Худшая из привычек

      — Зик, я на перекур!       Когда он кивает, не отрываясь от шинковки, юркаю в подсобку, на ходу снимаю с вешалки куртку и, не застегиваясь, выхожу на задний двор ресторана.       Первая затяжка покалывает легкие наравне с морозным предрождественским воздухом. Из-за угла — через дом от ресторана находится магазин с игрушками — долетают обрывки заезженных до тошноты рождественских песен. Не знаю, как у прочих, но у меня ни капли праздничного настроения.       Зябко, однако после духоты кухни отлично прочищает мозги. Зик говорит: еще пара дней, и начнем зашиваться — бронь расписана вплоть до середины января.       — И давно ты куришь?       Голос за спиной такой неожиданный, что откликается выбросом адреналина, а я чуть не давлюсь сигаретой. Кашляю аж до слез, а он небось решит: разрыдался из-за него.       — Тебя не учили не подкрадываться к людям? Можно отхватить, — наезжаю первым, прежде чем он успеет что-либо сказать. Не хочу слушать. Видеть тоже. Не поднимая глаз, давлю подошвой окурок и разворачиваюсь с намерением быстрее скрыться внутри. Весь перекур насмарку, аж в глотке горчит.       — Погоди. — Пальцы цепко хватают меня за локоть.       — Отвали.       Вырываюсь — не держит. Даже странно.       — Майк, прошу, давай поговорим.       Думает, его жалобный голос меня убедит? Сломает? Заставит ноги дрожать, а меня — упасть со слезами ему на грудь? Вот уж нахер.       Но оборачиваюсь — слабак — и будто ловлю апперкот под дых, только не больно. Впрочем, зависит под каким углом рассмотреть: больно было тогда, два года назад, когда он уехал… Свалил, позвонив по-скотски уже из аэропорта. Поставил перед свершенным фактом. Теперь не болит — поднывает, когда снова вижу наглые карие глаза из-под небрежно спадающей на лоб черной челки, на которую налипли снежинки, лицо это смазливое, хоть и без привычной блядской ухмылки.       — Отстойно выглядишь, — бросаю нарочно, хотя даже уставший и вымотанный (откуда вообще приперся? неужели прямиком из аэропорта?) этот мудак едва не сияет. Чуть не ляпаю «Застегнись, дубак вообще-то» при виде распахнутого не по погоде модненького пальто— позёр, как и всегда, — но вовремя прикусываю язык. Уже не мой, чтобы о нем заботиться. Уже пофиг.       (Ха, если бы…)       — Зато ты стал красивее. — И вот она, хоть ещё не во всей красе, размазанная по губам полуулыбка. Как волной накрывает фантомным вкусом поцелуя: первого, с привкусом крови, когда цапнул зубами в ответ (а после — врезал), и последнего, запоздало горького — за день, когда он исчез.       — У тебя всегда был дерьмовый вкус.       Он молча пялится, так что хочется залепить пригоршней грязного снега то приторно-нежное выражение на его физиономии, от которого у меня ломит ребра, потому что под ними сердце беснуется, как испуганная псина в клетке.       — Вали уже. Нам не о чем больше говорить. — Звучит до тошноты устало и почти умоляюще, а не зло, как бы хотелось. Как он заслужил. Хотя не зря говорят, что не ненависть антоним любви, а безразличие. Только вот я хреновый актер.       — Майк, я не бросал тебя. — В очередной попытке меня остановить он шагает вперед с протянутой рукой, но не касается, ладонь замирает в сантиметрах, когда обжигаю его «Тронешь — убью» взглядом. — Ты сам оборвал связь, не отвечал на звонки, сообщения.       — Ой, так это я виноват, что ты оказался на противоположном конце земли, вот идиот, — язвлю, вместо того чтобы молча уйти. И держу дистанцию, потому что не уверен… нет, не в том, что, рыдая, не брошусь ему на шею, а в том, что не пропишу в челюсть. Его слова мутят осевший за время разлуки осадок обиды и очень злят. — Между нами было сраных тринадцать часовых поясов, если ты забыл, — напоминаю я, едко хмыкнув, отчего изо рта вырывается густое облако пара. — Да мы, считай, жили в разных мирах. И ты самостоятельно выбрал свой. Без меня.       — Это не так, Майк!       Его виноватый, несчастный вид бесит: чувствую себя скотом, будто наживую мучаю его словами, на которые, вообще-то, имею полное право. И руки, кажется, дрожат. Я просто замерз, уверяю себя, это от холода — не от разрывающей тяги обнять его…       — Я должен был войти в семейный бизнес, обучиться всему, перенять дела, а затем вернуться и управлять филиалом здесь, это было условием моего отца. Только так я мог в итоге остаться рядом с тобой и не быть пустым местом. У меня была лишь фамилия, остальное принадлежало отцу. Поэтому, чтобы быть достойным мужчиной рядом с тобой, мне пришлось следовать жестким указаниям и…       — Да с чего ты взял, что мне было нужно что-то ещё, кроме тебя самого? — прерываю его оправдания. Тошно слушать. — Думаешь, я встречался с тобой ради статуса? Денег? Таким, значит, я казался тебе?       Мне действительно всегда было плевать, из какой он семьи, что стоит за их громкой фамилией, или сколько нулей на ценниках шмоток, которые он таскает, и простыней, на которых я спал вместе с ним. Я любил его не за бренды, цацки и элитный цвет банковской карты. Я любил… и это было единственно важным. Оттого досада, как осатаневший кошак, царапает изнутри до садняших полос.       А его лицо бледнеет у меня на глазах.       — Что?.. Нет, Майк… — Он теряется. Если бы я просто врезал ему по роже, он бы и то меньше завис.       Но я знаю, что бью точно в цель: он действительно никогда бы не заподозрил меня в корысти. Может, я не был настолько богат, но гордился своей семьей, и ничем с детства обделен не был. Я и сам умел работать и зарабатывать. И мы правда были с ним счастливы. Правда любили друг друга. Это не призма розовых стекол очков и не эйфория свеженачавшихся отношений, как из книжонки для впечатлительных девочек. Оттого всё случившееся еще больше выглядит как убогий фарс.       — Тогда не выставляй меня причиной своих поступков. Если бы ты просто пришел ко мне, мы могли бы всё обсудить, спланировать варианты событий. Без твоих грёбаных жертвенных решений. А так… — Я сглатываю давящий в горле ком, распухающий с каждым словом. Только бы, блять, не разреветься. Нельзя! Только не перед ним… — Тебя, черт возьми, не было практически два года. Два гребаных года, Холден, я был один, не имея понятия, когда… да вообще, вернешься ли ты! Что мне оставалось делать? Смирно ждать, когда ты станешь крутым большим боссом, и надеяться, что еще буду нужен тебе?! — голос против воли срывается на крик, но плевать. Стискиваю зубы и в бессилии пинаю подвернувшийся под ногу ящик так, что он отлетает и трещит, врезавшись в кирпичную стену. — Лучше уходи. Закончим на этом, — прошу, упираясь взглядом в асфальт — лишь бы не на него. Каждое произнесенное слово трескается, как тонкая корочка льда на лужах. А в глазах становится мутно.       Возможно, выйдя на шум, в дверях маячит Зик. Быстро промаргиваюсь — от слишком холодного ветра вечно слезятся глаза — и с фальшивой бодростью произношу:       — Иду.       Он молча кивает, попутно с подозрением осмотрев поникшую фигуру Холдена, мать его, Граймса — худшую из моих привычек. Человека, которого я отчаянно, но безуспешно пытался бросить любить.       ~~~       Следующие два дня Холден сторожит меня возле выхода из ресторана после окончания смены — не удивлен, что его величество в курсе моего расписания. Щелчок пальцев — и любой в семье Граймс получит нужную информацию.       