Худшая из привычек

      Если даже прошлая квартира казалась мне слишком просторной для одного, пусть я и ошивался у Холдена минимум половину недели, то текущая берлога в элитной высотке просто орала о том, что ее владелец может прикурить от толстой пачки купюр.       — У меня на примете есть отличный ресторан, думаю, они успеют доставить нам ужин, — уже тыкая по экрану смартфона, говорит Холден, едва мы оставили вещи в прихожей и оказались на кухне, о которой я даже мечтать не мог. На корню подрезаю мысль, что всё здесь, от идеальной высоты стеллажей и до расположения раковины, холодильника и плиты, так чтобы свести логистику в минимум, обустроено будто бы под меня.       — Нет уж. — Прервав любования обстановкой, по-хозяйски вытаскиваю трубку из его пальцев и открываю сайт круглосуточной китайской забегаловки, готовящей самые огромные порции в городе. Раньше мы не раз сбегали посреди ночи, чтобы уплести тарелку острой лапши. — Надеюсь, твое пафосное шампанское сочетается со свининой в кисло-сладком соусе, куриными крыльями по чжао-чоуски и хрустящей уткой на косточке, — перечисляю, закидывая в заказ то, что мы съедим разве что за два дня, и возвращаю мобилу Холдену. — На, можешь оплачивать, большой босс.       Когда короткое уведомление информирует об успешной оплате, телефон в руках Холдена начинает звонить.       — Ответь, — говорю спокойно, правда не злюсь, ловя взгляд его провинившихся глаз.       — Я скоро. Бери, что хочешь, весь дом в твоем распоряжении, — сообщает он, пятясь из кухни, однако прежде чем нажать на прием, подбегает обратно ко мне, нежно касаясь губами щеки, и исчезает, пока я не опомнился, возможно, боясь нарваться на взбучку.       Пока он общается — до меня долетает лишь эхо его разговора, — инспектирую холодильник, к удивлению обнаруживая внутри не только бутылки с водой и кетчуп, но и набор зелени и овощей. Быстро прикидываю, что из него можно соорудить, и начинаю резать. Вся посуда и инструменты действительно находятся без труда, так, если бы я сам их раскладывал — как организовал всё в его прошлой квартире, потому что подпускать Холдена Граймса к кухне можно лишь с целью сварить кофе на завтрак.       На момент в мозгу зависает мысль: так ведь может быть каждый день.       «Ха, ну да, — с яростным хрустом, будто он виновник всего, откусываю от огурца, — стоило снова сунуть язык Холдену в рот, и уже возомнил себя хозяйкой на его кухне».       — Отец, — коротко сообщает Холден, вернувшись, когда я уже скучающе вылавливаю из тарелки готового салата редис. — Прости, больше нас отвлекать не станут, я отключил телефон.       — Забей, у меня теперь тоже работа, которую я люблю. Мы оба повзрослели, уже нельзя игнорировать многие вещи, нельзя отмотать назад. — Отодвинув салат подальше, прислоняюсь к краю столешнице. — Поэтому, Холден, — подняв взгляд, смотрю ему прямо в глаза, — правда, не надо подстраиваться под меня, особенно когда в жизни появляются обстоятельства, требующие решения независимо от наших желаний.       — А те парни с парковки? Они кто? — выхватывает из моих слов только то, что волнует его сильнее прочего. Хах, типичный ревнивый Граймс.       — Коллеги. Зик, ну, тот, что постарше, — наш шеф. А второй, с бритой башкой, который чуть не полез в драку, когда ты меня схватил, — напоминаю я с ухмылкой, — это Кори, кондитер. Классные парни, мне повезло с ними работать.       Холден молча кивает. И неожиданно выдает:       — У тебя был кто-нибудь после меня?       Зависаю от наглости заданного вопроса. Так и тянет взбрыкнуться, помучать его ответом, но оставленный на столе нож лежит ближе к нему, да и вид Холдена вовсе не тот, где мы оба весело посмеемся после глупой подколки.       — Майк, я не буду злиться, если…       — У тебя на это и прав нет, — резко ощетиниваюсь я. Тоже мне, хренов собственник!       — Черт, Майк… — Холден зажмуривается, трет глаза у переносицы, лоб. — Прости, я…       — У меня был только ты, — говорю громко, отчетливо, чтобы он не начал тупую игру в «что? повтори, кажется, я не расслышал». — И на этом закроем вопрос, окей?       Он молчит, плохо скрывая радость после ответа, а я, чтобы перевести курс беседы, отталкиваюсь от стола и тянусь к холодильнику. — Может, откроем твое хваленое шампанское? Вряд ли еду успеют привезти до полуночи.       Слежу, как Холден ловко управляется с пробкой, разливает выпивку по высоким бокалам, протягивая один мне. Чокаемся, и я обхожу его, чуя неловкость и смутное подозрение, будто иначе следующим, чего я коснусь, станет совсем не бокал, а его блестящие от шампанского губы.       — Можешь войти, — позволяет Холден, когда торможу перед дверьми спальни.       — Как-то тут по-спартански, — замечаю, обводя взглядом периметр комнаты. Просторнее прежней, но в схожих монохромных тонах. «Самое яркое в моей жизни — ты», беззастенчиво пояснил он, когда я полюбопытствовал, почему дом практически лишен красочных пятен.       — Дизайн не моя сильная сторона, — усмехается Холден, привалившись плечом к косяку.       — Хм, сейчас для этого существуют специалисты, вряд ли для тебя это новость.       — Ну… я надеялся, ты оформишь ее на свое усмотрение.       Оборачиваюсь и ловлю надежду в хитрых глазах. Холден «мастер ловкого флирта» Граймс во плоти. Его тактика заметно смягчилась, он уже не прет напролом, как было в год знакомства, хотя… сцена, устроенная на стоянке у ресторана, может поспорить.       — У меня дурной вкус и дорогие расценки.       — Я готов спать даже на голой циновке, если с тобой, — быстро находится он.       Я демонстративно кривлюсь.       — Пожалуй, откажусь.       Понимая, что каждой репликой лишь даю Холдену повод поупражняться в остроумии, захожу и детальней осматриваюсь: дорогой ноутбук на рабочем столе, над ним — стоковый черно-белый снимок города с высоты… И фото с нашего выпуска на тумбе возле кровати.       — У нас были и получше, — упрекаю, взяв рамку и лицезрея свое измученное болезнью лицо, чья бледность усиливалась, оттененная шапочкой выпускника. Тогда я окончательно не оправился от гриппа, свалившись с жаром незадолго до церемонии, но наотрез отказался ее пропускать. Возможно, если бы не напыщенная физиономия Холдена возле меня, мой потрепанный вид заметно меньше бросался в глаза. И неважно, что только благодаря его крепкой руке на моей спине я кое-как стоял на ногах, чтобы запечатлеть в кадре геройский визит в универ.       — А мне нравится, — парирует он, нависнув у меня над плечом. — Ты здесь…       — Клянусь, Граймс, — бурча, прерываю его, — если ты ляпнешь что-нибудь вроде «Даже при смерти ты будешь самым красивым», я тебе врежу. И я не шучу.       Он прилежно молчит, но как умеет только Холден Граймс: так, что всё без утайки читается на его наглом лице, разве что на лбу не бежит неоновая строка. Прикладывается губами к бокалу, однако все равно успеваю поймать плохо скрываемую улыбку.       Блядский боже, я реально псих, раз по-прежнему люблю этого придурка…       ~~~       В гостиной с огромным панорамным окном, сквозь которое и правда обозревается город, помимо лаконичного дивана стоит лишь украшенная рождественская елка. Наверное, и здесь в планах Граймса я обязан был устроить дизайнерский произвол.       — Никогда не поверю, что этим занимался ты, — киваю на аккуратно развешанные по елочным ветвям игрушки, гирлянды и мишуру.       