Сердце принца.

Буду жить, когда ветер крепчает Буду жить и любить им назло Буду жить и мечтать – каждой весной, Осенью, густым октябрём И пряным, изменчивым маем Как взойду на свой трон, Увенчанный священным миртом, Голубыми незабудками, гиацинтами И свежим благоухающим разнотравием, Посажу тебя на колени, мой милый Буду петь тебе о любви, как Уолт Уитмен Там, где листья травы нам спины ласкают Буду губы твои забирать, в них вонзаться Буду смешиваться с тобой и сливаться Внимать, как ты дышишь, как стонешь Как ты пальцы до крови кусаешь Скрещиваешь ноги на моей пояснице, И в шею мне шепчешь: «Король мой, ещё» @Melina_Divine Как Уолт Уитмен

Глава 1.

      Возможно, эта история никогда и не происходила на самом деле, а может быть и случилась взаправду, только обросла такими легендами, что и не различишь теперь, где истина, а где вымысел. Ведь чего только не придумают люди, которые хотят верить, что на свете существует такая любовь, над которой не властны ни время, ни расстояния, ни колдовские чары, ни даже смерть. Пускай это будет всего лишь маленькая сказка о большой любви, и начнется она, как и положено всякой сказке со слов "Когда-то давным-давно…"       Когда-то давным-давно на свете было одно крохотное королевство. Его расположение и название навсегда стерлись из человеческой памяти, потому что уже много веков нет в живых тех, кто о нем слышал даже вскользь.       Королевство действительно было небольшим. Об этом можно судить по тому, что, имея скорого и быстрого коня, за день можно было объехать его целиком.       Это было поистине райское место. Казалось, что сам создатель благоволит ему. Весна и лето там всегда были солнечные и жаркие, а осень и зима хоть и короткие, но морозные и снежные. Поля и луга тут давали обильный урожай, сады гнули ветви под тяжестью плодов, коровы были тучны, а люди жили в достатке, довольстве и были счастливы.       Правили здесь король Людвиг и королева Кристина. И были они мудры, милосердны и рассудительны. Не драли со своих подданных три шкуры, не душили неподъёмными оброками, за что их любили и почитали все от мала до велика.       Главный город королевства, раскинувшийся на морском побережье, начинался прямо от тихой гавани. Если сойти с причала, миновать маленькую торговую площадь, то окажешься на единственной городской улочке с уютными домиками под черепичными крышами. Мощенная камнем, она непременно приведет к низкой витиеватой ограде и главным воротам, которые, впрочем, никогда не закрывались. Там за ними, возвышаясь над морем, стоял белоснежный королевский дворец. И был он воистину чудом. Все мореплаватели, проходя мимо, неизменно восхищались им, потому что уж больно он походил на ожившую картинку из сказочной книжки.       Его стены украшал причудливый орнамент, вырезанный рукой неизвестного мастера прямо по камню, а лёгкие балкончики поддерживали изящные колонны. Их обвивал плющ и пряди синих глициний, купавшие свои стебли в прибрежной пене. Вверх устремлялись башенки крыш с развивающимися по ветру полосатыми флажками, а мраморную парадную лестницу сторожили два крылатых льва с позолоченными гривами. Возле дворца был разбит великолепный сад, где цвели цветы всех сортов и видов, таких ярких, что от них рябило в глазах. Были тут и китайские пионы, и турецкие гвоздики, и индийский жасмин… А за пышными ароматными розами лично ухаживала сама королева, не гнушаясь запачкать свои белые руки грязной землей. Особенно прелестно тут было весной, когда распускались фруктовые деревья, и тогда казалось, что сам дворец плывет среди облаков, а в воздухе пахло душистыми яблоками, абрикосами, нежными нарциссами и тюльпанами.       За дворцом простирались бескрайние поля и зелёные пастбища. Их сменял лес с дивными опушками и темными озерцами, в которых плавали белые кувшинки.       В самой его глубине и чаще в ветхой дырявой лачуге жил, как это и положено в сказках, могущественный колдун. Никто не знал его настоящего имени, поэтому его все так и называли - Колдун. Те, кто его никогда не видел, утверждали, что он злой, коварный, угрюмый бородатый старик, которому нипочем ни зной, ни холод. А те, кто был посмелее и обращался к нему за помощью, говорили, что бороды у него нет вовсе, и сам он не такой уж и старый. Как бы там ни было, Колдун никому не отказывал. Он мог вызвать дождь на томящиеся от зноя поля, особым заговором исцелить захворавшую скотину или мечущегося в лихорадке дитя, а то и приворожить несговорчивого возлюбленного. И этот приворот всегда был такой действенный, что зачастую влюбленные играли свадьбу.       Король и королева жили в согласии не только со своими подданными, но и между собой. Людвиг был веселый и жизнерадостный и до беспамятства обожал свою жену. Он любил компании и шумные застолья. Его натура была такой широкой и деятельной, что он не мог усидеть на одном месте. В стенах дворца он томился, впадал в хандру, ему не хватало простора и впечатлений. Поэтому его страстью стали дальние морские путешествия. Он построил несколько кораблей, окружил себя единомышленниками-мореходами, и, подняв паруса, эскадра во главе с королем часто и надолго покидала уютную бухту.       А вот королева Кристина была его полной противоположностью. Сдержанная, строгая, немногословная, она больше любила тишину, чем задорные громкие пирушки. Ее лицо было сурово, губы редко трогала улыбка. Возможно тому причиной стала трагедия ее далекой юности, когда, еще будучи принцессой, она повстречала небогатого, но очень благородного юношу. Молодые люди полюбили друг друга. Но родители, тогдашние король и королева, были против такого неравного союза. Влюбленных разлучили. Юношу отправили прочь из королевства, и его дальнейшая судьба так и осталась неизвестной. А принцессе быстро нашли подходящего жениха – очаровательного и с детства не чаявшего в ней души герцога Людвига. Кристина бунтовала, сопротивлялась, но, покорившись родительской воле, выплакала все слезы по своему потерянному любимому, сковала сердце железным обручем, вышла за Людвига, а после смерти родителей сама надела тяжелую королевскую корону.       