы достаточно осторожны обычно и не перегибаем палку, но тут ты хозяин и решальщик, само собой. Что ты хочешь конкретно? Конкретно Арсений был категоричен — отныне секс раз в месяц, не чаще. Не любой, конечно, но чтобы в аристократический зад что-то пролезало существеннее языка — двенадцать подходов за год, и на этом все. И Антон, конечно, согласился, потому что — что он, мудак, что ли, не соглашаться. Понадеялся, что Арс не совсем всерьез, но ведь даже если всерьез — его тело, его дело, что называется, кто Антон такой, чтобы протестовать. Оказалось, однако, очень трудно объяснить своему организму, что вот только что было можно, фактически в любой момент, ну, ладно, с небольшим предупреждением, но все равно, если захочется — то можно, а теперь нельзя, при том, что твой партнер здесь, ничем не болен, сам явно возбужден, и… и тычется своей самой аппетитной частью тебе буквально в рожу. Арсений не эгоист — он и в рот возьмет, конечно, и руку помощи протянет, и вообще, эти три недели они не то что целибат держали. И лет им уже не семнадцать, не всегда сил на секс хватает. Да и не каждую ночь они даже ночуют вместе — такой график. Но каждый раз, когда дело все-таки доходит до жаркой обнаженки и контакта волосатых ног, Арсений как-то ухитряется вести себя так, что Антону уже кажется, что никакой секс без анала — пошел в жопу со своими терминами, Арсений — не секс, и что надо ему именно вот туда и вот прямо сейчас. Что Арсений делает — да все он делает, и поворачивается именно задницей, и трется ей об Антона, и извивается как-то именно этой своей частью, и римминг ему теперь нужен типа вместо колыбельной на ночь — а насчет большего ничего и не вздумай, Антон, все, подрочил и баиньки. Антон не дурак, значение слова «провокация» ему в словаре смотреть не нужно. Но стоит ему обо всем этом заикнуться, как он получает лекцию на тему «надела короткую юбку — сама виновата, так, Антош?», и больше он не смеет ничего вербализовать, а смеет только жалобно смотреть, как голый Арсений в очередной раз с удовольствием выпячивает свою задницу в его сторону, изгибаясь так, что это упругое творение дьявола скоро начнет Антону являться во снах. Да что там, оно уже является, и во сне-то Антону все можно, только наутро это знание ни хера не помогает — просыпаешься весь в огне, член уже и так почти там, где надо, а Арсений низом елозит, а верхом отпихивает. Ебануться можно. Они в очередной раз в этой точке, правда, сейчас не утро — Антон раньше больше в настроении бывал по утрам — но организму уже кристально похуй, что там за окном. Он в настроении, он в гипернастроении. — Арс, — хрипло говорит он, гладя Арсения по нежной коже внутренней стороны коленей, — ты такой красивый… — Лестью ты ничего не добьешься, — голос у Арсения такой довольный, что ложь здесь просматривается со всей очевидностью, и Антон, воодушевившись, пробует еще: — Такой ты у меня… — он запутывается, потому что в мозгу пустовато, хочется сказать что-то ласковое, но собственное возбуждение застилает сознание горячей душной пеленой, — ох, Арс. — Что, совсем плохо? — Арсений выворачивает голову из своей привычной коленно-локтевой и с некоторым беспокойством оглядывает его. Такое происходит впервые за три недели. Надо же, совесть проснулась, — Шаст? — Ща, подожди, — Антон глубоко дышит, стараясь успокоиться, — просто хочу тебя, пиздец. Дай мне минутку. — Погладь меня, — говорит Арсений, разворачиваясь обратно и укладываясь щекой себе на ладони. Нет, никакой совести нету у него. И сердца нету. Ни капли сочувствия Антон не дождется, все ясно — сбито дыша, он проводит ладонью по арсеньевскому бедру. — Не там, — пальцы Антона нерешительно обхватывают чужой напряженный член, — нет, и не там. Куда там тебе было так надо? Сука. Негодяй. Антон осторожно, чтобы не ткнуть резко, дотрагивается двумя пальцами до совершенно