Часть 2
22 декабря 2023 г., 10:05
Глава 2.
В то время, когда его величество и старший принц покачивались на волнах в глубоких синих морях и океанах, здесь в королевстве весь дворец будто замирал. Иссякали звуки, не доносились громкие голоса и смех, слуги ходили на цыпочках, стараясь лишний раз не попадаться королеве на глаза. Не потому, что она становилась груба или зла. Нет. Кристина сама погружалась в волны. Только они были другие. Тоска, грусть и ожидание – вот какое было ее безбрежное море. И никто не решался ее тревожить. Даже близкие – Вилле и Август. В эти долгие томительные месяцы, когда, казалось, само время замедляет ход, будто и стены дворца холодели, а в пустынных комнатах и коридорах стояла такая тишина, что слышно было только шорох мышей, грызущих в норках сухие корочки. Но по возвращении короля дворец просыпался и преображался, как природа весной после длинной унылой зимы. Вновь становилось шумно, двери не закрывались, обитатели больше не прятались в своих комнатах и не шептались тайком вполголоса. В доме поселялась жизнь и наполняла радостью сердце юного принца. Утром он лежал в своей кровати, рассматривал солнечные узоры на стенах и с блаженным удовольствием прислушивался к звукам из распахнутого окна. Вот по двору прошли уже поднявшиеся старшие братья. Они о чем-то оживленно разговаривают, окликают бойких молодых служанок и смеются. Те отпускают острые шуточки и болтают, пока Марта, прикрикнув, не водворяет их в кухню, где вовсю стучат ножами и гремят посудой. А вот неподалёку скрипит колесо телеги, возничий погоняет лошадь, и слышится стук копыт. И над всем этим – плеск волны о берег и вторящие ей чайки… И, конечно же, Вилле не переставал думать о Симоне. Кто он и кем для него станет? Где он сейчас и что делает? Посмотреть бы на него одним глазочком. Издалека. И это желание повело Вильгельма наверх в северную башню, хотя предчувствие подсказывало, что Симона он там не застанет. Так и оказалось. Дверь была открыта и внутри пусто. Поколебавшись на пороге, Вилле все же вошел. Это была крохотная почти круглая комната с окошком, за которым внизу шелестел листвой фруктовый сад. Прямо перед окном стояла аккуратно застеленная кровать, а на ее спинке висела та одежда, что Марта тогда дала Симону. Значит, у него есть и другая, и он ушел в ней. А вот на столике рядом царил полный беспорядок. Чего там только не было. Зеркальца, разные баночки, пузырьки, футляры с красками, нанизанные на нитку бусинки, перышки, колечки, всевозможные браслеты и жемчужные ожерелья. Все это выглядело так заманчиво и любопытно, что принц не сдержался и откупорил один флакон. В нос ударил незнакомый сладкий душистый аромат. Такой волшебный, что Вилле не мог долго от него оторваться. Он пытливо ощупал и исследовал все это непонятное разложенное по столу богатство, будто эти предметы могли что-то рассказать об их владельце. Потом присел на краешек кровати, стянул со спинки чужую рубаху и, подчиняясь каким-то не понятным самому себе побуждениям, поднес ее к своему лицу. Запах, который хранила эта грубая ткань, пробрал принца до мурашек. Точно так, наверное, пахла кожа самого Симона. Он сделал глубокий вдох, а потом еще и еще, пока слегка не закружилась голова, а тело охватила мелкая дрожь. «Что это и что со мной?» - подумал Вилле, чувствуя, как неожиданно разогналось его сердце, а на лбу выступила испарина. Он повесил одежду обратно, бережно расправил все складочки, чтобы Симон не догадался о чужом посещении, и ушел, прикрыв за собой дверь. После того, как Вилле побывал в комнатке Симона, желание его увидеть переросло в настоящую потребность, и он отправился на его поиски. Сначала он, конечно, спустился в кухню. Там стоял кромешный ад. Все жарилось, кипело, шкворчало и пахло тушеным мясом и острыми специями. Сквозь чад и мучную пыль Вилле разглядел Марту, нескольких служанок, но Симона определенно там не было. Принц обошел весь дворец, заглядывая в каждый зал, пока не наткнулся на закрытую комнату откуда доносились звуки музыкальных инструментов и нечеткие голоса. Вилле сразу догадался, что Симон именно там. Ведь отец говорил, что он прекрасно поет, значит, сегодня тот продемонстрирует гостям свое искусство и сейчас готовится к выступлению. Это и взволновало Вильгельма, и расстроило. Ему очень не терпелось послушать пение удивительного юноши, но, видимо, раньше вечера он его все же не увидит. В гостиной уже накрывали стол. Торжественный строй пустых тарелок соперничал своей белизной с блеском серебряных ножей и вилок. Девушки украшали гирляндами из живых цветов окна, а сама королева собирала букеты из свежесрезанных роз и расставляла их в вазы. Вилле вошёл и тихо опустился на самый крайний стул. - Ты что–то хотел, Вильгельм? – спросила мать, оторвавшись от своего занятия. - Да, я хотел спросить, – начал нерешительно Вилле. - Что, дорогой? - Ты знаешь, что в оранжерее на стене есть портрет мальчика? - Знаю, – ответила Кристина и нежно поправила рукой розовые бутоны. - Откуда он там? - Даже не представляю, милый. Эта мозаика всегда была, сколько я себя помню. Наверное, она еще со времен постройки дворца. Раньше от этой стены открывался чудесный вид на море. Потом вокруг нее возвели оранжерею. Но это было уже давно, еще до твоего рождения. - А тебе не показалось ничего странного? - Что именно? – королева перевела удивленный взгляд на сына. - Этот мальчик тебе никого не напоминает или кажется похожим? – заинтересовался Вилле. - Похожим? На кого он может быть похожим? Это всего лишь плод воображения неизвестного художника. – Кристина пожала плечами. – Нет, я никогда не встречала этого мальчика. И, если честно, даже не помню, как он выглядит. И уже много лет не