Холден, топчась позади, молчит, а затем его руки ложатся мне на пояс и медленно, с крохами опаски, смыкаются на животе. Знаю — знаем мы оба: я мог бы взбрыкнуться. Если бы не хотел, если бы правда желал уйти и никогда впредь не пересекать наши пути, то не покинул бы даже парковку у ресторана. Но я здесь, наедине с Холденом в его роскошной квартире. В глубине души все еще злюсь — бессмысленно отрицать. Но та жалкая часть меня, что никогда не прекращала его любить, просит — скулит, как дворняга, которая клянчит ласку, — хотя бы сегодня ночью запихнуть поглубже свой гадкий характер.       — Мать постаралась. — Подбородок Холдена ложится мне на плечо, а моя рука, действуя по запечатленной в подкорке привычке, тянется к его волосам, чтобы потрепать. — Скоро полночь, — напоминает он.       Мы молчим, обнимаясь, освещенные лишь сотнями киловатт городских огней, проникающих через окно. Где-то там внизу тысячи человек тоже ждут, глядя в зимнее небо под невидимый отсчёт уходящих минут.       Когда над крышами яркими вспышками наконец взрываются фейерверки, Холден первым нарушает молчание:       — С новым годом. — А затем нежно касается уха, и тише: — Я люблю тебя, Майк.       Его щекочущее дыхание растекается по коже, рассыпаясь горсткой мурашек, убегающими под одежду. Чувствую, как вокруг талии крепче смыкаются руки, как тепло ладоней Холдена греет живот. Его тело жаркое, льнет ко мне, плотно прижимаясь к спине, хотя и меня самого ощутимо бросает в жар.       Не встретив сопротивления, Холден смелеет, и сухие горячие губы утыкаются мне в шею под челюстью — ровно в точку, где бешено бьётся пульс. И я теряюсь… не знаю, что в тот момент грохочет громче — салюты или мое идиотское сердце, но дуэтом они глушат доводы разума в ноль.       Поцелуи тягучими мазками настойчивей покрывают кожу, заставляя меня расслабляться. Подстраиваюсь под ласки, без слов подсказывая Холдену путь — впрочем, он и сам не забыл о моих слабых местечках. Роняю небрежный короткий стон, когда Холден вбирает в рот мочку и мягко посасывает — я почти растекаюсь в кольце его рук. Дико хочу ощутить эти губы своими, облизать, протолкнуться меж них языком и не отпускать, целуя до полуобморока — за все те дни, часы и минуты, которых Холден меня лишил. Завожу руку назад, впиваясь пальцами в густые, гладкие пряди на его затылке, и тяну вниз, с наслаждением утыкаясь в распаленные губы. Языки мягко сталкиваются, и мне становится чуть щекотно, отчего дурацко фыркаю Холдену в рот — он не прерывается. Нежно посасывает кончик, обводит вокруг, не спеша, но напористо продолжая натиск.       — Мааайк… — скулит Холден, когда я, вертясь, трусь задницей о солидно наметившийся стояк. От фантомного ощущения его крепкого члена на языке рот обильнее заполняет слюной. Лишь обрывки покалеченной гордости отделяют меня от желания рухнуть перед ним на колени и отсосать. Впрочем, у меня тоже стоит, особенно когда память услужило подкидывает кадры опускающегося вниз к паху Холдена, заведенный взгляд темных глаз между моими бедрами, от которого у меня даже сейчас ноги превращаются в вату.       Всё еще злюсь… но хочу его, аж трясет, влечет как на магните.       — Я скучал… — шепчу, сминая ладонями его до раздражения красивое лицо. Прижимаюсь лоб в лоб, закрываю глаза, а из тлеющих остатков тоски в груди рвется: — Я так блядски скучал по тебе, Холден Граймс!       — Прости, — его губы слепо находят мои, — прости, прости, прости. — Поцелуи везде: рот, щеки, нос. А когда губы вновь утыкаются в шею, чувствую влажность кожи и… Холден плачет. Нет, не взахлёб, конечно, только не он, но даже так я не привык. Это сбивает с толку. — Не уходи.       — А похоже, что я куда-то собрался? Ночь на дворе, вообще-то.       — Не только сегодня.       