обслюнявленного уже фронта своих предыдущих работ. — Гладь. Помни… прям вот помассируй, — выдумывает Арсений. Антон фыркнул бы от возмущения, но у него нет лишнего воздуха, чтобы растрачивать на такое, и он лишь послушно делает, как велено. Кожа гладкая и блестит от слюны, но он на всякий случай еще раз сует пальцы в рот и скользит ими по кругу с удвоенным усердием. — Внутрь нельзя? — По… погоди, — у негодяя тоже сбивается дыхание, а аккуратные яйца его, тоже зацелованные ранее, поджимаются, намекая, что и ему сейчас непросто. Антон моргает, не веря, потому что «погоди» это не «нет». В радостном порыве он прижимается губами к круглой ягодице и чмокает ее с неуместно громким звуком. Арс недовольно ворчит что-то, и Антон поспешно возвращает фокус на прежние позиции, принимаясь теперь за нежные наглаживания большим пальцем, потихоньку — самым кончиком — проникая внутрь. — Смазка, — глухо доносится до него, и второпях он сначала сносит с тумбочки все, что там лежит, а потом промахивается и выливает целый шматок лубриканта на постель. Недовольное «Антон!» нисколько не умеряет его пыла, а собственный член в надежде жмется уже куда-то ближе к пупку, настолько он возбужден. — Точно можно, Арс? — никогда его пальцы не стремились так сильно к этой цели, ему кажется, что еще секунда — и он умрет нахуй. — А там все, ну… аккуратно? Господи боже ты мой, пресвятые угодники и сам сатана к ним впридачу. — Очень-очень узенько и ровненько, — несет он, сам не зная, что, — очень красивая… эм, — за «дырочку» можно и получить, так что он запинается, — очень все красиво тут, Арс. — Ну, давай, — разрешают ему тогда. Аллилуйя. Не дыша, он смотрит, как растягивается Арсений под его фаланги. Сладостный жар, которого он не ощущал уже два с лишним десятка дней, плотно стискивает их, и как Антон жил без этого? Как вообще без этого можно жить? — Шаст… — Да-да-да, — бормочет он, ничего сам не понимая, что говорит, и лезет, не вынимая пальцев, наверх, нависает над Арсением, прижимается грудью к его лопатке и целует в раскрасневшееся ушко, — да, мой хороший, да. Арсений под ним выдыхает рвано, со стоном, и Антон начинает двигать в нем пальцами так, как знает, что понравится, и знает, что доведет до ерзанья и выгибания — с хорошей амплитудой, с четким загибом, мерно и неумолимо. Арсений не подводит — скулит уже что-то на своем, арсеньевском, вжимается с силой щекой в кровать и елозит, то стараясь уйти, а то, наоборот, подаваясь к Антоновой руке всем телом. С непривычки начинает ныть слишком выгнутая кисть — а кто виноват, спрашивается? Зато язык за три недели раскачался. Антон мокро лижет Арсения по виску, там, где бьется тоненькая жилка и очень вкусно пахнет. — Перестань, — немедленно стонет тот, но тут уж ему совсем никакой веры нет. — Хочешь так кончить? — жарко спрашивает Антон ему на ухо, — от моих пальцев, да, Арс? — Шаст… — и поди добейся чего вразумительного теперь. Антон вновь садится на пятки, вставляет оба пальца поглубже, нажимает основанием ладони на горячую промежность — темно-розовые яйца трогательно покачиваются в такт его движениям. Поза открытая — дальше некуда, а сколько власти эта с виду беззащитная тварюшка над ним имеет. — Нет, хочу член, — заявляет вдруг тварюшка почти обычным своим голосом. Все в Антоне орет «это вообще что все было тогда?». Варианты ответа он, впрочем, может предсказать заранее — все в спектре от «ну, смотри» до «я же актер». И не дурак он сейчас спрашивать. — Тогда третий еще, — говорит он сурово вместо этого. Арсений не отвечает, но прогибает спину, четче обозначая острые позвонки, и чуть пошире расставляет колени. Третий палец входит в него совсем туго, и он даже мычит немножко, но Антон знает, куда давить и что делать, и вторая рука тоже идет в ход, успокаивающе поглаживая вздрагивающую поясницу. За член лучше сейчас не трогать — Арсений