видела портрета, ведь его так густо обвил плющ. А почему ты спрашиваешь об этом? - Так. Просто. – вздохнул Вилле. Если мать не заметила сходства, то и вдаваться в особые подробности не было смысла. - У тебя все хорошо? – королева приподняла сына за подбородок и заглянула в глаза. – Ты в последнее время какой-то растерянный. Не думай, что я ничего не замечаю. - Все в порядке, – заверил ее Вилле, но сам опустил ресницы. – А где отец? – спросил он, чтобы избежать дальнейших расспросов. - В библиотеке, наверное, – откликнулась Кристина и опять занялась цветами. - Я пойду к нему. И Вилле поспешил поскорее скрыться из-под бдительного материнского ока. Как и предположила королева, отец и братья действительно оказались библиотеке. Вместе с ними уже были и гости – те мореходы, что ходили с Людвигом под парусами и разделяли с ним тяготы путешествия. Они сидели в глубоких креслах, среди фолиантов, разместившихся на полках от пола до потолка, и предавались воспоминаниям о недавнем походе. Август весь обложился книгами и только лишь поднял голову, когда вошел Вильгельм, но сразу опустил ее обратно и перелистнул страницу. А отец и Эрик появлению младшего были рады. Они усадили его в свой круг, и опять потекли бесконечные разговоры о том, что те пережили в странствиях. Моряки были люди суровые, строгие и отчаянные. И Вилле казалось, будто они сделаны из стали. Неужели и те когда-то были детьми, и не всегда имели такой твердый и несгибаемый характер? Принцу вспомнилась убитая вчера лосиха и собственная слабость. Нет, он никогда не сможет стать таким как они. Даже чуточку похожим, даже когда станет взрослым. Слишком он нежный и чувствительный. Не такой как все. Но насколько мореходы были жестки и суровы, настолько же были веселы и жизнерадостны. Они забавляли всех такими остроумными шутками, что громкий хохот сотрясал стены, и Августу приходилось закрывать уши. Сам Вилле тоже посмеялся от души. Моряки звали его непременно с собой, но Людвиг лишь качал головой – мал ещё. Эрик вторил отцу и обнимал плечо младшего: – Не печалься. В другой раз. И Вилле прекрасно их понимал. Любая трудность может сломить молодого и неопытного принца, брат и отец щадят его. Потом мужчины разложили на столе потрепанные желтые морские карты, измерительные приборы и компасы. Речь пошла о кругосветном плавании, широте, долготе и направлениях ветра. Вильгельм взглянул, как уверенная рука отца с отточенным грифелем ведет толстую черту по старой бумаге, огибая материки и прокладывая новые маршруты. Он понял, что отец и брат надолго не задержатся дома. Уже скоро они расправят паруса и исчезнут на долгие месяцы. И Вилле тут же потерял интерес к картам и испещеренным цифрами корабельным журналам. Моряки, низко склонившиеся над столом, даже не заметили, как Вильгельм поднялся, выскользнул за дверь и, прижавшись спиной в стене, спрятал в ладонях мокрое лицо. Скоро эти стены вновь покроются инеем, а дворец станет тёмен и потонет в глубоком безмолвии. Вилле зябко поёжился. Но в открытые нараспашку двери пока еще врывалось солнце, разгоняя мрачную темень по углам, и принц двинулся навстречу этому спасительному свету. На мраморной лестнице крылатые львы по-прежнему восседали на своем посту, подставляя гривы под палящие солнечные лучи. Он сбежал по ступеням, обогнул сад и оказался на тропе, окаймлённой полынью и тёрном, спускающейся к морю. Вилле пошел вдоль берега у самой воды, усеянного ракушками, хрустящими под ногами от каждого шага, а потом стал взбираться по отвесной каменной круче. Гладкая подошва соскальзывала, выбивая песок и пыль, а мелкие камушки летели вниз, но принц уверенно шел вперед, пока не достиг вершины нависающей над водой скалы. Он перевел дыхание и сел на самый край. Глубоко внизу покоилось море. Разрезая гладь острым горбом, из воды поднимался одинокий утес, а рядом, надёжно зацепившись якорем за песчаное дно, покачивался на волнах сонный корабль. Вильгельм неотрывно смотрел на сверкающие текучие узоры, которые рисовало на зеркале моря яркое солнце, и мысленно стирал этот пейзаж, желая, чтобы его никогда не существовало. Он представлял на месте воды густой лес, обносил им дворец как крепостной стеной, чтобы дорогие его сердцу люди никогда не видели этого вольного неба и не слышали таинственного зова волн, манящего за горизонт. То ли от блестящей ряби, то ли от щемящей грусти, по щеке побежала слеза. Вилле прикрыл глаза лег на спину и позволил солёному ветру высушить мокрую дорожку и растрепать волосы. Только под вечер он спустился вниз и вернулся во дворец. Ужинать в шумной мужской компании не вызывало радости, но желание взглянуть на поющего Симона всё перевешивало. В гостиной все уже были в сборе, и оттуда доносился веселый гул. Вилле пришел самым последним, тихонько проскочил внутрь и устроился поближе к отцу. Стол ломился от разнообразия всевозможной снеди. Мореходы пили вино и приветственными тостами и звоном кубков заглушали придворных музыкантов, монотонно перебирающих струны арфы в дальнем углу. Перед Вилле появилась блюдо с дымящимся куском мяса, щедро облитого ароматным соусом. Но как только он поднял вилку и нож, то сразу представил, как вонзает их в плоть лосихи, и опустил приборы обратно. Так он и сидел безучастный к еде, общему смеху и разговорам. И вот наступил момент, который Вилле с нетерпением ждал весь день. Откуда-то из темноты в зале вдруг появился тот, кого он так стремился видеть. Когда Симон успел войти? Или он стоял здесь все это время? А может, он просто соткался из сумеречного воздуха? И сердце младшего принца забилось чаще. На Симоне были надеты только зеленые широкие штаны, высоко подпоясанные на талии, с таким количеством складок, что больше