Обнимаю его за плечи, молчу. Если отвечу — придется что-то решать, а за вечер принял и без того много решений. Возможно, ошибок — плевать. Хотя бы сейчас, когда держит так, будто без меня пойдет трещиной и рассыпется на кусочки. Когда перебираю пальцами мягкие волосы на затылке и расслабляюсь, понимая, что даже если рядом с ним еще чуть болит — без него все равно хуже. Когда отводит от моего плеча голову, и вижу влажные следы на лице. Стираю их пальцами, а он ловит ладонь и опять тычется в центр губами — его нежность всегда обезоруживает. От него вообще не угадаешь чего ждать, что внезапно взбредет ему в голову: то ли решит планомерно влюбить в себя, вплавливаясь в каждый день твоей жизни, то ли затем исчезнуть, оставляя тебя одного — а у тебя уже мир на него заточен, ты уже отвратительно привык не быть один.       И вот опять — есть он, я. Есть мы. Не целые, оба поломаны — по нему вижу тоже. Срастемся? Лучше ведь шрам, чем когда постоянно саднит.       Хватаю Холдена за руку и веду в спальню. Устал рефлексировать, отпираться. Запутанней между нами не станет, мы уже в эпицентре.       Холден молчит — удивлен? Толкаю в грудь, заставляя плюхнуться на кровать, и сажусь сверху, на ходу стягивая футболку. После — раздеваю его, теряя на секунду всю дерзость, залипая как под гипнозом.       — Не говори ничего. Заткнись, — предупреждаю, хотя он не успевает издать и звука. Вот пусть и дальше держит рот на замке. Я нахожу ему лучшее применение.       Сердце заходится, как часовая бомба, готовая вот-вот взорваться. Кладу ладони ему на грудь — что ж, если разлетимся на куски, то оба. Веду пальцами вниз по ребрам, попутно ощущая рельеф мышц — видимо, не двадцать четыре на семь он был забит работой, раз не забывал пахать и в качалке.       Чувствую, как резко напрягается его пресс, когда лезу за пояс брюк, но руке неудобно. На ощупь расстегиваю ремень, вжикаю молнией и глотаю его тягучий стон, когда без колебаний сминаю пальцами напряженный член.       — Май…ащ… — шипит, потому что цапаю за губу. Сказал же молчать.       Давлю на затылок, чтобы не рыпался и не прекращал целовать. А второй рукой наглаживаю его сквозь трусы, чувствуя, как под пальцами расходится влажное, липкое пятно. Собственный член упирается в ширинку, почти больно. Вряд ли мы оба протянем долго.       И Холден срывается: среагировать не успеваю, как лежу на спине, придавленный его телом. Впечатывается в губы новым поцелуем, толкается языком в рот, но не дав опомниться, сползает вниз: подбородок, кадык — почти жду, что в шею воткнутся зубы, но касается нежно, хотя кожей чувствую, как Холден гудит и наэлектризован.       Дергаюсь, когда он прикусывает сосок, но тут же зализывает, играет языком и вбирает в рот. Долбаный фетишист.       — Хватит. — Холден целует меня в живот, а я хочу в губы. Тяну наверх, попутно вжимаюсь бедрами ему в пах, трусь, разве что не скулю.       Намек понят: избавляемся от остатков одежды, Холден даже рычит, стаскивая с меня джинсы, и прикусывает за бедро. Дикий придурок. Он весь такой. Ему бы в пару кого-нибудь мягкого, светлого, чтобы уравновешивал, а не меня — всего из ломаных линий противоречий, у кого злость чуть что внутри сразу копится кислотой. Нам бы как равнозаряженным — оттолкнуться, а мы всё равно тянемся, у нас своя какая-то дрянная, не по правилам физика с самого дня знакомства.       — Иди ко мне. — Холден снова усаживает меня на свои бедра. А мои — дрожат.       