Плавящий кости жар

Парень снизу дрожал. Эта дрожь, возникающая от ярких вспышек совершенно противоположных эмоций, от которых перед глазами плясали цветные искры, обуяла всё его тело, словно ураган, сотрясая его как лодку в бурном море, что встретила девятый вал. Дрожь, странная, неизведанная ранее, порывами захватывала контроль над ним, заставляя каждую мышцу его тела гореть то от напряжения, то от внезапно накатывающей отрезвляющей прохлады расслабления. Парень не знал, что чувствовать. Не знал, нормально ли, видя над собой такого родного человека, бояться до разрезающего живот мучения, которое испытывают смертники перед казнью, но при этом жаждать его сильнее, чем море, которое своими волнами жаждет дотянуться до неба. — Расслабься, — откуда-то издалека раздаётся голос. Нежный, бархатистый, немного хриплый, он мягкими перьями обнимает душу парня снизу. Для него этот голос был песней, песней жизни, которую каждый человек пишет сам, которая для каждого живого существа на планете звучит по-разному. Именно этот низкий бас, звучащий с беспокойством и участием, с мягкой, как перина, заботой и был мелодией души парня снизу. Он был готов слушать эту симфонию вечно, он хотел этого, пылко желал целиком и полностью стать частью столь любимого им человека, впитаться в его кожу и плоть. Парень сверху своими влажными губами, мягкими и горячими, оставил пламенный поцелуй на мочке уха нижнего, заставляя того вновь утонуть в ощущениях и борьбе с самим собой. — Это я. Всё хорошо. Расслабься, — голос звучал убедительно, с наставлением, но от того не терял всепоглощающей мягкости и нежности, что доводили нижнего до порхания лёгких, щекочущих бабочек в животе. Пальцы парня сверху, грубые, но влажные, массировали кожу плотно сомкнутого отверстия. Он вкладывал в эти простые движения столько усердия, чутко прислушиваясь к реакции партнёра, словно от одного неверного движения тот мог рассыпаться на тысячу осколков, будто хрупкая драгоценная ваза, сброшенная с крыши многоэтажного здания. Он тоже боялся, боялся ошибиться, боялся так, будто стоит ему ослабить бдительность, как весь мир рухнет и исчезнет, канув в лету. Казалось, именно ради этого они жили, именно ради этого трепетного мгновения, которое в их душах зародило неведомую ранее страсть желать и быть желанными. Будто объятые огнём, тела жаждали сплестись, стать неразрывным целым, жаждали сполна хлебнуть горя и сладости этого запретного греховного вина. Раскаленные, будто угли, они пылали во мраке ночи своим сладострастным светом, что с каждой секундой становился лишь ярче. Парень снизу, охваченный эмоциями, что брали контроль над его стремительно затухающем разумом, протянул руки обнимая верхнего за шею, кончиками пальцев поглаживая спину, которая в тот момент ему казалась лучшим щитом от всех бед. Щитом, что крепче, чем сами горы, щитом волшебным, будто из легенд или мифов. Щитом, что ради него одного был способен выдержать сотни вражеских ударов. Почувствовав себя под столь серьёзной защитой, нижний сам не заметил, как лёгкая улыбка тронула его бледные губы. — Прости, я никак не могу сосредоточиться... — пробормотал он, виновато блестя антрацитово-черными, как ночь, глазами. Этот взгляд, глубокий, как мировой океан, верхний любил больше всего на свете. Эти глаза, что порой передавали такие эмоции, о которых он и предположить не мог, казались ему дороже любого драгоценного камня в мире. Но владелец этих глаз был для него ещё более важным. Он был смыслом его жизни, был иголкой, которую тот был готов искать в огромном стоге сена целую вечность. Он был центром его мира, путеводной звездой на чёрном небе, светом маяка в бескрайнем штурмующем море. Однако никакие сравнения не могли передать и толики той пылающей любви, которую верхний испытывал к нижнему. — Не волнуйся, прошу, всё будет хорошо, — упрямо повторял верхний, губами своими касаясь нежной кожи век нижнего. Ресницы, тёмные и длинные, щекотали подбородок, вызывая в душе цунами из умиления и счастья. — Ты же знаешь — я никогда не причиню тебе вреда. Никогда... — уже тише повторил тот, вновь начиная целовать уши нижнего. Эти раковины напоминали ему диковинные морские ракушки — тонкие по сути своей, они были вычурными, но он того не менее прекрасными, мягкими и под губами его горячими, словно раскаленное железо. — Ты — моё небо, моё солнце, мои звезды. Я люблю тебя, хочу тебя и жить не могу без тебя. Слова его звучали, будто мантра. Нижний верил ему, ведь то, что он испытывал к верхнему, было таким же самым. Их влечение друг к другу нельзя было назвать обычной любовью. Это давно стало чем-то большим, тем, чему люди ещё не придумали название. Будто бы с самого детства они были связаны, будто бы с младенчества знали, что смысл жизни — друг в друге. Они были необъятной Вселенной друг друга, Вселенной, в которой каждый из них хотел утонуть и исчезнуть, но при этом неустанно стоять на её защите. Нижний уткнулся носом в щеку верхнего, прикрыв угольки своих искрящихся чёрных глаз. Его длинные ресницы затрепетали, будто крылья бабочки на ветру, лицо его лихорадочно краснело. — Я тоже... — прошептал тот дрожащим, полным разномастных эмоций, от удушающего страха неизвестности до возносящего на девятое небо восторга, голосом, но от того не менее мягким и нежным. — Я голову теряю, стоит увидеть тебя, а сейчас... Сейчас меня одолевает ощущение, что всё это нереально. Что это лишь наш с тобой общий волшебный сон, который создали сказочные феи. Я так рад, что ты правда сейчас здесь, со мной, разделяешь эту постель... Я хочу тебе довериться, но... Договорить парню снизу не дали влажные горячие губы, что перекрыли его рот в пьянящем поцелуе. Четыре цветочных лепестка дикой яблони, мягкие, как шёлк, сплелись, ласкаясь в сладости друг друга. В тот момент головы обоих парней, одурманенные мгновением, опустели. Словно опущенные в воду, они жадно впились друг в друга, точно из этого поцелуя они черпали свой кислород. Кончики языков в нестройном танце тёрлись между собой, то сплетаясь, то расплетаясь, но только ради того, чтобы встретится вновь. Приторная сладость, какую не могло передать ни одно даже самое изысканное блюдо в этом мире, заставляла голову кружиться в бешеной карусели. Дыхание их, и без того сбивчивое и обрывистое, перестало иметь какую-либо структуру. Лишь изредка эти двое позволяли себе судорожные вдохи, не желая ни на секунду прерывать соитие влажных губ. — Теперь веришь, что это реально? — спросил верхний, неохотно разрывая поцелуй и довольно улыбаясь; на его щеках блестел румянец, носом он быстро гонял воздух, стараясь выровнять потяжелевшее дыхание. И та его улыбка, теплая и чистосердечная, до самых краёв затопила сердце нижнего мёдом, тягучим и как никогда сладким. Мёдом, что назывался "всепоглощающая нежность и любовь". Его угольно-черные глаза, подернутые пеленой возбуждения, с жаждой блестнули. Казалось, будто этот поцелуй развеял последние сомнения, изгнал того злого духа страха, что поселился в душе нижнего. А ведь и правда, чего он на самом деле боялся? Сейчас сам факт столь продолжительного испуга казался глупым и смешным. Всё бывает в первый раз — в первый раз взойдёт над полями солнце, в первый раз мелкий дождик оросит свежую траву. В первый раз человек испытает радость и горе, навсегда запомнив их незабвенный и яркий вкус. Так почему сейчас он испугался? Ведь на самом деле он был рад. Рад, что сможет испытать что-то новое и незнакомое, рассмотреть и почувствовать весь спектр неизведанных эмоций именно с парнем сверху. Именно с ним, и ни с кем другим. С этим человеком, который часто вел себя глупо и бесшабашно, но ради него старался выглядеть примерным и утонченным. С человеком, который стал для него морем и горами, землёй и облаками. Нижний не смог сдержать смеха, тихого, но такого чистого и по-детски счастливого, что верхний лишь гуще зарделся. — Твои методы убеждения воистину прекрасны, — с блестящими на глазах слезами бесконечного и бескрайнего счастья, нижний пальцами погладил шею верхнего. — Они правда