Но иногда по ночам, стоя у окна опочивальни и вглядываясь в чернеющую в дали стену леса, ей казалось, что в самой чаще, она видит огонек. И почему-то это видение отдавалось чем-то забытым в ее душе.       У Людвига и Кристины родилось двое сыновей. Первенцем и любимцем королевы стал принц Эрик, потом на свет появился маленький Вильгельм и прочно обосновался в сердце отца. А спустя время Людвиг и Кристина приняли в свою семью еще одно дитя – рано осиротевшего Августа, сына королевской кузины. Так у Эрика и Вильгельма появился еще один брат и товарищ по детским шалостям и забавам.       Детство братьев было счастливым и беззаботным и ничем не отличалось от детства самых обыкновенных мальчишек. Они так же как все играли и хулиганили, даже порой чересчур, так что это заканчивалось кровавыми ссадинами или разбитыми вазами. Летом, обегав все окрестности, они забавлялись прятками, купались в лесном озере и даже, ослушавшись строгих родительских запретов, ныряли в море с невысокой скалы. А зимой брали приступом снежные крепости соседских ребятишек, катались на коньках и тайком воровали с кухни сладкое пряное печенье.       А еще они очень любили играть на мраморной парадной лестнице дворца с двумя львами по бокам. Правый всегда принадлежал Эрику, а левого занимал Август. Они усаживались на спины львов и представляли, будто те расправляют крылья и летят в поднебесье.       Вильгельму тоже хотелось прокатиться на льве, но, во-первых, он был самый младший из братьев и чувствовал свою слабость перед ними, а во-вторых, их было трое, а львов только два. И, оставшись стоять посреди ступеней, маленький Вильгельм, нахмурив брови, дулся от досады или просто плакал, пока старшие, ухватившись за золотые гривы, парят среди облаков.       В такие минуты детского горя, он всегда убегал в зимний сад дворца. Эта оранжерея, устроенная по велению королевы, служила ей для отдыха и покоя. Однажды, играя с братьями в прятки, Вильгельм обнаружил в ней одно место, куда часто стал приходить, ища уединения. Там в самом дальнем углу, если раздвинуть свисающие с потолка лианы и белые орхидеи, на стене было панно собранное из разноцветных стеклышек. На нем был изображен сидящий среди ярких цветов темноволосый мальчик. Обхватив колени, он вглядывался вдаль, будто ждал кого-то. Его грустные глаза, таили в себе какой-то секрет, а на губах играла чуть заметная улыбка. Этому безмолвному юноше Вильгельм изливал все свои беды, пока на душе не становилось легче. Это тайное убежище младший принц держал в секрете от всех, даже от Эрика, которому привык доверять во всем. Оно принадлежало только им двоим – Вильгельму и этому неизвестному мальчику.       Быстро пролетевшие годы детства сформировали характеры и интересы братьев. Старший Эрик вырос и стал прекрасным и восхитительным юношей. Он был не только красив, но и благороден, смел, силен и справедлив. И немудрено, ведь именно ему предстояло в свое время принять корону и надеть королевскую мантию. Ему не было равных в ежегодных весенних состязаниях, когда самые сильные юноши королевства садились в лёгкие лодочки и соревновались, кто быстрей обогнет одиноко стоявший в море утес и придет первым. Принц Эрик был неизменно победителем и не было в королевстве такой девушки, от самой первой красавицы, до невзрачной дурнушки, которая бы не мечтала отдать свое сердце молодому принцу.        Сам Эрик не торопился в плен семейных уз, он так же, как и отец любил простор, шум волн и далекие странствия. Вместе с королем он отправлялся в морские походы, а матери, скрепя сердце, приходилось его отпускать и бессонными ночами изнывать от неизвестности и молиться, чтобы, с любимым сыном не случилось самого худшего.       Средний Август не разделял с братом тяги к морю, грубые мужские забавы и кочевую жизнь. Им он предпочитал красоту, изящество и комфорт. Он увлекался искусством и чтением и все свободное время проводил в королевской библиотеке. У него был сметливый и дальновидный ум, и семья прочила его в главные советники старшего принца Эрика, когда тот займет престол. А пока именно Август заправлял всем во дворце, в то время как король бороздил морские просторы.       Младшему Вильгельму или, как все его ласково называли, Вилле, только исполнилось семнадцать. Странный возраст, когда человек стоит на перепутье. Ему уже нет места в детстве, но и взрослая жизнь не спешит принять его в свои объятия. А там впереди все так страшно и непонятно, что боишься сделать и шаг. Остается только замереть и ждать, когда сама жизнь подтолкнёт тебя в спину.       И хотя Вилле вырос в родительской любви и заботе, был окружен старшими братьями и не мог пожаловаться на отсутствие внимания к себе, он всегда ощущал свое одиночество. Возможно, причиной тому была тонкая глубоко чувствующая душа Вилле.       Как бы там ни было, это странное одиночество очень томило юного Вильгельма. То заставляло по ночам метаться в постели без сна, то оборачивало сердце тревогой, то отправляло в слишком чувственные фантазии.       Он мечтал однажды так же, как Эрик, ступить на борт корабля и отправиться с королем в неизведанные страны. Но отец считал, что Вильгельм еще слишком мал для этого, а его ранимой натуре слишком опасны все перипетии морских странствий.        И Вилле ничего не оставалось делать, как одиноко стоять на берегу, вслушиваться в плеск накатывающих волн, задумчиво бродить по лесным тропинкам или среди тишины оранжереи внимать стуку собственного сердца, пытавшегося, казалось, разорвать грудь. И ждать, ждать, ждать чего-то необъяснимого.