При виде меня Холден мгновенно выскакивает из машины, даже не удосужившись приехать на чем-нибудь не настолько приметном. Но усталость после долгих часов на кухне в предпраздничной кутерьме пересиливает раздражение. Прохожу мимо, уткнув нос в шарф поглубже, даже не обернувшись. Даже если в груди туго, потому что эта адская машина по перекачке крови внутри меня нарушает привычный ритм работы, стоит ему появиться в пределах видимости. Рвется, как псина, скучавшая по любимому хозяину. Приходится жестко дергать за поводок. А когда слышу вслед имя, красноречиво отвечаю ясным посылом среднего пальца — голос все равно бы меня предал.       Однако в ночь на Рождество привычное место, где он парковался, пустует. А я будто бы удивлен и… расстроен? Болван! Если бы мог — врезал себе, не жалея, за подобные мысли. Или вон, можно с разбега вписаться башкой в стоящий фонарный столб. Естественно, сейчас он в родительском доме, канун Рождества как-никак: даже такие холодные люди, как Граймсы-старшие, соблюдают традиции, чтобы затем семейное фото на фоне камина в загородном особняке украсило выпуск журнала. Резко захлестнувшее одиночество едва не заставляет меня поймать такси, за которое сейчас сдерут втридорога, и поехать на другой конец города к родителям с братом, уже разделывающим праздничную индейку под лай Гексли, так и норовящего своровать что-нибудь со стола.       Уже добравшись до двери квартиры, обнаруживаю оставленную на пороге коробку. Я ничего не заказывал, да и курьер не бросит посылку без подписи. Так что вывод напрашивается сам собой. Не то чтобы мои соседи люди нечестные, но подобный опрометчивый поступок мог совершить только Холден Граймс, в доме которого камеры и охрана следят за каждым квадратным метром.       «С Рождеством, Майк. Пожалуйста, не выбрасывай, ладно? Если не понравится, подари брату, кажется, он всегда любил меня сильнее, чем ты :)»       Закатив глаза, кидаю открытку на тумбочку в прихожей. Первый порыв и правда швырнуть коробку в мусор, не распаковывая, быстро угасает: мое детство, в отличие от родившегося с золотой ложкой в заднице Холдена Граймса, было гораздо скромнее и научило не быть расточительным, поэтому совесть не позволяет. А вовсе не потому, что этот подарок его.       Включив режим метода от противного, упираюсь и превозмогаю естественное любопытство заглянуть в коробку. Пихаю под кухонный стол, чтоб не маячила перед глазами, подумывая отправить ее обратно, но под конец ужина капитулирую и лезу под крышку. Внутри — лимитированная толстовка из новой коллекции спортивного бренда, который мне очень нравится.       Конечно, он знал.       Конечно (презирая себя в бесчисленный раз), оставляю ее себе, сразу натягивая поверх домашней футболки. И ловлю фантомные ноты аромата его чертового парфюма, едва терпя, чтобы не вжаться в ткань носом, затягиваясь, как потерпевший.       Потому что до отвращения сильно по этому сукину сыну скучаю.       ~~~       — Там твой… — Зик запинается, подбирая слово, — приятель снова дежурит на парковке у главного входа. Может, поговоришь с ним наконец?       Мы едва закончили смену, но на кухне, как обычно, достаточно работы после закрытия.       — Если напрягает, можешь вызвать полицию. Скажи, что здесь сталкер, — отвечаю, раскладывая ножи. К счастью, Зик лишь усмехается, не обвиняя, что моя личная жизнь мешает работе. Но и не лезет с вопросами. Зик — мастер готовки, а не пустого трепа, за что мне и нравится с ним работать.       Чувствую себя глупо и, хоть бесит это признавать, виноватым, выбираясь из ресторана путями в обход: вряд ли Холден настолько отчаялся, что поставил с черного входа охрану присмотреть за мной на случай побега.       