действенные! — За столько лет я научился понимать, что нужно использовать для тебя, — обворожительно улыбнулся верхний, вновь наклоняясь для затяжного поцелуя. Грубые пальцы, что до этого лишь массировали колечко мышц, усилили свой нажим, при этом движения их, не сбивающиеся ни на секунду, оставались такими же систематичными и нежными. Не почувствовав того сопротивления и напряжения, что раньше, верхний глубоко вдохнул, собираясь с мыслями. Пути назад нет, и быть больше не может. Его пальцы, длинные и напористые, решив, что время пришло, бережно и плавно вошли в податливое разгоряченное тело. Объятые пылающими от внутреннего жара стенками кишечника, которые туго сдавливали их, они не двигались лишь пару секунд, давая привыкнуть к ощущениям. От столь внезапного вторжения нижний чуть не задохнулся. Он и сам не заметил, как критически расслабился под ласками верхнего, будто тесто расплываясь в его руках. Обычно, находясь в обществе, нижний был человеком внимательным, с зорким напряжённым взглядом. Но стоило ему оказаться рядом с верхним, утонуть в их общих возвышенных и пылких чувствах, как последняя бдительность покидала его. На её место вставали неизмеримое доверие, забота, нежность. Они будто на скором поезде увозили парня далеко-далеко от мирских забот и беспокойств в прекрасную страну, полную вечноцветущих фруктовых деревьев. Его колени слабо дрогнули, стыдливо поджимаясь к телу. Но верхний не остановился. Казалось, то время, когда его пальцы не двигались, длилось невозможно долго. Хотя, в то же время, по внутренним ощущениям прошло лишь мгновение, секунда, крохотная и незаметная. Позвоночник нижнего прошило молнией дрожи — верхний протолкнул пальцы глубже. Из горла нижнего неосознанно вырвался странный звук, похожий то ли на стон, то ли на всхлип. Его спина выгнулась дугой, а ягодицы, наливные персики, невольно сжались. Наконец расцепив поцелуй, долгий, страстный, полный жажды и вожделения, верхний блестящими от пелены возбуждения глазами уставился на партнёра, чутко ловя каждую эмоцию на его лице. — Ты в порядке? — бархатный голос звучал глубоко и особенно низко. — Слишком резко? — Всё... хорошо... — прерывая слова короткими и нестройными вдохами, судорожно глотая приоткрытыми раскрасневшимися влажным губами желанный воздух, кое-как проговорил нижний, лениво разлепляя сомкнутые веки. Безднам его глаз предстал лик, который в тот момент показался ангельским. Лик, что будто святой, был объят праведным светом добродушия и чистосердечия, светом, который озарял мир только нижнему и для нижнего. Обескураженный столь странной иллюзий воспалённого ума, в забытии он добавил. — Можешь продолжать. Получив разрешение, верхний от мигом взбурлившей в его крови радости и нежности начал расцеловывать ненаглядную шею, изящную и бледную. То, чуть касаясь в лёгком, порхающем, будто бабочка, поцелуе, то губами хватая небольшие участки гладкой кожи, чуть прикусывая и посасывая их, он старался уделить внимание каждой клеточке любимой кожи. Алые пятна, сладострастные метки, чувственной сетью покрыли трепещущую шею, блестящую от слюны. Они были похожи на опавшие лепестки роз, которые густо усыпали белое полотно шеи, выделяясь на её фоне ярким цветом. Кадык острым выступом выделялся на этой сладкой, будто мёд, гладкой, будто атлас, коже, как гора среди равнин. Он манил, притягивал взгляд искрящихся глаз, дергаясь от каждого поцелуя. Верхний, повинуясь порыву, пылкий поцелуй оставил и на этом соблазнительном холмике. И стоило разгоряченным губам дотронуться до выступа, стоило им прильнуть к нему, тихо чмокнув, как нижний, запустив длинные узловатые пальцы в волосы верхнего, легонько сжимая их, сладко застонал, приоткрыв рот. Он никогда не думал, что шея является его слабым местом, что влажные прикосновения и пылающее, будто кипяток, дыхание могут вызвать в нем настолько сильную ответную реакцию. Его простреливали искры, будто от цветного фейерверка, искры яркие, слепящие. Они лишали здравомыслия, лишали контроля над и так