***

      Как-то раз, когда лето уже перевалило за половину, случились те события, о которых речь пойдет дальше. Предшествовала им невероятно жаркая ночь.       Было так душно, что, казалась, сам воздух застыл в томном тягучем мареве. Вильгельм ворочался в кровати который час, прохладные атласные простыни не приносили облегчения. Сон ни шел ни в какую.       Он поднял тяжелую голову с подушек, сел и обвел взглядом просторную комнату. Вилле перебрался сюда не так давно, но уже досконально изучил каждую деталь ее интерьера. Большую часть пространства занимала его кровать. Такая широкая, что спать на ней можно было не только как положено, но и по диагонали, и даже поперёк.       Над ней на четырех витиеватых колоннах возвышался балдахин. По нему сверху вниз струилась голубая шелковая завеса. Сейчас она была откинута и подвязана к высокому деревянному изголовью золотыми лентами с мягкими кистями.       Напротив кровати зияло чернотой отверстие небольшого камина, отделанного мрамором. Над самым его жерлом была вырезана голова неизвестного Вильгельму существа с разметавшейся в разные стороны копной волос и широко открытым ртом, как будто это оно своим дыханием должно было источать пламя и поджигать сухие поленья, согревая в холода покои юного принца.       Слева от камина от самого пола до потолка вытянулись стеклянные балконные двери, распахнутые настежь, но задернутые плотной темной шторой.       Сейчас все очертания предметов были размыты и плыли в сером сумраке ночи.       Вильгельм поднялся и утонул босыми стопами в густом ворсе шерстяного ковра. Рядом на прикроватном столике стояла потушенная с вечера свеча в серебряном подсвечнике, маленький медный тазик и кувшин наполненный водой.       Он вылил воду, приятно пахнущую мятным маслом с тазик, опустил в нее ладони и плеснул на горячее лицо. Сразу стало намного легче, но Вилле знал, что это ненадолго. Он прошел к окну, отдёрнул полог шторы и вышел на балкон.       Вокруг все будто застыло, как под колпаком. Ни звука ночных птиц, ни шелеста ветерка. В воздухе плыли густые запахи жасмина, роз и лилий, делая его еще более удушливым.       Вилле оперся руками на балконную изгородь и всмотрелся в даль. Черный бархат неба беззвучно распорола белая нитка молнии, на секунду обнажив собравшиеся у горизонта мрачные тучи. И вновь стало темно и тихо.       Видимо, где-то далеко в море бушевал шторм, но здесь на побережье царила полная безмятежность. Вилле подумал об отце и Эрике. Еще весной они покинули родной берег, и с тех пор о них не было никаких вестей. Он представил, как те попали в ненастье, и, быть может, прямо сейчас сражаются с неукротимой стихией. А она, как дитя, играет их кораблями, швыряет ветром, заливает волнами, ломает мачты и оснастку.       И без того тревожное сердце Вилле объял ужас. Что будет, если отец и брат погибнут и никогда больше не вернутся? А здесь никто даже не узнает, где морская пучина погребла их.       Смотреть дальше на небесные сполохи стало невыносимо. Вилле хотелось, чтобы в эти минуты рядом с ним оказался бы кто-то, с кем можно разделить свои страхи, с кем одиночество не будет колоться так остро, с тем, кто поймет его без слов, просто обнимет и прижмет с своему живому бьющемуся сердцу. Таким человеком для Вилле был старший брат, но теперь он был далеко, там, где бушует море.       Вильгельм вернулся в постель. Он закрыл глаза, опустив тяжелые веки и мечтая о том, чтобы пошел дождь. Он напоит жаркую землю, принесет прохладу и сложит ему колыбельную из равномерного стука капель. И, может быть, тогда у него получиться заснуть. С этими мыслями Вилли промучился еще полночи, пока усталость сама не затащила его в черные без сновидений грёзы.       Утро, разогнав тени, раскрасило покои Вильгельма солнцем и новыми яркими красками. Дождь ночью так и не случился, и летний жар вновь разливался по комнате, грозя с каждым часом превратиться в настоящее пекло.        Вилле проснулся и, недовольно поморщившись, сбил одеяло ногами к самому краю. Он немного полежал, раскинувшись по кровати, а потом нехотя поднялся и снова отправился на балкон.       Бездонное голубое море было тихо и спокойно, оно нежно вылизывало прибрежные камни пушистой волной, покрывая их блестящим на солнце глянцем. Все ночные кошмары тут же показались Вилле глупыми и пустыми. Всему виной лишь его буйное воображение и беспокойное сердце, над которыми он не властен.       Он уже собрался уйти, как невольно в глаза бросилась темная точка, замаячившая на горизонте. Вильгельм не придал ей значения, но что-то заставило его всмотреться пристальнее. И вот уже точка стала расти, пока окончательно не приобрела очертания корабля, и вдали отчетливо забелели паруса.       Дыхание тут же перехватило от восторга, и, как был, в ночных легких штанах и босой, Вилле бросился вниз к матери.       Он растрепанный вбежал в парадную гостиную, где за длинным накрытым столом уже сидела королева, а чуть подальше и Август. Перед ними стояли дымящиеся чашки, свежеиспеченный хлеб и блюдо с холодной телятиной. Пахло горьким кофе и лимонами.       - Корабли! – задыхаясь от спешки выкрикнул Вилле.       Лицо королевы заметно дернулось, но она сохранила самообладание.       - Что за манеры, Вильгельм! – воскликнула она. – Так ли подобает принцу являться к завтраку!       За такими чопорными словами она попыталась скрыть охватившее ее волнение, но глаза выдавали её. Ей так же, как и Вилле, хотелось немедля устремиться к окну, чтобы воочию убедиться, что долгожданные путешественники возвращаются в гавань. Вместо этого она степенно поднялась и, придерживая полы длинного платья, вышла на балкон. За ней, сгорая от нетерпения, кинулись Вильгельм и Август.       Все трое обратили жадный взор к морю, где вереницы кораблей уверенно держали курс к берегу. Самый первый из них уже бросал якорь, а за борт спускались лодки.       - Хвала всем богам! Наконец – то! – только и смогла произнести королева и схватилась за исстрадавшееся сердце.       Они вернулись в гостиную.       - Вели бить в колокола, – обратилась Кристина к Августу.       - Всенепременно, тетя, – кивнул тот и поспешил исполнять поручение.       - А ты ступай к себе и приведи себя в порядок, – распорядилась мать, окинув оценивающим взглядом младшего сына. – Что это в самом деле такое? Бегаешь по дворцу раздетый, как уличный мальчишка.       