У обоих стоит, и меня плавит лишь от касаний к его члену — кажется, кончу сугубо от трения. Хватаюсь за его шею, когда Холден сжимает в кулак оба ствола, начиная размашисто, почти грубо дрочить в такт таким же оголтелым поцелуям. Спальня заполняется рваным дыханием и нашими стонами. Мы слишком заряжены, и все касания бьют током по нервам. Холден напротив меня словно горит, у меня — пылают щеки, и внизу живота так жарко, будто грелку приложили. Толкаюсь навстречу движениям смыкающегося вокруг члена кулака почти непроизвольно. Хочу быстрее, сильнее, жёстче. Хочу его. А Холден опять рычит и в два рывка выплескивается первым, размазывая сперму по члену, пока додрачивает мне. Из-под полусомкнутых век вижу его глаза — черные, радужки будто вообще поглотило. Бешеный. Сексуальный. Люблю…       Кончаю резко — внутри невесомость, силы как откачали. Роняю голову Холдену на плечо, вжимаюсь в шею, ощущая губами солоноватость вспотевшей кожи. Держит, обняв за спину, касается губами виска и не отлипает. Без него я бы упал…       Звонок интеркома напоминает о внешнем мире, врываясь между нами. Холден густо ругается.       — Это доставка. — Вздыхаю. — Иди.       Чмокает меня в лоб, а я остаюсь лежать. В дверях спальни мелькает задница Холдена, и я надеюсь, ему хватит такта накинуть перед курьером пальто. Глаза слипаются, я весь какой-то дурацко вязкий, но сползаю с постели и плетусь в ванную, пока он не вернулся. Не прячусь, но нужна пауза.       ~~~       Теплые струи воды бодрят и приводят в чувство. Внутри — нет, не пустота, не постыдное чувство совершенной ошибки или тянущее желание трусливо сбежать. На удивление там спокойно, приятный штиль вместо морозной скулящей поземки. Списываю всё на выброс гормонов и снятое напряжение.       — О, ты быстро, — удивляется Холден, когда возвращаюсь в спальню и застаю его копошащимся в кармане собственных брюк. Как если бы поймал с поличным. Делаю вид, что не заметил, но вижу, как он что-то прячет в сжатой ладони.       — Оделся бы, — киваю на его голый зад, так удачно освещенный лунным светом, проникающим через окно, не такое огромное как в гостиной, но достаточное, чтобы разглядеть каждый изгиб длинных ног и подтянутых ягодиц.       — Зачем? Боишься не устоять перед соблазном? — Холден кидает брюки обратно на пол. Упрекнул бы за беспорядок, только вот собственная футболка свисает с края постели, белья не вижу совсем, а джинсы… джинсы, кажется, вовсе валяются с другой стороны.       Ответная колкость, как нарочно, запаздывает, поэтому оставляю провокацию без ответа, изображая всем лицом осуждение, и, все-таки не удержавшись, нагибаюсь, чтобы поднять разбросанное шмотье, потому что тупо лечь спать, отвернувшись лицом к стене, кажется до жути глупым поступком. Не намерен что-либо обсуждать, делать выводы. Но игнорировать случившееся — очевидный верх тупости.       — Майк, — руки Холдена опять обвивают меня за талию. Радуюсь, что вышел из душа в халате, когда он липнет к спине — голый, как был. Сглатываю, ощущая сквозь ткань контуры тела. — Присядь, пожалуйста.       Бурчу:       — Как? Вместе в тобой?       Нехотя отпустив, Холден ждёт, когда размещаюсь в изножье кровати, а затем встает на колени.       — Ты чего…?       — Погоди, прошу, — не даёт он сказать. Быстро целует меня в выглядывающую из-под халата коленку, а после берет за ладонь. — Знаю, я не в силах изменить факт, что меня не было рядом два года, и что в одиночку решил, как якобы будет правильно для обоих, не приняв в расчет твое мнение. — Его пальцы нервно теребят мои, а взгляд на момент опускается, и я натурально боюсь, что Холден снова заплачет. Однако вместо этого он наконец прекращает прятать вторую ладонь, а я словно в ступор впадаю, следя как в замедленной съёмке, как аккуратный ободок плавно скользит по безымянному пальцу. — Но пожалуйста, Майк, позволь провести все будущие годы вместе с тобой. — Склонившись, он целует меня в тыл ладони. И пялится, обжигая нутро горящей в глазах надеждой. — Дашь мне ещё один шанс?       Вытянув руку так, что моя пятерня выделяется темным контуром на фоне окна, в отупении разглядываю идеально севшее по размеру кольцо. Блики огней игриво отражаются в гладком блеске бледно-золотого металла… Как давно Холден таскает его с собой?       — Ты примешь его?       