Это ребячество напоминает мне времена «до»: до того, как Холден уехал, до того, как мы были вместе, до того, как я вообще допускал, что могу когда-либо влюбиться в человека, как он. Популярный красавчик с нахальным характером, сын президента конгломерата, первый в спорте, в учебе, толпы поклонниц… И я — средний во всем, не претендующий на академические вершины, не жаждущий девичьего внимания, хотя и считался по меркам многих весьма симпатичным. Но в целом — серая масса на его сияющем фоне. Нет, ущербным я себя отнюдь не считал, скорее — его: из вредности, духа противоречий и, на пару процентов, из зависти.       Если подумать, наше знакомство напоминало тошнотное клише из подростковой киношки: кто-то — может, ради прикола — запустил слух, будто я забил стрелку Холдену Граймсу. Логика в затее, конечно, отсутствовала: с Холденом мы не пересекались, общих знакомых у меня с ним не водилось — хотя его, безусловно, знала даже бездомная псина, иногда забредавшая в кампус во время обеда, зато я был частью толпы. Делить нам тоже, в общем-то, было нечего — мы учились на разных специальностях, так что забрать у него лавры первого умника курса я тоже не мог в силу физической невозможности. А про девушек и вовсе молчу. Мы вертелись в разных кругах и, как мне казалось, вселенных. Уж не знаю, кому неосмотрительно успел перейти дорогу, но, наверное, стравив с Холденом Граймсом, меня нелепо пытались подставить.       До меня слух дошел с феерическим опозданием, а точнее, ровно в день, когда Холден Граймс затолкал меня в пустой мужской туалет и прижал к стенке лично. Его крепкие длинные пальцы сомкнулись на моей шее, лицо критически близко, так что носы почти соприкасались, несмотря на разницу в росте.       «Меня еще никогда не приглашали на свидание подобным образом», — прошептал он и улыбнулся так хищно, что я уже готовился подсчитывать выбитые зубы, даже упустив из внимания абсолютно идиотские слова про свидание. В тот миг я куда больше терялся в догадках, в чем продолбался, раз уж сам Холден Граймс, вероятно, собирался меня избить.       Не дав отделаться от шока, пока я хлопал глазами и пытался вернуть подвижность телу, прижатому тушей Граймса к стене, Холден смял в ладонях мое лицо и впечатался в рот подобием поцелуя. Скорее, действуя инстинктивно, нежели набравшись храбрости и закатав в броню яйца, я отпихнул его и между тем прокусил губу, следом прописав хуком в челюсть. Холден отшатнулся, но устоял на ногах. Несмотря на заметно кровоточащую губу — так, что капля стекала по подбородку, — зубы он сохранил, сразу продемонстрировав оскал в наглой ухмылке. Воспользовавшись промедлением, я сиганул прочь из туалета, как последний трус, оставляя позади Холдена Граймса с прокушенной губой и несгибаемым намерением преследовать меня, превращая мою студенческую жизнь в нелепый цирк.       Прокручивая пленку воспоминаний назад, я теряю и вряд ли когда-нибудь отыщу ту черту, слишком смазанную и нечеткую, начиная от которой присутствие в моей жизни Холдена Граймса — назойливой занозы в моей заднице и боли в моем мозгу — прекратило меня раздражать.       После случая в туалете он начал искать меня, пытался отловить между занятиями, заставляя планировать хитро выдуманную логистику передвижения в коридорах университета, несколько раз даже заваливался ко мне на пары, хотя общих предметов мы не имели, но, к счастью, даже венценосному Холдену Граймсу с высоким уровнем успеваемости профессоры не позволяли нарушать порядок, так что хотя бы во время занятий я мог относительно свободно вздохнуть.       Впрочем, полностью избавиться от чувства опасности я смог не сразу, хотя стоит отметить, что после стычки в сортире Холден и пальцем меня не тронул с желанием навредить. А вот я часто ловил себя на мысли, что еще раз на мои плечи ляжет его рука — я сломаю ее об колено. Но естественно, дальше вербальных угроз, тычков локтями под ребра, ворчания и вечно закатанных глаз, так что я, кажется, чаще видел свой мозг, а не то, что попадало в обзор, не заходило. И Холден Граймс очевидно принимал это за зеленый сигнал.       