напоминали длинную юбку. Запястья и щиколотки обвивали тонкие браслеты, а косички он собрал на голове в высокую прическу, украшенную пестрыми перышками. Всё его тело было умащено маслом и блестело бронзой, а глаза густо подведены чёрным, и от этого казались ещё больше и выразительнее. Никто даже не обратил внимания на его появление, кроме Вилле, который так и впился в Симона взглядом. А тот, бесшумно касаясь босыми ступнями пола, так что только позвякивание браслетов и тихий шелест ткани выдавал его присутствие, прошел на середину зала и остановился возле увитого цветами окна . Он опустил голову, прикрыл глаза и сложил ладони перед грудью. Симон взял первые тихие ноты мелодии, и Вильгельму показалось, что она поднимается будто из-под земли. С каждым мигом она становилась громче, стала расти вверх, и вот ее уже подхватила флейта. Все сидящие за столом оборвали разговоры и развернулись на звуки голоса. Симон открыл глаза, но смотрел он куда-то вдаль, точно был здесь абсолютно один. И повел песню. Она то медленно и плавно ласкала слух, то, набрав силу, становилась величественной, торжественной и разбивалась эхом о стены зала. В ней было столько оттенков сразу, и они мастерски сменяли один другой, а божественный голос очаровывал. Слова песни, что слетали с губ юноши, были на неизвестном слушателям языке. Но у Симона пели сердце и душа, а одухотворённые порывы души понятны и без слов, и певец смог коснуться каждой у того, кто внимал ему, и наполнить умы прекрасными образами. И каждому чудилось что-то свое, глубоко потаённое, теплое и давно позабытое. Громкий голос, спускаясь с небесных высот, стал глуше, мягче и нежнее, он будто обволакивал слушателей, и на последней тягучей ноте совсем пропал и рассмеялся, как развеянный ветром дым. И Симон застыл, развернувшись ко всем спиной. Королевские гости не шевелились, будто впали в сон, и Симон не дал им опомниться. Он вдруг ярко улыбнулся через плечо, и в его глазах вспыхнули искорки. Нога топнула об пол, а потом еще и еще, так что браслеты зазвенели колокольчиками, а музыкант, уверено постукивая пальцами по натянутой коже тамбурина, стал вторить этому ритму. Все без исключения тут же попали в плен того чуда, которое сейчас творил этот мальчик. От того, как грациозно и изящно изгибалось тело Симона, Вильгельму стало жарко, и он что есть силы вцепился мокрыми ладошками в край скатерти. Тонкая стройная фигура танцора отбрасывала на стену тень, двигалась вместе с ним, и от этого создавалось ощущение чего-то потустороннего и мистического. Симон полностью преобразился, перетекая от одного образа к другому. То он как черная пантера тихо и осторожно крался среди густых зарослей, то оборачивался птицей, вихрем взмывал в небо и парил на крыльях, а потом становился дождем и стекал водой. Каждое его движение было отчаянно пронзительным, в каждом жесте скрывался таинственный смысл. Он полностью отдавался музыке и своему собственному ритму. На Вильгельма нахлынуло столько эмоций, что, казалось, еще чуть-чуть, и они разорвут его. В какой-то момент он даже хотел крикнуть "Хватит, остановись" , но так и остался безмолвно сидеть, поднеся ладонь ко рту, сдерживаюсь, чтобы не выдать своего восторженного чувства. Но кровь всё больше и больше волновалась от захватывающего страстного танца. А Симон, слишком чувственно проведя по телу руками, дернул за широкий пояс на талии, который оказался прозрачным отрезом ткани, подкинул вверх, поймал на лету и, обернувшись им, опустился вниз. Вилле даже привстал, ему почудилось, что Симон пропал, исчез, как прекрасное видение. Но тот лишь сидел, уперев колени в пол. Сделав паузу, он откинул платок, поднялся на ноги и горделиво выпрямился. Солнце, которое в это время садилось за горизонт, выбросило последние заходящие лучи и осветило юношу золотом. И, стоя в этом ореоле света, Симон вновь запел, устремив взгляд прямо на Вилле. И тому показалось, нет, он был точно уверен, что поет он только для него. Лицо Симона стало таким одухотворенным, неземным, он ослеплял принца. От этого Вилле зажмурился и спрятался на груди отца. И вот теперь он ясно понял, что хотел просить себе в дар. Во что бы то ни стало он должен сблизиться с этим юношей, стать ему другом. Некоторое время он размышлял, как сказать об этом отцу. Говорить прямо вот так - "хочу его" - у Вилле не поворачивался язык. Ведь Симон не вещь, позволительно ли будет вот так распоряжаться живым человеком. Между тем выступление закончилось. И хотя со стороны казалось, что Симону легко дается каждое движение, принц заметил, как часто поднимается его грудь, как он переводит дыхание, и как бьется венка у него на шее. Певец поклонился и заслужил восторженные аплодисменты. Даже королева была потрясена талантом этого дикаря. Король ей подобострастно улыбался, довольный тем, что смог угодить любимой супруге. «Я же говорил – он тебе понравится» - беззастенчиво читалось в его глазах. За столом опять оживились и разговорились. Гости принялись нахваливать чудесного певца, но их восторг больше был адресован Людвигу, не пожалевшего золота на столь замечательное приобретение. От этого у Вильгельма неприятно кололось в сердце. Они рассуждали о Симоне так, будто он всего лишь бездушная заводная игрушка или перстень с камушком. И, улучив удачный момент, когда король размягчился от лестных слов и выпитого вина, Вилле наконец-то решился просить. - Отец, помнишь, ты хотел, чтобы я выбрал себе что-нибудь из того, что ты привез? – обратив горящий взор на короля начал принц. - Конечно помню! – заулыбался тот. – И на что же пал твой выбор? - На него! – тихо признался сын. – Я бы очень хотел, чтоб этот мальчик остался со мной и стал моим другом. - Вот как? – удивился