Вильгельм припустил в свою комнату и принялся торопливо одеваться под радостно-восторженный перезвон колоколов. От волнения ноги путались в штанинах, а пуговицы тонкой шелковой рубашки никак не желали занимать свои надлежащие места. Он наскоро прошёлся гребнем по волосам и, даже не взглянув на свое отражение в зеркале, сразу помчался вниз.       Он бы хотел сейчас выскочить прямо на лестницу со львами, чтобы сразу на пороге дворца встретить отца и брата, но посчитал, что его горячее нетерпение опять вызовет недовольство матери. И, сдержав свои порывы, как и подобает благовоспитанному принцу, вновь смиренно отправился в гостиную.       Королева по-прежнему сидела за столом, а Август суетливо мерил шагами комнату, наблюдая, как слуги вносят один за другим дорожные сундуки и баулы. И вот уже по гулким пространствам дворца разнеслись знакомые шаги и голос, и в распахнутые двери вошел сам король.       Он отстегнул от шеи тяжелый плащ, кинул его на нагромождение сундуков, и сразу бросился на встречу поднявшейся королеве.       - Любимая! – заключил он ее в крепкие объятия. – Вот мы и вернулись.       Кристина обвила его руками и, прикрыв покрасневшие глаза, замерла на груди супруга. Они стояли молча, каждый по-своему переживая долгожданную встречу, а потом король бережно усадил ослабевшую жену обратно на стул.       Дождавшись момента, когда король закончит приветствовать мать, Вилле сам подбежал к нему.       - Отец! – выкрикнул он и, забыв обо всех приличия, повис у него на шее.       - Вильгельм, сын! – расчувствовался Людвиг. – Как же долго нас не было, что ты успел так вырасти? Август, - сграбастал он в охапку подошедшего племянника. – Как же я рад видеть тебя, чертяка! – и король обнял двух сыновей сразу.       - А где Эрик? – спросил разорвавший тесную хватку Август.       - Здесь, здесь ваш ненаглядный, сейчас придет, – от души засмеялся король во весь голос. – Дайте что-нибудь перекусить с дальней дороги. С утра маковой росинки во рту не было.       И Людвиг по-хозяйски уселся за стол, Август тоже занял свое место придвинувшись к королю поближе. Слуги тут же засуетились, расставляя кубки и откупоривая бутылки вина.       А Вильгельм так и стоял рядом с дорожной поклажей, и его сердце грохотало от радости от того, что вся семья наконец-то воссоединилась.       Сундуки за его спиной все росли и росли, пока не сложились в настоящую пирамиду, а когда они закончились, и слуги разошлись, в зал, тихо ступая, вошел незнакомый юноша, примерно одного возраста с Вильгельмом.       Он был одет в яркий цветастый балахон, повязанный на талии веревочкой, а кожаные ремешки сандалий обхватывали худые щиколотки. Его черные волосы были заплетены в мелкие тугие косички, спадающие на плечи, а вся кожа была темная и смуглая.        Это очень удивило юного принца. Все, кого он знал, были светлокожие, русые, блондины или рыжие. И этот юноша выглядел настоящей диковинкой. Но больше всего Вилле поразило его лицо, отчего-то смутно знакомое. Острые скулы, четкая линия подбородка, пухлые алые губы. А бездонные глаза, опушенные густыми ресницами хоть и выглядели растерянно, но внутри них бушевал огонь.       Принц Вилле мог поклясться, что никогда в своей жизни не видел столь потрясающей человеческой красоты. Как зачарованный Вильгельм не мог отвести от него взгляда. Юноша заметил, что его пристально рассматривают, и тоже метнул с сторону принца острый взор. И Вилле как наяву почувствовал, будто его поразил разряд молнии и кольнул в самое сердце. Этот юноша был никто иной, как тот таинственный мальчик с украшавшего оранжерею стеклянной мозаики, с которым Вильгельм все детство делился самым сокровенным.       Портретное сходство было таким поразительным, что он громко выдохнул «Ах» и схватился за грудь. Перед глазами все поплыл, и, может быть, Вилле бы даже лишился чувств, если б не громкий голос королевы.       - А это еще кто? – спросила она, заметив вошедшего странного юношу и обернулась к королю. – Ты привез к нам во дворец дикаря? – она брезгливо поморщилась.       - О это настоящее сокровище! – восторженно сообщил Людвиг, пропуская мимо ушей недовольство супруги. – Он воистину стоит всего того золота, что я за него отдал. Этот парень поет так, что ангелы спускаются с небес, чтобы его послушать, а в искусстве танца ему нет равных.       Королева с нарочитой снисходительностью возвела глаза к потолку и манула рукой.       - Вот подожди дорогая, - продолжил король как ни в чем не бывало, - ты заговоришь по-другому, когда увидишь его в деле.       Он сделал большой глоток вина и обвел довольным взглядом всех свои близких.       - Как же хорошо наконец-то оказаться дома, я соскучился по вам.       Королева тоже пригубила вина и жестом подозвала слугу.       - Пусть Марта с кухни поднимется к нам, – велела она, и слуга в миг пропал.       Людвиг, находясь в самом приподнятом расположении духа пододвинул к себе блюдо с мясом. А потом вдруг порывисто обнял за плечи сидящего рядом Августа и, разлохматив ему волосы, потрепал по голове.       - Дружище, - воскликнул он со всей искренностью, - как вы тут без нас?       - Ничего, знаете ли дядя… - сдержано отстранился Август, поправляя прическу. – Я приготовил кое-какие отчеты и позже покажу вам бумаги…       - Да брось, Август! – отмахнулся от него король. – Какие отчеты? Мы только что вернулись. Самое время отметить и закатить пирушку. А ты отчеты… Я смотрю, ты совсем закопался в своей библиотеке. В следующий раз давай с нами. Узнаешь, что такое суровая мужская жизнь, полная приключений.       - Спасибо за приглашение, - закашлялся Август, - но я уж как-нибудь тут.       - Ну, как хочешь. – не стал настаивать Людвиг.       Тут, на ходу снимая точно такой же дорожный плащ, что и у короля, в зал вбежал принц Эрик.       - Ну неужели ли это мой младший братишка? – воскликнул он, столкнувшись прямо у дверей с Вильгельмом. Эрик легко приподнял его и заключил в объятия.       - Эрик! – вскрикнул Вилле и прижался к брату.       - Ну что вы всё у сундуков топчетесь? – крикнул им уже развеселившийся король. - Садитесь к столу. А ты, Эрик, хоть мать для начала обними.       Старший принц отпустил Вилле и подошел к королеве. Он нежно приложил материнскую руку к губам, а потом поцеловал ее мягкую щеку.       - Сынок, мой любимый, счастье моё. – в голосе Кристины послышались слезы. – Сядь со мной рядом, поешь, – и она принялась выкладывать на тарелку Эрика самые лучшие куски. – Я ночами глаз не смыкала, – начала она, оглаживая дорогое дитя по голове.       - Так, мать, отставить причитания! Ты так мне изнежишь парня, – оборвал ее Людвиг, и королева нехотя убрала руку. – Вильгельм, что ты застыл как соляной столб? Давай к нам! – громко позвал отец младшего сына.       Вилле сделал пару шагов к столу, но тут в зал вошла кухарка Марта.       - Ваше Величество, звали? – спросила она у Кристины, вытирая натруженные жилистые руки о фартук.       - Да, Марта. Будь добра, возьми это чудо к себе, - она указала на смуглого юношу, - отмой его, накорми и дай человеческую одежду. А потом постели в маленькой северной башне.       - Будет сделано, – кивнула кухарка. – Ну, пойдём со мной, – потянула она юношу за руку.       Тот постоял в нерешительности, как будто до конца не понимая, чего от него хотят, но все же послушно пошел за Мартой.       Вильгельм проводил их взглядом, хотел сесть за стол, но вдруг передумал. - Я сейчас. – тихо шепнул он и бросился вон из гостиной, услышав в спину «Ты куда, Вилле?».       Как притянутый магнитом, не отдавая себе отчета в своем неожиданном порыве, он спустился по темным ступеням вниз в кухню и, затаив дыхание, спрятался в тени деревянной колонны, подпирающей закопченный свод.       Он видел, как Марта достала железное корыто, плеснула туда кипятка из большого медного чайника и разбавила холодной водой из ведра. Она вручила юноше кусок мыла и мочалку, а на стул сложила простыню, чтоб он мог обтереться, грубые холщовые штаны и рубаху.       - Вот. – указала она на них юноши. – Оденешь потом. С мытьем сам справишься? – и, не дожидаясь ответа, развернулась и захлопотала у очага, потеряв интерес к новому гостю.       Юноша осмотрелся по сторонам и убедился, что за ним никто не смотрит. Он развязал ремешки сандалий и аккуратно их отставил. Потом потянул веревочку на поясе и, взявшись за полы, снял яркий балахон.       Юный принц Вильгельм перестал дышать, когда перед ним открылось чужое обнаженное тело. Оно было точь-в-точь как каменные изваяния греческих божеств, что часто привозил отец в подарок для Августа. Только сейчас камень обрел плоть и кровь.       Изящные руки с длинными тонкими пальцами, покатые бархатные плечи, стройная спина с четкими бусинами проступающих позвонков, узкая талия, ямочки над округлыми ягодицами, крепкие гибкие ноги, а темная кожа была гладкая, будто натянутый атлас, и Вилле почувствовал непреодолимое желание дотронуться до нее хотя бы кончиком пальца. Он был уверен, что она горячая, точно нагретая на солнце. И весь облик этого юноши был невероятно хрупкий, нежный и беззащитный. От этого у принца странно затрепетало сердце, а к телу прилил жар. Он еще никогда не испытывал ничего подобного.       Юноша переступил край корыта, опустился в воду, сел и согнул колени. Он умыл лицо водой, а потом так и замер, уткнувшись в мокрые ладони. Вилле подумал, что он плачет, но плечи его не двигались. И принц вдруг явственно ощутил, как тому страшно и одиноко среди незнакомых людей. И это одиночество было очень похоже на его собственное.       - Уу! – неожиданно раздалось над ухом Вилле, и он вздрогнул. За его спиной стоял Август. – Подсматриваешь? – спросил он, заметив, куда смотрит Вильгельм, и расплылся в улыбке, явно довольный тем, что застал младшего брата в врасплох.       - Черт, напугал. – выдохнул Вилле. – Не подсматриваю, нет! Я просто тут… - и он потерялся, не зная, как толком объяснить свои действия.       - Да ладно. – хлопнул Август по плечу. – Я никому не скажу. – и сделал игривый жест бровями. – Марта, - шагнул он из темноты в кухню, - дай-ка нам еще пару бутылок вина.       - Да что вы сами утруждаетесь! – затараторила кухарка, поспешно ныряя в погребок, вытаскивая темные бутыли и заботливо обмахивая полотенцем от пыли.       - Ничего, ничего. Ноги тоже полезно размять. – Август забрал вино и задорно подмигнул Марте. – Заканчивай тут, тебя все ждут, – шепнул он Вильгельм, уходя.       Внезапное появление Августа юноше не понравилось. Он смутился, нахмурился и смотрел исподлобья. Когда тот ушел, он быстро намылился и, поднявшись в полный рост, облился из ковша чистой водой. А Вилле залюбовался, как капельки воды стекают с косичек, собираются в причудливые дорожки и сбегают по спине.       Потом, схватив простынь, он закутался в нее с головы до ног и вдруг резко обернулся, будто почувствовав чье-то присутствие. Вилле весь сжался в своем укрытии, чтобы ничем себя не выдать.       Юноша надел предназначенную для него одежду, и Вилле она показалась совершенно ему не подобающей. Грубая материя скрывала стройное тело и, хоть и сидела мешковато, все же не портила его красоты.       - Закончил? – развернулась к нему Марта. – Дай хоть посмотрю на тебя, – она покрутила его в разные стороны. – Откуда ж ты такой взялся? - Юноша ей не ответил. – А зовут тебя как? – Он молчал. – Не понимаешь! – догадалась она. – Ладно, ешь, – и кухарка, усадив юношу за стол, поставила перед ним миску дымящегося супа. – Ты не бойся, - сказала она, когда он нерешительно потянулся к ложке, – тут люди добрые живут, не обидят. Ах, да, ты же речи нашей не знаешь! Ну ничего, привыкнешь. Ешь, а потом пойдём, покажу, где комната твоя будет.       Вилле не стал дожидаться, когда Марта поведет юношу наверх, быстро метнулся по лестнице и поспешил к дожидавшейся его семье.       В странном смятении чувств Вильгельм вновь вошел в гостиную. Сундуки уже стояли раскрыты, и Август, склонившись, извлекал из них содержимое, а король с восторгом рассказывал где и когда была приобретена вещь.        Большая часть всех этих несметных богатств предназначалась в дар любимой супруге. Но её, казалось, не интересовал ни дорогой бархат, ни переливающийся на солнце мех, ни нитки крупных жемчужин, ни перстни с рубинами, ни вазы китайского фарфора. Опустив голову на плечо Эрика, она держала за руку самое главное свое сокровище – старшего сына, вернувшегося живым и невредимым.       Август разыскал для себя изящные статуэтки из слоновой кости, увеличительные стекла и книги в кожаных переплетах. Одну, с яркими миниатюрными картинками, испещренную мелкой арабской вязью, он тут же раскрыл, и она так заняла весь его ум, что рассказы короля он слушал теперь вполуха.       - Ну где ты ходишь, Вильгельм, - воскликнул король и всплеснул руками, - мы уже тут без тебя начали. Давай, присоединяйся к Августу и выбирай что душе угодно.       