Вопрос отрезвляет, как если бы с паузы вновь переключили на play.       — Я… должен ответить сейчас?       Холден надломлено усмехается.       — Совру, если скажу, будто меня не потряхивает в нетерпении. Я планировал подарить его тебе еще в полночь. Но если время на размышление повысит шанс услышать от тебя «да», то не торопись. Я ведь обещал ждать.       Он наваливается вперед, обнимая и упираясь мне макушкой в живот.       — Давай спать, я устал, — явно не те слова, что он хочет услышать. Но других пока сказать не могу.       Холден кивает.       Укладывается позади, обнимает поперек живота, а носом тычется мне в затылок — и меня предательски быстро обволакивает потерянным чувством комфорта.       Что же ты творишь со мной, Холден Граймс…       ~~~       В сон проваливаюсь, кажется, на пару минут, но часы заверяют: на три часа. За окном ни намека на утро, хотя время близится к отметке в шесть. Холден мерно сопит, по-прежнему перекинув через меня руку. Осторожно, чтобы не разбудить, поднимаю ее и выбираюсь из постели.       В холодильнике одиноко дожидается так и не тронутая нами еда. Беру с дверцы бутылку воды и, не сдержавшись, вытаскиваю из контейнера холодное куриное крылышко, от запаха которого грозно урчит в желудке. В другой ситуации я бы обязательно вытащил из постели дрыхнущего Граймса, чтобы устроить ночную пирушку. Но не сейчас.       Снимаю в прихожей куртку и выхожу на балкон. Вокруг тихо, но в отдалении слышен гул первых машин — кто-то и вовсе не спал. Предрассветная прохлада заставляет поежиться, кусает голые щиколотки, но вместе с тем соображаю яснее. В кармане последняя сигарета: зажигаю, вдыхаю, но едва выкуриваю на треть. Вообще-то, курить мне не нравилось — просто тупой шаблонный повод перезагрузить мозг, отвлечь поток мыслей, поставить на паузу. Первая была, когда улетел Холден. А сегодня — будто прощальная. Как намек: мне опять есть чем — кем — дышать. Стряхиваю щелчком пепел и выкидываю окурок вниз, забивая на то, что в таком доме это явно не принято.       Кольцо на пальце холодит кожу, наверное, с непривычки. Смотрю, нащупываю ответ — хотя, по правде, там давно единственно возможный вариант. Сжимаю перила, вдыхаю так глубоко, что отзывается болью и глотку царапает морозом. Хочу заорать — выпустить остатки боли, чтобы дальше уже не жалеть. Но выдыхаю лишь густое облако пара. Надо поспать, я просто устал.       Холден уже валяется по центру постели, утонув головой между двумя подушками. Вряд ли притворяется, иначе принял бы позу посексуальнее. Подбираю его брюки с пола и лезу в карман, выуживая маленькую коробочку с брендом элитной ювелирки — другого не ожидал. Открываю — бинго. Второе кольцо ещё там, я не ошибся. Верчу идентичный моему ободок — пальцы у нас отличаются разве что длиной. Хмыкаю, когда в уме голосом Холдена: не только пальцы. Мысленно же отвешиваю ему затрещину.       Холден сзади ворочается, перекатывается на спину, и лишь уголок одеяла прикрывает пах — да, Граймс, ты прав, ты ещё тот грёбаный соблазн для меня, аж бесит.       Забираюсь рядом, беру его за руку и нанизываю на палец па́рное кольцо.       — У тебя один шанс, Холден Граймс.       — Ммм? — сонно бормочет он. Разлепляет один глаз, промаргивается. — Чего не спишь? — И тут же, дёрнув носом: — Пахнет дымом. Курил?       — Это последняя. Я бросил. — Укладываюсь рядом, лицом к лицу. Холден помятый, челка торчит, на щеке след от подушки. Хочется поцеловать. — Мне достаточно одной вредной привычки.       Холден хмурится с подозрением.       — Какой?       — Любить тебя, видимо.       Для сонного Холден больно резво стискивает меня в объятии, навалившись сверху. Его теплые губы касаются уха.       — А вот эту привычку, очень прошу, не бросай. Хорошо?       Дурак. Проще вырвать себе лёгкие, чем дышать без тебя.