отец, с минуту рассматривая умоляющие глаза сына. – Кажется, я понимаю, тебе одиноко и хочется иметь рядом верного товарища? - Да, – кивнул Вилле. - Ну что ж, я не против. Подружись с ним и помоги освоиться. Отдаю его в полное твоё распоряжение. - Спасибо, – не находя себя от радости поблагодарил отца Вильгельм. Жизнь вдруг обернулась не такой унылой, расцвела яркими красками, и даже аппетит, который ни разу не встрепенулся при виде праздничного стола, сейчас отозвался урчанием в животе, и Вилле внезапно почувствовал голод. Он отказался от мяса, но с превеликим удовольствием попробовал другие блюда, благо приготовлено было немало. Даже застольные разговоры больше не казались такими скучными, и Вилле с интересом слушал рассказчика. Потом он учтиво откланялся, сославшись на усталость, но отправился не к себе в покои, а в кухню к Марте. Вилле решил непременно сегодня навестить Симона, пока час не слишком поздний, и тот, утомленный выступлением, не улегся спать. Просто прийти в его комнату с пустыми руками Вильгельм не хотел. Он непременно должен чем-то порадовать Симона. И вкусные сладкие десерты, приготовленные кухаркой, подходили как нельзя кстати. Она сложила ему на тарелку целую пирамиду пирожных с кремом и, радостно трепеща каждой жилкой, Вилле постучал в дверь северной башни и услышал разрешение войти. В комнате сгущались вечерние сумерки. Почти не рассеивая этот полумрак, на столе чадил огарок свечи. Симон, видимо, уже лег, но, когда в его комнату неожиданно вошел младший принц, привстал, вглядываясь в темноту, сел, натянув тонкое одеяло на голые плечи, и удивленно взглянул на позднего гостя. Вилле поразился тому, как изменился сейчас Симон. Неужели этот маленький худенький юноша совсем недавно держал во власти своего голоса всю его королевскую семью и повидавших виды моряков? На нем больше не было никаких звенящих украшений, из-под глаз исчезла черная подводка, а тело протерто от масла. Только рассыпавшиеся тонкие косички еще хранили тот чуть уловимый образ, который так взволновал младшего принца. - Прости, если разбудил, – сказал первое что пришло в голову Вилле, чувствуя неловкость. – Я ненадолго. – Он нерешительно прошел вперед, сел на самый кончик стула и, совсем смутившись, поставил перед Симоном свое подношение. – Вот, - указал он на сладости, - мне очень понравилось, как ты поёшь. Симон недоверчиво окинул взглядом принца и, уловив его робость, опустил глаза на принесенные угощения. И его лицо расцвело неожиданной улыбкой, от которой даже в темной комнате сделалось чуточку светлее. Он без всякого смущения тут же положил один пирожок в рот и зажевал с таким удовольствием, что Вилле невольно засмеялся. Он понял, что Симон любит сладкое, а тот тоже откликнулся смехом. Юноша раскрепостился, сел поудобнее и взял еще одно пирожное. Потом он пододвинул тарелку Вилле, чтоб тот тоже угощался. И оба принялись уплетать за обе щеки, слизывая густой сладкий крем с испачканных пальцев и губ, неотрывно глядя друг на друга, будто соревновались, кто больше съест, и кому достанется последний кусочек, а их лёгкий и беззаботный смех наполнил маленькую северную башенку, точно они были уже знакомы много лет. Эта игра в поедание пирожков вдруг незаметно сблизила их, натянув первые ниточки, которые появляются всегда, когда общение с кем-то приносит удовольствие. Последнее пирожное себе ловко присвоил Симон, а Вилле досталась лишь пустая тарелка. Но это его не огорчило, а только больше развеселило. Пока они еще не обменялись ни единым словом, и принц наконец осмелился прервать молчание. - Ты совсем не понимаешь по-нашему? – спросил он, даже не рассчитывая, что Симон ответит. - Немного, – неожиданно сказал тот. – Научи меня, – прибавил он и так огненно и дерзко взглянул на принца, что того вновь обдало жаром, и потребовалось несколько секунд, чтобы взять себя в руки. - Значит, хочешь стать моим учеником? – овладев собой и ехидно сощурившись переспросил Вилле. - Хочу! – кивнул Симон и так тряхнул головой, что косички дернулись, скользнули по обнаженным плечам, и Вилле уловил тонкий аромат, точно такой, что был во флаконе, который он втайне открывал утром. Его опять окатило горячей волной, и на миг пропала способность дышать. Видимо, Симон обладает какой-то магической способностью влиять на него не только через пение и танец, а и через простые действия. - Тогда начнем завтра, – вдохнув спасительный воздух сказал принц. – Будь здесь, я сам приду к тебе, – прибавил он, напустив в голос строгие повелительные нотки. Это Симона нисколько не смутило, а, кажется, только больше раззадорило. Он так разулыбался, что, пожелав ему спокойных снов, Вилле поторопился уйти, пока стучащее набатом сердце не разломило грудь.***
Юный принц решил, что верным залогом их дружбы должно стать полное доверие. И Симон не просто обязан слепо ему довериться, потому что нет выбора, а сделаться равным с принцем. Вилле не хотел, чтобы тот чувствовал себя его слугой или еще хуже - развлечением, которое захотел себе королевский сынок, и пообещал сам себе быть с Симоном терпеливым и ничем не выдавать своего превосходства над ним. Не всё, конечно, зависело от Вилле, он, например, не мог усадить Симона со своей семьей за обеденный стол, такие решения он не принимал, но кое-что было и в его силах. Поэтому утром Вилле явился в комнату Симона, как и обещал и вновь не с пустыми руками. Тот уже не спал и, как показалось Вильгельм, ожидал его. - Доброе утро, – поприветствовал принц. – Это тебе. – И он положил перед Симоном аккуратно сложенные рубашку и штаны из своего собственного гардероба. Тот провел ладонью по мягкой дорогой ткани и с удивлением уставился на Вилле. - Надевай без всяких