Новый слух, что он избрал меня объектом преследования разошелся по кампусу как вирус чумы, превращая эту новость в номер один в части сплетен. Правда, истинной катастрофой стал факт, что его сталкерство приняли за попытки добиться моей любви. Вот тогда я в действительности подвергся настоящей угрозе, ополчив против себя стаю фанаток Граймса. Боже, я до сих пор отчетливо помню красные от смеха рожи приятелей, единогласно решивших, будто это до усрачки забавная ситуация.       И все-таки с той поры моя жизнь безвозвратно пропитывалась Холденом Граймсом. Не знаю, может быть, я мазохист, или просто устал сопротивляться, понимая, что проще плыть по течению, чем бороться с ним, но чисто из любопытства, хоть и с осторожностью, я прекратил отклонять приглашения Холдена о совместном обеде, затем — встретиться и прогуляться после занятий. Так или иначе, но он все равно ошивался в пределах моего зрения. Я даже попытался извлечь из его присутствия выгоду: он без колебаний помогал мне со сложными курсовыми, выполняя рутинную работу по поиску информации, компоновке таблиц и прочим раздражающим мелочам, которые напрочь отбивали тягу к учебе; катал меня на занятия в кулинарную школу, когда мой мопед сломался, и забрал с вечеринки, где я так надрался, что стыдно было возвращаться домой — в ту ночь я, кстати, впервые проснулся в постели Холдена Граймса… пока сам он спал на кушетке, несмотря на размеры его огромной кровати.       А дальше… дальше катилось как снежный ком: мы вместе проводили время на выходных, он даже ужинал с нами с щедрого приглашения моей матери, в итоге умудрившись очаровать всю семью; мы ездили за город под глупым предлогом помочь его бабушке (будто у той не было вышколенной оравы слуг), чтобы уже через час колесить вдоль побережья, закончив день в открытом кинотеатре, показывающем старые фильмы. Он просил помочь выбрать то костюм на вечеринку в честь помолвки кузины, хотя мой вкус капитулировал перед его чувством стиля, то подарок для тетки, о существовании которой он впоследствии подозрительно забывал. Список предлогов для встреч, казалось, не иссякал — а у меня не находилось причин отказаться. Сам я даже не считал нас друзьями, думал, мои действия — мера временная. Только вот когда я опомнился, что мои действия категорически расходятся с мантрой «мы не друзья», ни настороженности, ни неприязни, ни раздражения возле Холдена не испытывал. Вместо этого я, черт дери, ощущал себя с ним… комфортно? Да, это чувство предельно четко описывало обновленные будни. Мне было весело. Мне было уютно…       Мне становилось тоскливо и пусто без присутствия в периметре моей жизни Холдена Граймса — парня, цепко пустившего корни мне в сердце.       Я влюбился — поздно было нажимать на rewind.              Мы встречались полтора года, до самого выпуска — меньше, чем в итоге провели врозь.       И теперь словно вернулись в начало.       ~~~       — Майк, ты же с нами? — Кори виснет у меня на шее в ожидании ответа. Судя по хватке, он готов меня придушить, если я откажусь.       Но рискую:       — Не, парни, простите, но без меня. Хочу завалиться домой и спать.       — Майки, блин, который раз ты нас кидаешь. Тем более это вечеринка в честь нового года! Зик, ну хоть ты ему скажи, а? — нудит Кори, оборачиваясь к шефу, запирающему шкафчик с униформой.       — В отличие от тебя, Майк сегодня отпахал смену в двенадцать часов при полной посадке. Я сам едва на ногах, но кто-то должен контролировать вашу попойку, — отшучивается Зик, подмигнув мне. Мы оба весь день буквально не выпускали из пальцев ножи, поварешки, венчики, кисточки и щипцы, но не зря опыт Зика превосходит мой более чем на пять лет. Готовка у него заложена в генах.       — Заметь, Зики, что в моем заявлении на отпуск стоит твоя подпись, — нагло парирует Кори и молниеносно реагирует, когда Зик кидает ему связку ключей от своего джипа.       — Ты поведешь, сегодня я планирую расслабиться.       — Эй?! — возмущается Кори и наконец высвобождает меня из хватки, когда Зик кивает на выход. — Вообще-то, очередь Грега быть трезвым водителем. Кстати, где он?       — Подберем их с Эдди по пути. Идём. Майк, — Зик оборачивается, — ты тоже. Не напрягайся, просто подкинем тебя, нам в одну сторону.       Я провожу парней до стоянки, где припаркована тачка Зика, радуясь, что не придется тащиться на остановку: мопед, который пока не решился променять на куда более комфортный в зимнее время автомобиль, я вынужден был отложить до весны, довольствуясь общественным транспортом или иногда присаживаясь кому-нибудь из ребят на хвост.       — Майк… — Он появляется неожиданно, как если бы меня завалило упавшим с козырька снегом. Сегодня из-за праздничной суеты закончили мы куда позже обычного. В такой час следует веселиться на вечеринке в ожидании полночи или хотя бы проводить время с семьей. «Он сам виноват, что ошивается здесь, как бездомный. Не жалей, не жалей, не жалей его…»       — Позвони адвокату, пусть начинает готовить документы по заявлению о преследовании, — стараясь звучать безразлично, отбриваю я, хотя нутро сжимается в диапазоне от преступной радости при звуке его голоса до жгучей, как изжога, упрямой тяги причинить ему боль очередным безразличным отказом. — Парни, я передумал, я в деле, — нарочно громко сообщаю остановившимся в легком недоумении Кори и Зику.       — Куда ты? — мгновенно включает собственника Холден. Хмурится, так что облик потерянной грустной псины вмиг преображается до готово защищать свою территорию бойцового пса.       — Тусоваться. Счастливого нового года. — Небрежно махаю рукой.       — Поехали со мной? — Его ладонь, останавливая, сжимает мою, а я чувствую холод кожи: этот дурак никогда не носит перчатки.       — Знаешь, тебе следовало задать этот вопрос примерно два долбанных года назад.       — И каков был бы ответ?       — Ты упустил шанс услышать. А теперь поздно. Бывай…       Я успеваю лишь отвернуться, когда мои ноги теряют контакт с землей, а я рефлекторно цепляюсь за шею Холдена для равновесия.       — Какого…? — долетает до слуха возмущение Кори и едва уловимое «Разберутся, не лезь» Зика.       — Вот, — одной рукой держа меня под задницу, будто ребенка, второй Холден вынимает из кармана пальто визитку и бросает на снег, — можете связаться с моим адвокатом.       Меня метает по шкале чувств от едкого стыда перед парнями до истеричного желания расхохотаться. Упираюсь лбом Холдену в шею, не пытаясь сопротивляться, пока он несет меня к собственной, припаркованной в паре метров отсюда тачке. И забив на трещащую по швам гордость, бесстыже наслаждаюсь исходящим от него запахом: мой любимый одеколон, свежесть ночного мороза и его неповторимо личный.       — Я готов. Начинай, — покорно произносит Холден, предварительно запихнув меня на заднее сиденье и забравшись рядом со мной, перекрывая путь к отступлению.       Дергаю бровью в молчаливом вопросе «о чем ты?», впитывая до нелепости смехотворное выражение замешательства на его лице.       — Ну, я фактически похитил тебя. — И ведь ни капли сожаления в голосе. — Наори на меня, врежь, можешь даже попытаться сбежать, хотя я заблокировал двери, как только мы оказались внутри. Но в остальном не сдерживайся. Я готов вытерпеть всё, от чего тебе станет легче. Только после этого обещай меня выслушать, лад… о-ох!       