любит, когда или то, или это. — Давай, — доносится до него сбитый шепот. Антон бросает взгляд выше — темные кудри разметались по подушке, намокли влажными колечками, рот открыт — дышит, тварюшка, жарко ей и нетерпеливо. — Жестко будет, Арс, — предупреждает Антон, вынимая пальцы и быстро размазывая лубрикант по члену, — ага? Арсений снова не отвечает, и Антон знает, что с него станется сейчас передумать, и пойдет Антон на хуй со своей эрекцией и всеми своими фантазиями. Как миленький пойдет. Но его не прогоняют — Арсений тянется назад и обеими ладонями раскрывает себя получше. Антон заталкивает в него головку совершенно безжалостно. Арсений снова отвечает скулежом, чуть поджимается — отвык ведь, действительно. Антон сразу сбавляет обороты, не желая причинять боли — и въезжает на всю длину медленно и осторожно, потому что если тормозить, то Арс тоже, не ровен час, раскричится. Плавали, знаем. Отпустив свои ягодицы, Арсений заваливается вперед, дыша, будто только вернулся с пробежки — часто, но явно пытаясь контролировать ритм. Ничего, эти попытки Антон сейчас пресечет, какой уж контроль теперь. Умирая от того, как тесно Арсений обхватывает его изнутри, Антон ждет — пока тот не виляет слабо бедрами: можно. Ну, держись, тварюшка. Жар заливает щеки, мышцы ног горят, предательски начинает подрагивать колено — Антон ни на что не обращает внимания, сладко трахая измучившего его негодяя, пока перед глазами не начинают мерцать красные точки, а подвывания Арсения не сливаются в одно сплошное «А! а! А-а-а!». Антон чувствует себя выверенной машиной, Арс под ним ерзает, но никуда уползти не может — четко придерживая его бедра, Антон вталкивается в него раз за разом на всю длину, как оба любят, жестко и ритмично. Подавшись вперед и зажимая Арсения всем телом, он кусает его за загривок, на грани между нежностью и болью, и Арс бьется под ним, дергаясь и пачкая многострадальную простыню, и, снявшись с члена, падает вперед красивой загогулиной — поджав одну ногу и бессильно спрятав нос в сгибе локтя. Очень красиво, и ягодицы раскрыты прямо так, как надо, Антон обхватывает свой член ладонью, наклоняясь и вперяясь взглядом в маленькую, сокращающуюся, очень аккуратную и быстро сжимающуюся обратно розовую… Собственный оргазм оглушает его, и он сам теперь заваливается вперед — прямо на недовольно запищавшего Арсения. Звук выходит смешной. Спешно откашлявшись, тот прекращает пищать, и говорит, наоборот, низким голосом: — Я немножко там наврал, ну… — Чего, — спрашивает Антон, не собираясь никуда слезать ближайшие двадцать лет. Арсений вкусно пахнет свежевспотевшим Арсением, и Антону на нем очень хорошо. — Ну там, рекомендации врачей есть, и статистика есть — там скорее была речь не об одном разе в месяц, а… о почаще. Сорок процентов ну, мужских пар занимаются анальным сексом два-три раза в неделю, и… — Мужских пар? — прыскает Антон. Арсений не любит слово «гомосексуальный», но кто его любит, с другой стороны? — Ты не злишься? — обескураженно уточняет Арсений. — Думаешь, у меня гугл отключили, что ли? Все я знал это, ты чего. — А почему тогда?.. — Ну ты решил вот такое, чего я буду тебе указывать? Главное, чтобы тебе было комфортно, Арс. Все-таки это дело такое… ну, такое. Арсений переворачивается, наверняка собирая с собой часть разносоставных луж, но в кои-то веки ему, очевидно, плевать — и подгребает к себе Антона обеими руками еще ближе. — Целуй меня, — требует он, — хитрый слишком. Антон не спорит — просто целует, мягко лаская губами рот разнеженного Арсения. Все тело липкое, и надо бы в душ, но немножко еще можно полежать и вот так. — Это ты хитрый, — говорит он, оторвавшись, — все ведь задумал заранее? Чтобы меня помариновать? Так? — Ну смотри, — отвечает Арсений и замолкает, улыбаясь — и остается только поцеловать его еще раз, потому что — а куда деваться? Fin