сомнений, – прочел Вильгельм немой вопрос в глазах. – Я спрашивал разрешение. И заметив, что Симон всё еще не понимает, повторил уже медленнее. - Можно. Отец мне разрешил. На это Симон утвердительно кивнул и, повернувшись к Вильгельму спиной, стянул через голову старую рубаху. Принц тоже хотел отвернуться, чтоб не смущать Симона, хотя тот его об этом и не просил, но так и остался стоять, когда его взору открылась стройная бархатистая спина. Каждое движение рук, плеч было наполнено невероятной грацией, даже когда он просто снимал грубую полотняную одежду. И вот уже по его коже ласковой теплой пеной заструилась новая мягкая ткань. Вилле напрасно переживал, что Симон смутится, скорее, неловкость почувствовал он сам, и щеки его запылали, когда, кажется, целую вечность тот без всякого стыда сверкал округлыми холмиками зада, пока натягивал штаны принца. Ум Вилле затуманился какой-то странной фантазией, где он долго рассматривает тело Симона, абсолютно лишенное всякой одежды, дотрагивается до нежной кожи, а в ответ получат точно такие же прикосновения. И от этого томительная нега собралось внизу живота. А Симон, даже не подозревая, что так распаляет принца, повернулся, расправил на себе одежду и продемонстрировал свой новый внешний вид. Вилле затаил дыхание от такого преображения. Этот наряд будто и шили специально для Симона, шёл он ему просто необыкновенно. - Ты такой красивый, – невольно само сорвалось с губ Вильгельма. И надеясь, что Симон его не понял, опустил глаза к полу. А тот, довольный, уселся на кровать и выжидательно стал смотреть на принца. Чтобы сбросить посетившие его чувственные мысли, Вилле выдохнул, протер ладонями лицо и прошелся по комнате. Только сейчас он понял, что совсем не знает, как подступиться к обучению, раньше он никогда подобным не занимался, и четкого плана у него не было. Но Симон сам пришел ему на помощь. - Говори со мной, а я буду запоминать. - Ладно, – легко улыбнулся Вилле и окинул взглядам стены и потолок, ища с чего начать. И решил ничего не усложнять, а просто говорить первое, что приходит в голову. - Ходить… - обратился он к Симону. – Я хожу. – Он сделал два шага. Тот улыбнулся и кивнул, это подбодрило Вилле и придало уверенности. - Это кровать, – продолжил он. – На ней можно сидеть. – Он присел рядом с Симоном. – И спать… - уложил Вильгельм сложенные руки под щеку. В глазах Симона зажглась задорные искорки, и Вилле расслабился и развеселился сам. Осмелев, он схватил Симона за плечи и поводил в разные стороны. - Танец, – сказал он. – Ты танцуешь. Симон заразительно засмеялся, откинулся на спинку кровати, и она грохнула о подоконник. С карниза тут же сорвались пара голубей, дремавших там на солнце. - Птицы, – тут же указал на них принц. – Крылья, – он взмахнул руками, изображая полет. – Птицы летают! Это так насмешило обоих, что они принялись хохотать как безумцы. Симон потянул Вилле за шею, опрокинул на кровать, и между ними завязалось шуточное сражение. - Ты хотя бы что-нибудь запомнил? – выпутываясь из одеяла и смахивая волосы с лица, спросил Вилле. - Угу. – кивнул Симон. И, коварно пользуясь тем, что Вильгельм на миг утратил бдительность, с новой силой набросился на него, вновь обернул одеялом, и, полностью обездвижив принца, принялся его щекотать, под безудержный смех и брыкание Вилле. Так началась дружба между юным принцем и юношей с косичками, приплывшим из-за тридевять земель на королевском корабле. Нежная и трогательная, как первая весенняя травинка, она постепенно окрепла и расцвела буйным цветом. Симон оказался тем человеком, который неожиданно отрыл для Вилле всю полноту жизни, будто сдул с нее толстый слой пыли, и она засверкала миллионами ярких красок. Всё теперь стало другим. Новое небо, новое солнце, новая море. Именно рядом с Симоном Вилле ощутил, что носит в себе всё легкое счастье этого мира. Они встречались каждое утро и начинали свои уроки, больше походившие на игру, чем на серьезные занятия. Но обоим это было по душе. Вилле учил Симона не только разговаривать на своем языке, но еще и читать, и писать. И если под рукой не оказывалось бумаги и пера, в ход шло всё, что подворачивалось – старая дощечка и мел, выхваченный из камина уголек и стена, тоненький прутик и сырой морской песок. Симон оказался талантливым учеником и запоминал всё с лёта. Обладая хорошей памятью и слухом, он улавливал малейшие интонации голоса и безошибочно повторял их, так что через самое короткое время мальчики могли уже без сложностей и запинок свободно разговаривать друг с другом. Да и само время для Вилле стало иным. Оно больше не тянулось медленно и однообразно перетекая из часа в час, а летело как на крыльях. Не успевал он оглянуться, как день уже сменялся вечером, и им приходилось расставаться. Долго не разжимая рук, они стояли в тишине у дверей северной башни, никак не в силах разомкнуть их и проститься. И даже разойдясь по комнатам, Вилле старался уснуть побыстрее, чтобы скорей пережить одинокую ночь. А с утра снова мчаться наверх к Симону, брать за руку, впитывать его тепло и, когда тот положит голову ему на плечо, приласкаться щекой к копне косичек и, зажмурившись, ощутить счастливую близость необходимого сердцу человека, потому что именно в Симоне нашла приют трепещущая душа принца Вильгельма. И, конечно, Вилле не забыл сводить Симона в оранжерею. - Я хочу показать тебе одно место, - однажды сказал принц, - и, может быть, ты сильно удивишься. Пробираясь сквозь свисающие с потолка лианы и колючие веера пальм, уверенно ведя за собой Симона, Вилле остановился перед стеной с портретом. - Смотри! – и он раздвинул в стороны занавесы плюща и одеревеневшие побеги орхидей. - Кто это? – оторопел Симон. – Это что же? Я? – Он