ослабевшим под ласками телом. И стон его, томный, хриплый, был похож на дивную песнь, которую играли нимфы из легенд. Верхний этой реакцией был доволен — будто на прощание опалив дыханием чувствительную шею, он спустился ниже, к ключницам, продолжая изучать любимое тело, в глубине души радуясь, что таким образом доставляет своему партнёру удовольствие, что извлекает из него такие непристойные, но такие чарующие звуки, полные порочной жажды и вожделения. Пальцы его, обхваченные тугими, как никогда горячими стенками, начали двигаться, расходясь в стороны на подобии ножниц. Кожа внутри тела была намного нежнее, чем снаружи. Такая горячая, такая беззащитная, чувствуя, как её настойчиво ласкают пальцы, она сокращалась, пытаясь выгнать вторженцев, будто бы защищаясь. Верхний вмиг почувствовал необъяснимое умиление, что захватило его грудную клетку. Щекочущее чувство напоминало летающих бабочек, что вмиг начали распирать его тело. Его переполнили любовь и нежный трепет, он вновь почувствовал хрупкость и важность этого мгновения, ему показалось, что в любой момент оно могло развеяться, как дым. Грубые пальцы неожиданно покинули тело, но только для того, чтобы, щедро смазанные лубрикантом, вторгнуться вновь. На этот раз их движения были более плавными, скользящими. Даже, в какой-то мере, несдержанными. Почувствовав, как разнеженное в неге наслаждения тело под ним становится всё податливее, послушно раскрываясь, слыша тихие неприличные звуки от обилия смазки, которую тот своевременно добавлял, верхний поймал себя на навязчивой мысли, грязной, но громкой, твердящей ему скорее заканчивать прелюдии, чтобы перейти к самому главному. Глупые мысли, насквозь пропитанные чистейшим запахом животной похоти, в жестокой схватке боролись с разумом, заботящимся о партнёре и взывающем к благоразумию. Нижний доверил ему себя. Верхний помнил, как совсем недавно, здесь же, у края кровати, он взглядом ласкал опущенные мягкие ресницы, скрывающие блестящие и тёмные, как антрацит, глаза, как услышал тихую фразу, полную уверенности: "Я готов. Готов целиком и полностью отдаться тебе. Я хочу тебя так сильно, что голова идёт кругом...но мне страшно. Обещай, что будешь нежным, ладно?.." Грудь его вновь обуяла любовь, на губах заиграла улыбка. Украдкой взглянув на острые очертания любимого подбородка, верхний наклонился над его вздымающейся грудью и укусил сосок. Эта розовая бусина оказалась не менее чувствительной, чем шея. Захватив диковинную ягодку в плен губ и зубов, кончиком языка он принялся играть с ней. Дразня и лаская бусинку одного соска, верхний свободной рукой потянулся ко второму. То сжимая, то оттягивая, то скручивая розовый выступ, он чувствовал, как грудь под ним затрепетала, а спина выгнулась, будто подставляясь под ласки, будто желая получить больше. — А-ах!.. — вскрикнул нижний, откидывая вмиг потяжелевшую голову на подушку. Все ещё держа руки в волосах верхнего, он чувствовал, как ладошки его вспотели. Неконтролируемо сжимая чёрные короткие пряди любимого, он закатил глаза, шумно вдыхая через рот. Однако он не мог вдохнуть полной грудью, не мог почувствовать полного насыщения желанным кислородом, ведь ритм дыхания сбился, как сбиваются волны в шторм. Нижний был смущён, чертовски смущён своей реакцией, своим громким бесстыдным стоном, насквозь пропитанным животным желанием, хоть выжимай. Он не подозревал, что может издавать подобные звуки. И этот звук не остался незамеченным. Верхний мигом обратил затуманенный взор на нижнего, на его сладкую шею, на острый поднятый подбородок. Отстранившись, он поднял голову и с довольством посмотрел на лицо нижнего, покрытое густым румянцем. На этом лице верхний обычно видел совершенно разные эмоции: грусть, радость, смущение, злость. Но такое он видел впервые. Впервые его любимый выглядел так: будто рыба, брошенная на берег, он приоткрывал распухшие красные губы, судорожно вдыхая, его реснички беззащитно дрожали, глаза, покрасневшие в уголках, заволокла влажная пелена первобытного