Вилле заглянул внутрь распахнутых сундуков. Часы, подзорные трубы, механические игрушки и даже его любимые восточные сладости - обсыпанные сахаром орехи. В любой другой раз Вилле бы забрал все эти интересные предметы себе и, набив рот орехами, долго бы изучал их в своей комнате. Но сейчас они не вызывали ни восторга, ни даже желания обладать ими. Они попросту были ему не нужны. Он не стал произносить это вслух. Отказ от подарков мог обидеть отца.       - А можно я потом что-нибудь выберу, чуть позже? – робко спросил он.       Вилле отошел от сундуков и, пристроившись на полу возле Эрика, положил голову ему на колени. Он бы хотел рассказать брату, как он скучал и томился от одиночества, как вчера ночью он думал о буре на море и боялся их гибели, а главное - о юноше, который прибыл вместе с ними, и о его странном сходстве с мальчиком из оранжереи. Но сейчас он не смел потревожить Эрика, целиком занятого вниманием матери.       - Ну развели тоску, – протянул Людвиг. – Тут радоваться надо, а они горюют и льют слезы. Правда, Август?       Тот, услышав, что к нему обращаются, на миг оторвался от книги и рассеяно кивнул. Но поняв, что ответа от него не ждут, вновь нырнул в нее.       - Ладно. Надо и отдохнуть с дороги, – сказал король и поднялся. – Ты Эрик, тоже бы шел к себе. Ну что вы облепили его как репей кобылий хвост? – уходя пошутил Людвиг. – Будет еще время, намилуетесь.       - Ты ступай, отец. Я тут скоро. – ответил Эрик.       Король одобрительно подмигнул старшему сыну, мол, все правильно делаешь, уважить заждавшуюся мать - дело первоочередное.       Но и позже Вильгельму не удалось остаться с Эриком наедине. Тот позвал младшего и Августа в свои покои, а при Августе Вилле не хотел рассказывать ни о юноше с косичками, ни о портрете. Тот бы его, конечно, не поднял на смех, но улыбался бы слишком снисходительно, будто Вилле маленький глупый фантазер, напридумывавший бог знает, что.       Но все же вечер в компании братьев слегка отогрел одинокую душу Вильгельма. До самых сумерек они проговорили о морских походах. Август умел задавать нужные и точные вопросы, а Эрик так красочно рассказывать, что казалось, будто переносишься в те места, где побывали путешественники. Вильгельму это напомнило то время, когда они еще мальчишками по ночам тайком пробирались в комнату старшего принца и, сев в тесный кружок на большой кровати, строили планы на ближайший день и изобретали новые забавы.       Вильгельм слушал, затая дыхание, и восхищался храбростью и смелостью Эрика. Какое чудо, что сама судьба распорядилась именно ему стать будущим королем! А мудрый Август будет ему самым главным помощником и соратником.       И хотя Вилле рассказам брата внимал со всей жадностью, его все равно не оставляли мысли о загадочном юноше. И уже поздней ночью он поднялся в ту северную башню, где того должны были поселить. Вильгельм остановился в коридоре у единственной здесь двери и прислушался. Внутри было тихо. И хотя его распирало от желания заглянуть туда, а на правах хозяина он вообще мог зайти, даже не стучась, принц вздохнул, развернулся и отправился в свою комнату.

***

      Король всегда был щедр и не скупился на дорогие подарки. Он был рад угодить своим близким. Но и о себе Людвиг не забывал. Главной его добычей и особой гордостью, были не эти, как он сам их называл, «сущие безделицы», а великолепные ружья, которые король с особой тщательностью придирчиво отбирал в лучших оружейных мастерских, попадавшихся ему в путешествии.       И Людвигу не терпелось испробовать их на деле. Поэтому еще с вечера он призвал к себе главного егеря и велел готовиться к охоте. А уже с утра ему доложили, что лесники загнали для Его Величества молодого лося.       И вот в столь ранний час во дворце все пришло в движение. Король в спешке раздавал распоряжения, а слуги только и успевали поворачиваться, исполняя все пожелания короля.        Во двор выводили уже оседланных жеребцов. Кони нетерпеливо били копытами, прядали ушами и, изогнув шеи, бешено сверкали глазами, косясь на свору собак, захлебывающихся густым лаем у их ног.       Вильгельм не любил охоту. Он даже никогда не держал в руках ружья, зная, что все равно не сможет выстрелить в живое существо и умышленно лишить его жизни. Но он хотел побыть с отцом и братьями, поэтому решил отправиться в лес с ними.       Отец одобрил его желание, сам помог сыну надеть охотничью куртку и натянуть длинные кожаные сапоги. Они спустились по лестнице, где внизу их уже верхом, дожидались Эрик и Август во главе с егерем и пешими лесниками. К Вилле подвели Рыжика, тихого покладистого мерина. Придерживая стремя, король подсадил младшего сына в седло, и их отряд двинулся в путь.       Пока они шагом ехали через поле, солнце только поднималось, золотя спелые тяжелые колосья. Сбивая зерно, собаки неслись впереди, ошалев от свободы и простора после тесной псарни. Всадники перебрасывались шутками и, если бы не ружья за их спинами, можно было подумать, что это мирная верховая прогулка.       Но вскоре кони перешли на рысь и чем ближе становился лес, тем неистовее вели себя псы, предчувствуя скорый азарт погони и крови. Лесники пристегнули их на поводки, но они, задыхаясь, продолжали рваться вперед, скаля зубы и брызгая слюной, надрывались хриплым лаем.       У самой края, на лесной просеке их встретили загонщики и, каясь, сознались, что лося они упустили. Егерь наградил тех бранью, но король рассудил, что досадовать не время. Зверь не мог далеко уйти, и они еще могут его нагнать.        Все охотники отправились прямиком на то место, где в последний раз видели животное, и спустили собак. Те, опустив чуткие носы к земле, забегали кругами по примятой траве и вскоре взяли след.       - Теперь разделимся! – распорядился король, удерживая нетерпеливого жеребца. – Мы с Августом зайдем с юга с подветренной стороны. Ты, Эрик, бери Вильгельма, и будете загонять с другой. Возьмем в кольцо. Никуда не денется.       И, хлестнув коней, Людвиг и Август тут же сорвались с места и исчезли в глубине леса.       - Не отставай, братишка! – прокричал Эрик и сразу пустил коня в галоп по едва заметной тропе. Вильгельм устремился вслед за братом.       Ветки больно хлестали его по лицу, били по глазам, обдирали лоб и щёки, но он только сильнее погонял коня, чтобы не потерять из виду спину Эрика. Вильгельм попытался проникнуться задором охоты, жаждой скорой добычи, но не смог.        