подошел ближе и всмотрелся в собственное изображение из мелких переливающихся стеклышек. - Это ты, – повторил за ним Вилле. - Откуда это здесь? Как такое вообще возможно? – изумлённым голосом спросил Симон. - Я не знаю откуда. Но нашел я его, когда ещё был ребёнком и приходил сюда, когда мне было грустно. Прятался тут от всех и разговаривал с ним, – кивнул Вилле на портрет. – И он тогда был единственным, кто меня слушал и понимал. - Получается, ты уже с самого детства знал обо мне? – обернулся к принцу Симон. - Знал. И очень дорожил этим местом, никому не рассказывал о нем. И, по-моему, где-то в глубине души я всегда надеялся, что когда-нибудь ты появишься. А сейчас, когда я увидел тебя собственными глазами, узнал какой ты настоящий… Я… - момент вдруг стал таким волнительным, что Вилле запнулся, не смог подобрать слов, но за него сказало его сердце. – Мне так нравится быть с тобой. Он произнес это вполголоса, еле слышно, и оба почувствовали, что их дружба словно пересекла запретную черту, взметнулась к небу и приобрела какой-то иной оттенок. Было это обыкновенное совпадение или чудесная помощь свыше, что вела их жизни параллельно, а потом соединила в одном определённом месте, как знать? Но они встретились именно тогда, когда больше всего нуждались друг в друге. Улыбка, как самый яркий солнечный луч, осветила лицо Симона, он привлек Вильгельма к себе и обнял. - Теперь это будет наша общая тайна, – шепнул он. – Одна на двоих. И мы тоже для всех будем тайной. Вилле не до конца понял, почему Симон хочет, чтобы они стали тайной, может быть потому, что он уже тогда разобрался в том, чему Вильгельм только искал определение? Принц не знал, как объяснить самому себе те горячие волны нежности, разливающиеся по телу, когда они встречались взглядами. Потому что еще никто не смотрел на Вилле так, как смотрел на него Симон. Проникая в глубину души и оставляя там какое-то волнительное радостное беспокойство. А опущенные в тот же миг густые ресницы вселяли надежду на взаимность этого неразгаданного чувства. Это и согревало, и настораживало Вильгельма – с ними двумя происходит что-то новое, неизбежное, и что-то еще неизменно прекрасное ждет их впереди.***
Меж тем незаметно подкралась осень. Воздух стал свежим и прозрачным, как омытое дождями стекло. В его золотом свете в королевском саду наливались спелостью абрикосы, яблоки и виноградные гроздья. Садовники собирали плоды в большие плетеные корзины и относили в кухню. И оттуда тянулись сладкие фруктовые ароматы и чуть хмельной запах забродившего виноградного сока. Дни хоть и стали короче, но всё еще оставались по-летнему жаркие. Теперь, выбираясь на прогулки, мальчики все больше выбирали места, где никто не мог их видеть вдвоем. И хотя их дружбе никто не препятствовал, простор морского побережья стал казаться им слишком открытым. Оба неосознанно искали уединения. Они уходили в дальние рощи, где в получасе ходьбы от дворца, окаймленное смолянистыми стволами сосен и кустами дикого шиповника, круглое как тарелка, пряталось тихое лесное озеро. Вода в нем была бурая, почти черная, а на поверхности, подернутой ярко-зеленой ряской, цвели кувшинки с нежно-розовыми лепестками. Здесь, скрывшись от всего мира, они беспечно болтали, фантазировали, глядя на плывущие облака, а когда заканчивались слова, Симон пел для Вилле, унося принца в цветные сказочные грезы, а лесное эхо вторило его голосу. В один из таких дней, сидя на песчаном бережке, наговорившись, насмеявшись и переводя дыхание, они замолчали и в этой тишине паузы ощутили странное непреодолимое притяжение друг к другу. Вилле вдруг захотелось придвинуться к Симону ближе, дотронуться как-то по-особому, как никогда раньше, но принц никак не мог отважиться на этот шаг. Но тот будто разгадал мысли принца и сделал это за него. Он взял руку Вилле, уложил себе на колено и стал нежно перебирать его пальцы. Прикосновения не были дружеские. Это была настоящая приятная ласка, которой обмениваются два влюбленных. Это пугало Вильгельма, но и хотелось длить эти минуты и опьяняться ими. Кровь бурлила словно горная река, когда Симон, сжимая кожу, плавно водил по косточкам и сплетал их пальцы. Вилле показалось, что еще чуть-чуть и он не выдержит и поцелует Симона прямо в губы. Но тот опять опередил его. - Хочешь я достану для тебя те розовые кувшинки? – опалил он тихим шепотом шею принца. Не понимая до конца смысла сказанного, и чем это может для него обернуться, Вилле согласно кивнул. И тут же чуть не пожалел об этом, когда Симон поднялся, легко сбросил с себя одежду и, потянувшись, разминая плечи, от чего у Вилле закружилась голова, пошел к озеру, и его стройную фигуру поглотила вода. В несколько взмахов сильных рук он достиг дальнего берега, нырнул, оторвал со дна гибкие длинные стебли кувшинок и, набрав полную охапку цветов, поплыл обратно. Все произошло так быстро, что Вилле не успел помниться, как Симон уже выбирался из воды. Как не пытался принц спрятаться от этой ослепляющей красоты, он уже не мог оторваться, пытливо ощупывая взглядом все изгибы чужого тела. Обнаженный, с мокрыми волосами, с каплями на плечах, в каждой из которой сверкала крошечная солнечная жемчужина, прижимающий к груди розовые цветы, Симон походил на юного бога, рожденного водной стихией. Вилле ощутил, как собственное тело, напряглось, затрепетало, вся кровь будто прихлынула вниз и запульсировала там живо и остро. И ему стоило невероятных усилий не дать выплеснуться наружу, тому, что так распирало изнутри. От этого принца охватило неловкостью и смятением. Щеки его зардели, и он, обхватив свои колени, со стоном уткнулся в них лицом. Улыбка тут же слетела с губ Симона, когда он увидел, как Вилле