желания, брови сомкнулись в наслаждении. От этой соблазнительной картины в груди верхнего появился зуд, надоедливый и яркий, усиливающийся каждую секунду. Потемнев глазами, он наклонился мягко касаясь губами щёки нижнего, вместе с этим проталкивая в его тело третий палец! Очередной громкий вздох утонул во влажном неистовом поцелуе. Они набросились друг на друга, как дикие животные, кусая и посасывая губы друг друга, играясь языками. Казалось, в тот момент в комнате зазвучала сама любовь. Чмокающая и хлюпающая, наполненная разгоряченными резкими вдохами, она была очаровательна в сути своей. Она с головой погрузила в свои пучины двух потерявшихся в ней людей, будто желая утопить, лишая их возможности подняться со своего илистого дна. Потоками чистой и прозрачной, как кристалл, тёплой и нежной, сладкой воды она окружила парней, связывая их, будто змея. Любовь порой похожа на одержимость. Эти двое, жарко хватаясь друг за друга, желали стать неразделимым целым, желали стать плотью и кровью друг друга. Тремя пальцами верхний ещё больше раскрывал проход нижнего. Стеночки кишечника боязливо задрожали, обхватывая вторженцев, недовольно чмокая каждый раз, когда пальцы почти полностью покидали тело, но с наслаждением засасывая их вновь. Парни начали терять голову. Нижний, изогнувшись в спине до боли, чувствовал, как грубые пальцы скользят в нем, как неконтролируемо сжимаются ягодицы, как дрожат подогнутые колени. Это определённо было странное чувство, непонятное, неизведанное, однако полностью лишённое боли из-за обилия смазки, а потому имеющее в себе неясную приятность. Подняв тонкие руки, он впился в спину парня сверху, кончиками пальцев гладя сильные лопатки. —Хватит... Этого достаточно... — смущённо и напряжённо проворковал нижний, разлепив их поцелуй. — Я думаю, ты можешь войти... Верхний своим диким животным взглядом прошелся по лицу нижнего, будто облизывая его, будто желая сделать этого человека своим, сделать его частью себя, а себя — часть его. —Ещё немного... Я не хочу, чтобы тебе было больно, — пускай сам верхний еле сдерживался, он все же собрал крупицы рассыпающегося разума, чтобы сказать эти слова, продолжив растягивать отверстие нижнего. —Ты не понимаешь! Если ты сейчас не закончишь, я!.. — прозвучал взволнованный голос нижнего. Такая обеспокоенная и обескураженная, его фраза чертовски напоминала жалостливую мольбу. Спустя мгновение нижнего свела сладкая судорога, ногтями он впился в спину верхнего, прислонившись лбом к его плечу. Не выдержав бурный поток ласк от возлюбленного, он кончил. Нижнего вмиг обуял стыд, ведь он впервые дошёл до пика только с помощью ласк тела, ни разу не прикоснувшись к члену. Ему было хорошо, по телу вмиг разлился блаженный жар, а из горла вырвался пропитанный удовлетворением стон. Ноги свело в пьянящей волне порочного наслаждения, голова вмиг опустела. Однако верхний на это лишь улыбнулся. Стоило нижнему кончить, как он вынул из него свои пальцы, отстраняясь, глядя глубоким тёмным взглядом на тело, что лежало под ним. Тёмные волосы нижнего прилипли ко лбу, рот был приоткрыт, шея, как и верхняя часть груди, сплошь и полностью была покрыта засосами и мелкими укусами. Вздымающаяся грудь переходила в тонкую талию, на плоском животе блестела вязкая белая жидкость. Верхнему в голову пришла ошеломительная идея. Чуть наклонившись, он со старанием и усердием начал слизывать семя своего любимого, что в тот момент казалось ему сладким и вкусным, будто сироп. — Не надо! — закричал вмиг очнувшийся нижний. Осыпанный таким количеством ласк, потерявший опору и чувствующий холодок из-за покинувших его пальцев, он пребывал в пьянящем упоении, будто бы переместившись в Райский сад, на седьмое небо. Но ощущение горячего языка на животе вмиг вернуло его с небес на землю. —Зачем?.. — Тише, — низко проговорил своим бархатным голосом верхний. Его голос был похож на рык животного, которое вот-вот набросится на свою добычу. Мягко поцеловав живот любимого, он переместился ниже, проведя языком по всему