Холден сгибается, прижимая ладонь к животу, скорее, от неожиданности, нежели от реальной боли удара — пространство даже такой мощной тачки, как у него, не позволило мне размахнуться достаточно, чтобы как следует садануть ему кулаком под дых.       — В твоем стиле, — хрипло усмехается он, потирая живот.       — Заткнись, Граймс.       Сминая пальцами лацканы его несомненно дорогого пальто, дергаю Холдена на себя и впечатываюсь в холодные губы. Ненавидеть себя за бесхребетность я буду позже, а пока целую его до замыкания в башке, до тахикардии. До привкуса крови, потому что кусаю и тяну за губу, вжимаясь сильнее, когда он, кажется, планирует что-то сказать.       Легкие в истерике, когда забываю дышать, будто раньше они были пусты под ноль — просто рвано глотаю кислород в череде затяжных поцелуев. Мои потребности оказались до идиотизма банальны: у кого-то воздух, у меня — он. Кажется, если оторвусь, если отлипну — накроет убойной волной. Чего именно? Сам не уверен.       Губам уже больно, горят. Останавливаюсь через свой же протест, но касаюсь, по-прежнему комкая в сжатых кулаках ткань пальто. Под закрытыми веками — калейдоскоп, будто на глаза надавили. Открывать не хочу — не хочу и не смогу посмотреть на его лицо. Слышу лишь, как он в ответ часто дышит, сглатывает и снова медленно вдыхает заряженный искрами кислород.       — Майк, — только имя, шепотом. А затем на пылающие щеки опускаются потеплевшие ладони. Кончики пальцев ласково поглаживают под глазами, носы трутся — вечно он ластится словно псина. — Я не жду, что ты простишь меня сразу. Я дам тебе время, только проведи его рядом со мной. Не отдаляйся. У меня новая квартира, в ней куча места…       — Ты, блин, сейчас похвастаться решил? — фыркаю я. И все еще не гляжу на него, утыкаясь в плечо лбом. Меня запоздало окутывает смесью стыда и неловкости. Пусть пока заполняет эфир дурацкими извинениями.       — Ну, перед тобой я всегда надеюсь выглядеть в лучшем свете.       — Хреново получается.       Чувствую, как на спину ложатся его ладони, начиная поглаживать сквозь куртку.       — Я волнуюсь.       Тут уж я не сдерживаюсь, начиная смеяться.       — Холден Граймс, которого я знал, не знаком с понятием стыд, скромность и волнение.       — Вот поэтому тебе следует переехать ко мне и доизучить материал по теме «Холден Граймс — парень, который совершил ошибку, но приложит все силы, чтобы ее исправить и впредь никогда не расстраивать и не причинять боль Майклу Карпентеру, человеку, которого он очень сильно любит».       — Если я целовался с тобой, это вовсе не значит, что ты прощен.       Понимая, что прятаться до бесконечности невозможно, чуть отпихиваю Холдена от себя, сажусь к нему боком и откидываюсь затылком на подголовник сиденья, пялясь в крышу — кожаный потолок хотя бы не манит присосаться к нему со всей дури губами.       — Кхм, который час?       — Одиннадцать.       — Тогда, перед твоим отъездом, мы собирались посмотреть новогодний салют, но… — Невольно волна жара прокатывается по нутру, когда в четких картинках и позах вспоминаю, как именно мы провели нашу последнюю совместную новогоднюю ночь.       — Я снова похвастаюсь, но у меня из квартиры открывается отличный вид, а в холодильнике ждет шампанское, правда, ничего из еды, но если мы сейчас же закажем, то…       — Помолчи уже. — Моя ладонь со шлепком накрывает рот Холдена, прерывая поток слов. — Дуй за руль, — киваю головой на водительское сиденье. И добавляю сразу: — Я еду здесь.       Холден перехватывает мою руку, целует в центр и слишком послушно выполняет приказ.