согнувшись, сжался в комок. Он отбросил цветы, опустился перед принцем и положил прохладную руку на его горящую шею. - Что случилось, Вилле? – обеспокоенно спросил он. Но Вильгельм не мог ответить. Он утопал в собственных отчаянных мыслях. «Это неправильно. Так не должно быть. Нельзя испытывать такого влечения к тому, кто стал единственным другом, а тем более к мальчику.» Жизнь как будто раз за разом указывала ему, что он не такой как все. Он и так страдал от излишней сентиментальности и чувствительности, а теперь ко всему прочему еще прибавилось и ТАКОЕ! И Вилле разобрала обида и злоба. Не на Симона. На себя. Что он за ошибка природы такая, которая желает целовать друга и распаляется до дрожи при виде его тела? И что самое ужасное - ему всё это нравится! И тут только он ощутил, что рука Симона лежит на его шее. - Не надо… - он убрал ее, порывисто вскочил на ноги и побежал прочь, не разбирая дороги, глотая подступившие к горлу отчаянные слезы, оставив Симона одного на берегу в россыпи увядающих розовых кувшинок.***
Симон так захватил мысли Вильгельма, что тот позабыл обо всём на свете. Он редко виделся с братьями и почти не разговаривал с отцом и матерью. Ненарочно. Просто так получалось. К завтраку он спускался самый первый и, в спешке проглотив еду, тут же убегал к Симону. Обед он все больше пропускал совсем, а к ужину приходил, когда вся семья уже вставала из-за стола. Королева не проявляла строгости – ведь сейчас у нее был старший сын. Братья только улыбались и посмеивались, а отец каждый раз просил не опаздывать, Вилле кивал и тут же забывал о данном обещании. И если бы Вилле хоть раз остановился и огляделся по сторонам, он бы тогда заметил происходящие во дворце изменения. Как на свет вновь извлекаются дорожные сундуки, как на морской причал выносят бочки с провизией и запасом пресной воды, а лодки перевозят их на корабль. И как с каждым днем оживленнее и разговорчивее становится король, а взгляд королевы тускнеет. Сегодня, сбежав от Симона и вернувшись во дворец раньше обычного, он успел как раз вовремя к семейному ужину. И как только он опустился за стол, раздираемый противоречивыми мыслями, то сразу услышал голос отца. - Завтра на рассвете отплываем. - Как? Уже? – встрепенулся Вилле. - Да. Пора в путь! – восторженно провозгласил король. Вилле похолодел. Как он мог так отрешиться от всего и забыть о своих близких? Он ведь так и не успел поговорить по душам с Эриком, совсем не уделил внимание отцу. И когда теперь они увидятся вновь? Внутри заскреблись угрызения совести, и Вилле почувствовал себя кругом виноватым. Перед Симоном, братом, отцом. Укоряя себя, не находя оправданий, Вилле ушел к себе и дал волю слезам. Незаметно он уснул. Во сне они с Симоном, оба нагие и свободные, соприкасались телами так чувственно и близко, как в реальности даже подумать было немыслимо. Проснулся Вилле разбитый, с ноющей тяжестью в паху. И застонал от безысходности. Надо немедленно избавиться от этого, выплеснуть весь яд, отравляющий его тело! Испытывая отвращение к самому себе, он приспустил белье и обхватил себя твердого и горячего. «А если бы это была рука Симона?» - прокралась в его сознание коварная мысль. «Нет. Не вздумай и помышлять о таком!» - запретил себе Вилле. И закусив губу, сжимая себя до боли, он стал грубо водить рукой, пока не наступила желаемая разрядка. Секундное удовольствие не принесло никакой радости, но ноющая тяжесть отступила. Тщательно скрыв все последствия своего постыдного занятия, Вилле оделся и отправился вниз, прощаться с отбывающим отцом и братом. В небе еще не потухли ночные звезды, когда вся семья собралась на мраморной лестнице со львами. Сердце Вилле сжалось, когда он увидел мать. На ее лице застыла тревога, а взгляд молил остаться. Она долго не отпускала от себя Эрика, будто предчувствуя беду, которую предотвратить не силах. Но подчиняясь жестокой судьбе, она расцеловала дорогое дитя в последний раз, простилась с королем и, покорно опустив плечи, ушла к себе. Провожать на причал она никогда не ходила. Слишком тягостным казался ей вид корабля, поднимающего якорь. А Вильгельм с братьями и отцом спустились к берегу. Здесь царила неразбериха, в спешке грузили то, что еще не успели поднять на борт, а отплывающих поторапливали занять лодки и скорее отправляться, пока этому благоприятствует ветер. Поэтому прощание вышло быстрым и скомканным. Наполненный горечью разлуки, Вилле прильнул к отцу и крепко обнял старшего брата. - Не грусти так, – ободрил младшего Эрик. – Вот увидишь, ты и глазом не успеешь моргнуть, как мы уже будем дома. Вилле вздохнул и пообещал сам себе, что в следующий раз не будет таким беспечным и, когда Эрик вернётся, не отступит от него ни на шаг. Людвиг и старший принц спустились в лодку, запахнулись от ветра в плащи, гребцы взмахнули веслами и взяли курс в сторону ожидающего корабля. Вилле и Август стояли на краю деревянного помоста и вглядывались в даль. Они видели, как отец и брат поднялись на борт, и как торжественно затрепетали полотнища белых парусов. Ударил корабельный колокол, гулко зазвенела якорная цепь, и корабль, лёгкий, словно перышко, плавно поднимаясь и опускаясь в мерцающих водах гавани, не ведая никаких преград, устремился в открытое море. - Вот мы и остались опять вдвоём, – произнес Август, и Вилле вновь почувствовал свое одиночество. – Что-то ты совсем раскис, – обнял за плечо младшего брата Август. – А давай пойдем к Марте. Пусть приготовит нам чего-нибудь эдакое и вкусное. Что ты хочешь? Вилле ничего не хотел, но был готов идти к Марте, слушать Августа, есть вкусное, только бы не оставаться одному.***