стволу нижнего. — М-м! — по всему телу нижнего вновь прокатилась волна мурашек. Он без сил уронил голову на подушку, кусая губу. Это было слишком приятно, слишком хорошо, однако так смущающе. — Не надо стесняться или бояться. Я люблю всего тебя... — будто угадав его мысли, произнёс верхний, своим дыханием обжигая член любимого. — Я хочу всего тебя... Ты даже не представляешь, насколько ты невероятный и вкусный... — в забытии проговорил тот, мягко целуя уретру и языком ловко собирая последние капельки мутной жидкости. Верхний наконец-то отлип от его живота, вновь поднявшись, возвышаясь над нижним. Он понял, что больше не может сдерживаться, что время, наконец, пришло. Его обуял первобытный восторг и трепет. Будто сейчас он станет как никогда ближе к своему любимому. Он наконец почувствует его тепло изнутри, наконец сможет хоть ненадолго стать его неразрывной частью. Влажный туман, полный звенящей похоти, обуял его разум. Жадным и собственническим взглядом окидывая снова и снова дрожащее под ним тельце, он потянулся к тумбочке. Зашуршала упаковка презерватива. Нижний вмиг распахнул глаза, глядя, как верхний надевает тонкий слой латексной защиты на свой вставший и болезненно набухший пенис. Парня будто токон шибануло. Вцепившись в простыни, он зачарованно глядел на эту картину, гулко сглотнув, его кадык перекатился вверх-вниз. А ведь и правда, он совсем не думал о том, что верхний тоже до крайности возбужден. Факт того, что он вызвал у любимого такую яркую и мощную реакцию ненадолго поставил нижнего в тупик, заставляя залиться густой краской. Его щёки, и без того пылающие, приобрели совершенно нездоровый оттенок, схожий с цветом помидора или рака. Верхний, наконец, натянув защиту, взглянул на нижнего. Он уловил его ровно в тот момент, когда тот так беззастенчиво пялился на его эрегрированный член. Почему-то это вызвало у него приступ смеха умиления. Тихо хохотнув, он наклонился к уху нижнего, пролепетав: — Тебе страшно? Не бойся, я не причиню тебе боли. — Я не боюсь, — уверенно ответил нижний, снедаемый постыдной жажды того мгновения, когда этот член войдёт в его тело и он сможет доставить удовольствие своему любимому. — Наоборот... — Наоборот? — брови верхнего подскочили, тот ткнулся носом в мягкую щеку нижнего. — Я тоже хочу тебя, — тёмные, антрацитово-чёрные глаза блестели ясно и ярко, блестели ярче звёзд на небе. Они были решительными в своих намерениях, пылающими, будто огонь. В этих глазах можно было утонуть, как тонут в море корабли. Верхний не в силах противостоять этому взгляду отстранился, приподняв мягкие бедра руками. Эти персики и впрямь были нежными, на ощупь упругими и сочными. Он с упоением начал мять их, раздвигая ноги нижнего в стороны. Всё шире и шире, пока тот не достиг предела. Ему открылся потрясающий вид: колечко мышц, ещё помнящее недавние ласки пальцами, жалобно пульсировало, будто бы умоляя, чтобы в него кто-нибудь вошёл, желая, чтобы хоть кто-то продолжил ласкать его. Дикий цветок, густо сдобренный блестящим лубрикантом, ритмично сжимался и разжимался. Глаза верхнего опасно вспыхнули, он вмиг приставил во входу головку своего члена. Почувствовав, как в него уперлось что-то твёрдое и большое, нижний не смог сдержать испуга. Его коленки чуть дрогнули, он скрыл свои глаза в сгибе руки, пытаясь выровнять дыхание и приготовиться. Их сердца стучали в такт друг другу. Будто играя какую-то песню, они бились часто и быстро, сливаясь в унисон. Казалось, в мире замерло абсолютно всё. Даже тучи на небе застыли, даже звезды с трепетом задержали дыхание. Даже птицы прекратили свой редкий щебет. Комнату сокрушали лишь звуки рваных вдохов и неистового стука двух влюблённых сердец. Подавшись вперёд, парень сверху прервал тишину. С тихим удовлетворенным рыком он ввёл головку своего члена в разгоряченное податливое тело, что, казалось, было только радо этому вторжению. Позвоночник нижнего молнией прошило, парень вцепился в простыни, комкая их. Это чувство было странным, непонятным, пугающим. Отвернувшись, он