Вместо этого он испытал страх, точно это он сам и есть тот зверь, что мечется по лесу пытаясь всеми силами выбраться из ловушки. Но каковы шансы, когда твой противник человек? Слабый человек, без острых клыков и когтей, сеющий хаос и отбирающий жизнь. И не для того, чтобы утолить свой голод, а ради забавы.       Вильгельм гнал уже, не разбирая дороги, будто его преследует сама смерть. Ему казалось, что он слышит лязг собачьих зубов, видит их окровавленные пасти, а впереди только чернота дула, означающая конец. Вилле даже зажмурился от ужаса, ожидая неминуемого выстрела, а когда открыл глаза, понял, что безнадежно отстал от брата. Он остановился, спешился, похлопал коня по взмыленной шее и, притянув морду Рыжика к лицу, шепнул ему тихие слова, чтобы успокоить разгоряченное животное, а потом осмотрелся и прислушался.       Никаких звуков охоты не было и в помине. Он взял коня за повод и пошел среди густого кустарника, раздвигая ветви, чтобы те не поранили Рыжику бока.       Вилле еще никогда не бывал в этой части леса, но все же надеялся найти дорогу и выйти к своим.       Пробродив с полчаса, он понял, что окончательно заблудился, но это его не напугало. Он знал, что его не бросят и обязательно отыщут.       Вдруг за его спиной раздался сухой треск, и Вильгельм резко обернулся. В нескольких шагах стоял человек, закутанный в черный плащ, его лицо скрывал широкий капюшон. На плече он держал вязанку хвороста. Человек тоже заметил Вильгельма, опустил вязанку на землю и стянул капюшон с головы.       Незнакомец оказался нестар, хотя кожа на лице была грубой и обветренной, его широкий лоб избороздили глубокие морщины, а темные волосы и небольшую бороду чуть подернуло серебром седины. Весь его вид был бы миролюбив, если б не глаза, которые так и впились в Вильгельма, пронзая насквозь. В их прищуре вспыхнули неприкрытая злоба и опасность, и Вилле впервые в жизни пожалел, что безоружен.       Человек не приближался, но так пристально разглядывал, будто собирался выпить душу. Вилле оторопел и замер. Но тут вдалеке ударил гром выстрела и прокалился эхом по лесу, за ним последовали другие. Вилле вздрогнул, глаза незнакомца выпустили его лицо и метнулись в сторону, откуда доносилась стрельба.       - Вильгельм! Вилле! – голос брата был где-то совсем рядом, и принц развернулся.        Он хотел откликнуться, но во рту пересохло, язык будто прилип к нёбу. Когда он вновь нашел в себе силы, чтобы повернуть голову, незнакомца уже не было. Он исчез. Вилле даже на миг подумал, что тот ему лишь привиделся, но этот взгляд пробирающий морозом по коже, ощущался слишком явственно.       Вильгельм встряхнулся, протер глаза, чтобы сбросить охватившее его наваждение.       - Я здесь! – он отмер и поспешил откликнуться, испугавшись, что Эрик сейчас уйдет, и он останется тут один, где поблизости может быть ещё бродит жуткий человек в черном.       Вилле перехватил поводья, сжал посильнее и потянул Рыжика за собой, навстречу голосу брата. Скоро между деревьями забрезжил просвет, и появилась тропа.       - Ух! – облегченно выдохнул Эрик, когда младший брат выбрался из чащи. – Хорошо, что ты не зашел слишком далеко.       - Прости. – нахмурился Вильгельм. – Я испортил тебе всю охоту. Он почувствовал себя нелепо перед Эриком из-за того, что умудрился потеряться в лесу и тому пришлось разыскивать его.       - Никаких обид. С кем не бывает, – подбодрил старший. – Ты в порядке? Не испугался?       - Всё хорошо, – ответил Вилле, пряча глаза. Не хотелось говорить брату, что его до ужаса напугал человек, просто собирающий в лесу хворост. – Вы подстрелили лося? – спросил он, усаживаясь вновь верхом. – Я слышал выстрелы.       - Да, но не я, – начал рассказывать Эрик, когда они, тронув коней, пошли рядом по наезженной тропке. – Лось выскочил прямо на меня и чуть не сбил с ног. Это было так внезапно, что я даже не успел ружья поднять. А потом он развернулся и кинулся в обратную сторону, где уже были отец и Август. Они-то и стреляли. Только тут я заметил, что тебя нет. Черт, я так увлекся погоней и даже не видел, как ты отстал. Это моя вина.       - Как ты можешь винить себя, Эрик! – воскликнул Вилле. – Это я сам увязался за вами, и ты совсем не обязан становиться моей нянькой.       - И вовсе не нянькой. Ты был со мной, и, значит, мой долг как старшего нести за тебя ответственность. А если б ты заплутал так, что мы искали бы тебя несколько дней?       Вильгельм поёжился, представив себя ночью в лесу.       - Не кори себя. – буркнул он. – Всё обошлось.       Эрик понял, что, сколько бы ни убеждал брата, тот всё равно будет чувствовать себя виноватым, и умолк.       Так они доехали до лесной поляны, где собрались участники охоты. На сухой траве, неестественно изогнув длинную шею, лежало мертвое тело лося. Из крупных рваных отверстий в боку сочились алые струйки крови.       Вильгельм спустился с Рыжика, чтобы поближе разглядеть королевскую добычу.       - Смотри-ка, – тихо произнес подошедший Эрик, - а это, оказывается лосиха.       Вилле взглянул на брата и опустился на колени перед убитым зверем. Он провел рукой по жесткой, ещё теплой морде. В остекленевшем глазу, устремленным в небо навеки застыл страх, мольба и непонимание.       Вилле представилось, что, может быть, где-то остался ее лосенок, и сейчас, дрожа, жалобно зовет мать, как она, не чуя под собой ног, неслась сквозь дебри, уводя охотников подальше от своего лежбища, и смиренно принесла себя в жертву, чтобы сохранить жизнь своему дитя.       А те, кто навсегда остановил ее сердце точными выстрелами, потрясают ружьями и, нарушая лесную тишину, радуются своей удачи, ловкости, хитрости и меткости. Они победители. А их верные прихвостни – псы, жадно слизывают с земли запекшеюся кровь. Им тоже будет сегодня пожива – лосиные потроха.       От собственных мыслей Вильгельму стало горько. Откуда в нем эта чувствительность, эта трепетность? Что с ним не так? Почему он не может ликовать как всё? Это ведь всего-навсего убитый зверь, а его сердце надрывается от жалости, а с глаз вот-вот сорвутся первые слезы. Нет, только не это. Плакать перед всеми – последнее, чего хотел Вилле. За такой позор он бы себя не простил еще долго. Юный принц сдержался и не позволил своим глазам даже увлажниться.       Обратный путь до дворца он провел, погрузившись в себя. Все были воодушевлены, возвращаясь домой с трофеем, который привязав за ноги к длинной жерди, тащили на себе несколько загонщиков.       