И опять начались до бесконечности растянутые дни ожиданий. Вновь пустыми коридорами дворца завладела звенящая тишина, так что казалось, будто он уже давно необитаем. Лишь изредка резкий хлопок дверью или по неосторожности громко произнесенное слово какой-нибудь нерадивой служанки напоминали, что здесь еще есть жизнь. Это безмолвие, вязкое как густой туман, и липкое как паутина, сводило Вильгельма с ума. Королева заперлась в своих покоях и потонула в печали и тоске. По утрам она, словно бестелесный призрак, спускалась к завтраку и за столом, заламывая руки, принималась рассказывать о своих жутких снах и предчувствиях. И, так и не притронувшись к еде, опять уходила к себе, чтобы остаться наедине с видениями. Вид матери пугал Вилле, ему казалось, она погружается в безумие. Он поделился этим с Августом, но тот не находил в этом ничего не обычного. Просто разлука с любимым сыном заставляет ее придумывать бог весть что. Это немного успокоило принца. Август всегда умел все объяснить. Вилле восхищался его уравновешенным характером, Август никогда не позволял пагубным эмоциям взять над собой верх, а может быть умело это скрывал, находя необходимое утешение среди пыльных книг. Заметив, что младший брат теперь грустит больше обычного, Август звал его с в библиотеку или брал с собой на прогулку. Бродя по осенним дорожкам сада, Август засыпал Вильгельма цитатами древних философов. Увядающий сад, протянувший голые ветви к небу, опадающая сухая листва еще больше нагнетали тоску, а болтовня Августа казалась Вилле бессмысленной. Он не понимал, что так восхищает брата в витиеватых фразах людей, умерших много столетий назад. Ему хотелось жить здесь и сейчас. Испугавшись своих чувств, Вильгельм разорвал всякое общение с Симоном, точно после того случая отгородился от него стеной и каждый день добросовестно добавлял туда по кирпичику. Вот только от этого не стало легче. По ночам, заливая слезами подушки, он страдал без него так, как будто ему заживо вырывают сердце. Симон пытался сам поговорить с Вильгельмом. Один раз они столкнулись во дворце у дверей. Увидев не понимающие и молящие глаза Симона, сердце Вилле чуть не рассыпалось в крошки. Они потянулись друг другу на встречу, ещё миг - и с губ уже были готовы сорваться слова, но принца окликнул Август, и он вынужден был уйти. В другой раз Симон встретился ему на берегу. Он сидел один на большом гладком камне и задумчиво смотрел на пенные волны. Это был оживший сюжет мозаики из оранжереи. Вилле приложил всю силу воли, чтобы не броситься к нему. Он тихо прошел мимо, надеясь, что Симон его не заметит, но тот услышал шаги и оглянулся. Он назвал его по имени, и Вилле на миг замер, но тут же спешно развернулся и, не глядя на Симона, пошел в противоположном направлении. Песок засыпался в обувь, ноги промокли от морской воды, но он, только ускоряя шаг стремительно удалялся. Ему хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать, как бежит за ним Симон и просит остановиться. Вилле знал, что поступает неправильно, ничего не объясняя. Но он боялся, что не выдержит, если Симон окажется с ним рядом. Пусть лучше так, оборвать всё сразу. Без лишних слов. А Симон его поймет. И он понял и больше не искал встреч. Лишь иногда, приметив принца издалека, он опускал глаза к земле и уходил, так и не приблизившись. А Вильгельм продолжал по ночам захлебываться слезами и тоской. Как-то раз, уснув только к рассвет, его неожиданно разбудил громкий шум в коридорах. Казалось, что все стены дворца завибрировали. Это было очень странно, и принц тут же вскочил. В дверь с силой забарабанили. - Вилле, открой! – Вилле похолодел от страха, услышав тревожный голос Августа. Он тут же распахнул дверь, и в комнату ворвался брат. Выглядел он так, будто одевался в спешке на скорую руку. Сердце Вилле упало – случилось что-то ужасное, если Август одет так небрежно. - Смотри! – закричал он и потянул Вилле за руку к окну. Оба они припали к стеклу. В гавань заходил отцовский корабль, и на фоне мрачного серого неба отчетливо выделялись черные паруса. У Вилле чуть не подкосились ноги. - Что это значит? – еле пролепетал он. Август только отрицательно пожал плечами, и Вилле заколотило от тревоги – первый раз в жизни мудрый брат не знал ответов на вопрос. Вихрем они бросились вниз. Там в утреннем сером полумраке мельтешили слуги, а в кресле, раскачиваясь в разные стороны, сидела королева. - Я знала… Я всё знала… - без конца повторяла она. Потом Кристина запрокинула голову и безвольно свесила руки, а старая Марта поднесла к ее носу флакон с успокоительной солью и попыталась привести в чувства. Та поморщилась, отворачиваясь от резкого запаха, и хотела подняться, но ноги ее не слушались, и Марта усадила ее обратно. А потом, оттолкнув от себя хлопочущую кухарку, мать закричала с таким выворачивающим наизнанку душу отчаянием, как Вилле еще никогда не доводилось слышать. Входные двери распахнулись, и все, кто был во дворце, неудержимым потоком вылились на лестницу с крылатыми львами. Внизу на площади уже собралось всё население королевства, а корабль, словно само олицетворение скорби, опускал за борт якорь. Королева, собравшись с силами, стряхнула с себя удерживающие руки Марты и бросилась к выходу. Она сбежала по ступеням и, прокладывая себе дорогу сквозь толпу, расталкивая всех на своем пути, будто черная птица кинулась к причалу. А когда из лодки подняли носилки с обернутым черным плащом бездыханным телом, и она откинула полог ткани, ее лицо исказилось безмолвным криком. И Кристина лишилась сознания, рухнув в объятия подставившего руки короля. Вильгельм протиснулся через сгрудившуюся толпу и как в дурном сне приблизился к носилкам. Там, сложив на груди руки и устремив лицо к Небу, лежал мертвый Эрик, а свежий морской ветер раздувал его волосы.