мелко и часто дышал, пытаясь совладать с собой, пытаясь собрать частички сознания, что превратилось в дым. Верхний склонился над нижним, уперев руки по бокам от его головы. Нижний, почувствовав, как его вновь окутал родной запах, убрал руку от глаз. Взгляд его чёрных влажных бусинок встретился с уверенными глазами возлюбленного. Они внушали спокойствие и умиротворение, они говорили ему, что тот может на него положиться, что может отдаться течению и чувствам. — Не больно? — осведомился низкий бархатистый бас, из-за которого зазвенело в ушах. — М-м... — кивнул нижний, чуть шмыгнув носом. — Всё в порядке. Верхний улыбнулся и вновь захватил пухлые сладкие красные губки в плен. Он ласкал их, кусал, беря всю инициативу на себя. Параллельно он мелкими порциями входил в любимого на всю длину. Томные стоны, громкие, резкие, тонули во влажных чмокающих звуках поцелуя. Когда верхний полностью вошёл в нижнего, они, наконец, расцепили поцелуй, от их губ потянулась полупрозрачная ниточка общей слюны. — Ха-а... — тихо выдохнул нижний, прогибаясь в спине и снова хватаясь руками за лопатки любимого. — Тебе приятно?.. Внутри меня... тепло?.. Нижний с любовью смотрел на верхнего, его руки чуть-чуть подрагивали. Глазами, черными и бездонными, полными вожделения, он ловил каждую эмоцию на лице верхнего. Он хотел, чтобы его любимый тоже получал удовольствие, хотел доставить ему это удовольствие, хотел стать с ним одним целым и утонуть в сладострастном грехе, наполненным утехами плоти и земной оболочки. — Очень горячо... — улыбнулся верхний, прикусив губу и сделав первый, нежный и сладкий, тягучий, будто мёд, толчок. Взгляд нижнего моментально потерял фокус. Разгоряченный твёрдый член возлюбленного ловко и точно прошелся по его чувствительной точке, заставляя всё тело вздрогнуть. Из горла его вырвался стон, протяжный и громкий, похожий на щебет иволги. Длинными тонкими ногами он обнял талию верхнего, притягивая его к себе. За первым толчком последовал второй, третий... Они потеряли счёт времени. Утопая в желании, сгорая в вожделении, они отдались друг другу, став неразрывным целым. Их стоны и рыки, низкие, полные мужских гормонов, отражались от стен комнаты, врезались в мебель. Хлюпание, что становилось лишь громче, вторило хлопкам от столкновения тел. Казалось, помимо звука любви, комната наполнилась ещё и её запахом: опьяняющим, бесконечно приятным и невероятным, с лёгким приторным душком. Этот запах был таким плотным, что когда он заполнил комнату, создалось впечатление, что он осязаем, что его можно увидеть, что можно его разрезать и сдобрить им бутерброд. Этот запах наполнил лёгкие двоих горячо любящих людей, он вместе с кислородом с кровью понесся по их венам, достигая каждого органа, сплетаясь в их выдохах. Они не знали, сколько времени прошло. Сцепившись, как животные в период спаривания, они потерялись, место их разума заняли инстинкты и жажда. Они цеплялись друг за друга так, будто в каждом могли найти спасительную влагу, желанный свежий воздух. Они набросились друг на друга, как дикие изголодавшие звери, что набрасываются на кусок мяса. Вкусив запретный плод, невозможно остановиться. В воздухе повисло предверье кульминации. Нижний, извиваясь и болезненно выгибая спину, расцарапывал лопатки верхнему. Тот же в ответ таранил его всё сильнее и быстрее, пошлое хлюпание и шлепки участились. Их стоны слились в один, когда их тела, подавленные исполинами чувств и похоти, содрогнулись в сладкой истоме. Вязкая полупрозрачная жидкость с белым оттенком, пахнущая рыбой и мускусом, оросила простыни. Все ещё разгоряченные, на первых эмоциях, парни долго не могли прийти в себя. — Это было потрясающе, — сорванным голосом пролепетал нижний, завлекая любимого в поцелуй. Расцепившись с тихим чмоком, задыхаясь нижний с улыбкой сказал, — Давай продолжим? Верхний в ответ усмехнулся, своими грубыми пальцами сплетаясь с узловатыми пальцами любимого, лаская нежную кожу. Любовь — это цунами, что волнами своими сметает здравомыслие.