Как сквозь толщу воды до него доносились голоса отца и Августа, в который раз пересказывающих историю удачного выстрела. Король расхваливал Эрика, который вывел лосиху прямиком на них, как она чуть их не растоптала и, если бы не Август, выстреливший первым, всё бы закончилось плохо, и как сам король метко попал обезумевшей лосихе в самое сердце.       Иногда они окликали Вильгельма, пытаясь и его втянуть в общую радость, но тот лишь натянуто улыбался, отвечал невпопад и снова уходил в себя, устремив взгляд в одну точку между ушей Рыжика.        Вильгельму не было ни обидно, ни завидно, что похвала отца льется на старших братьев, а его обходит стороной. Август и Эрик достойны её, и отец может ими гордиться. Сегодня на охоте все проявили себя, даже гончие псы, а он только и смог, что заблудиться, и чуть не пустил слезу, жалея убитую лосиху.       Уже у порога лестницы со львами он спустился с коня, передал его конюху и, ни на кого не глядя, ушел в свою комнату. Там он снял тяжелую охотничью одежду и почувствовал облегчение, будто это она и давила его, и ничком упал поперек кровати. Вилле хотелось остаться одному, но в то же время он страстно желал, чтобы к нему пришел Эрик. Он бы обязательно успокоил младшего, и, может быть, Вилле даже выплакал бы рядом с родным братом все удержанные в глубине слезы, но его так никто и не побеспокоил.       Так он пролежал до самого вечера, иногда проваливаясь в короткий беспокойный сон, пока внизу не зазвонил колокольчик, приглашавший спускаться к ужину. Вилле поднялся, но не потому что был голоден. Ему просто необходимо было двигаться, куда-то идти, что-то чувствовать. Он вышел за дверь. Она скрипнула и гулко хлопнула. Отчего-то Вильгельм был рад услышать этот звук.        В серой от первых сумерек анфиладе было пусто. Принц пошел вперед, ведя рукой по каменной стене, ощущая, какая она неровная, шероховатая, а деревянный подоконник наоборот - гладкий, горячий, нагретый за день солнцем, а оконное стекло приятно прохладное.       Вилле думал, как хорошо бы было вот так заглянуть внутрь себя. Навести там порядок, разложить по местам, всё ощупать и четко понять, что же с ним происходит.       Спустившись вниз, он не пошел в гостиную, а отправился бродить дальше, и ноги сами принесли его на королевскую кухню. Там тоже никого не было, видимо, Марта вышла во двор, где сейчас свежевали тушу.       Лишь одиноко полыхал брошенный ею очаг. Подле него на низенькой табуреточке сидел таинственный юноша и смотрел на огонь, и пламя играло на его лице живыми тенями. Юноша поднял глаза на вошедшего Вильгельма. В них не читалось ни удивления, ни страха пред приближающимся к нему королевским отпрыском. А Вилле испытывал неимоверную тягу подойти и заговорить с юношей.       Хотя тот и не разговаривал на его языке, но то, что принц собирался ему сказать, понял бы любой.       - Меня зовут Вильгельм, – сказал он и протянул юноше руку. Тот с интересом осмотрел Вилле с ног до головы и поднялся.       - Симон, – ответил он и обвил своей жаркой ладонью предложенную руку.       И тут Вилле ошеломило. Казалось, это короткое имя он знал всегда. Даже когда еще не родился. Это было именно то, чего ему так не хватало, и теперь услышав это - «Симон» - всё встало на свои места, точно он искал и нашел, забыл, а сейчас вспомнил.      Принцу даже показалось, что на короткое мгновение он поднялся ввысь, облетел весь свет, увидел все красоты мира и вновь оказался перед юношей по имени Симон, ибо во всем мире не было такой красоты, которая могла бы сравниться с ним.       Глаза Симона широко распахнулись, бархатные ресницы взметнулись вверх. Их взгляды встретились и сплелись. И Вилле всем своим существом знал - юноша сейчас испытывает те же чувства. И от того, что они разделили это ощущение на двоих, становилось и страшно, и восхитительно.       Оба так и стояли, оцепенев, не в силах разорвать затянувшегося рукопожатия, пока тишину не разрезал голос Августа.       - Почему-то так и знал, что найду тебя здесь. Меня уже послали на твои поиски, – сказал он, сбегая по лестнице. – Изволь подняться наверх, Вильгельм, и занять надлежащее тебе место среди членов семьи. – Он холодно сощурился на Симона и ушел.       Появление Августа вмиг разъединило их руки и отбросило в стороны. Вилле даже отскочил от Симона, будто его уличили в чем-то непотребном. Он отступил на шаг, а потом, не оборачиваясь, побежал прочь, врезаясь в углы стола и тяжело дыша.       Споткнувшись на темных ступенях, переведя дух только у дверей гостиной, он одернул одежду и, стараясь выглядеть как можно менее взволнованным, вошел в ярко освещённый свечами зал.        Под неодобрительным взглядом матери Вилле проскользнул за стол и низко склонился над тарелкой, мечтая совсем стать невидимым. Не разбирая вкуса еды, он быстро проглотил все, что было предложено, не решаясь доже поднять глаза на Августа, который, казалось, разгадал все его тайны и сейчас уличит его перед всеми.       Взрослые опять завели разговор об охоте, и Август принимал в нем живое участие. О том, что он застал Вильгельма на кухне в неподобающей компании, тот не обмолвился ни словом. Да и что, собственно, он мог рассказать? Вилле просто поздоровался за руку с незнакомцем, поселившимся у них во дворце. В этом не было ничего дурного. И принц понял, что зря так тревожился. Это его приободрило, он перестал пристально изучать пустую тарелку, расправил плечи и прислушался, о чем говорят за столом.        А говорили о завтрашнем дне. Король собирался назвать гостей, отпраздновать возвращение, а подстреленная сегодня лосиха была как нельзя кстати.        Все восприняли такую новость с радостью, кроме королевы. Шумные компании, горланящие до самого рассвета, ей были не по сердцу. Но она уважала все желания мужа и слишком любила старшего сына, и поэтому принимала все со сдержанностью и смирением.       В гостиной засиделись до самой темноты. Вилле стало так спокойно и уютно в семейном кругу, а тихие голоса родных так приятно убаюкивали, что веки стали тяжелеть сами собой.       - Шел бы ты спать, милый. – услышал он голос матери, которая заметила, что младший сын уже клюет носом.       Вильгельм послушно поднялся, пожелал всем доброй ночи и ушел к себе. Сегодняшний день лишил его всех сил, и он уснул, как только опустился на кровать.       А во сне всю ночь его преследовали глаза. Мертвой лосихи, незнакомца в черном капюшоне – холодные, страшные, толкающие в пропасть. И глаза Симона бездонные, ласковые, безмолвно шепчущие «Не бойся» и превращающие падение в полет.