Амарант

Небо над протянувшимися горами окрашивается в розовый лучами восходящего солнца. Утром воздух здесь холодный и свежий, но день непременно заберёт любую свежесть, потому до тех пор, пока этого не случилось, Эдельвейс сидит на балконе второго этажа и наслаждается прохладой, о которой уже через два часа едва ли сможет даже мечтать. Перед ней раскидывается огромной двор, за стенами которого находится богатый город, но дочь, заботливо охраняемая своей семьёй, может лишь догадываться о том, что находится за стенами клетки, из которой ей не выбраться. С губ от этих мыслей срывается усталый вздох. — Кара за совершённое предательство придёт за мной, и я не хочу, чтобы она коснулась тебя, — из раза в раз повторяет её отец, и девушке остаётся лишь смиряться. Железные ворота раскрываются, и во двор вступают несколько лошадей, на которых сидят незнакомые девушке всадники. Эдельвейс тонкими пальцами обхватывает ограждение балкона и подаётся вперёд, едва сохраняя равновесие, потому что гости в их доме — явление редкое, и каждый такой раз, когда отец решает кого-то принять, наполняется непередаваемыми впечатлениями. Гости часто рассказывают о том, что видели за время своих странствий, и больше других рассказов Эдельвейс нравится слушать о прекраснейшем из городов — Жасмине. В окружении немногочисленных воинов, не спустившись с лошадей, продвигаются глубже двое всадников. Один из них с повязкой, скрывающей левый глаз, щурится правым, осматриваясь, и на лице его странная торжествующая мрачность, но Эдельвейс слишком далеко, чтобы разглядеть эмоции. Сопровождает его черноволосый мужчина в красной рубашке, который, почувствовав взгляд, вскидывает голову и чарующе улыбается Эдельвейс. Она не сдерживает ответной улыбки, но в тот же миг на балкон врывается её мать и рывком утягивает девушку за собой. — Что ты здесь делаешь? — строго отчитывает Эдельвейс женщина. — Ты должна быть у себя в это время. — У нас гости? — загораются в предвкушении глаза девушки. — Правда, гости? Откуда они? Может, из империи Тамариск! И как же хороши! Вот бы мне стать женой кого-то из них — один второго не хуже! — Молись всем богам, моя девочка, чтобы этого не случилось, — серьёзно говорит мать, остановившись у лестницы, ведущей на первый этаж. — Приведи себя в порядок и спускайся вниз. Эдельвейс, согласно кивнув, отправляется к себе в комнату. Две служанки помогают ей одеться и заплести волосы, но от украшений, от которых ломятся сундуки, девушка отказывается, хорошо помня то, что гостям её богатства могут прийтись не по вкусу. Через пятнадцать минут Эдельвейс спускается вниз, стараясь, чтобы её появление не отвлекло от беседы гостей. Двое мужчин сидят на раскиданных подушках, и, один раз бросив на них взгляд, Эдельвейс убеждается в том, что они действительно из империи Тамариск. Из всех известных ей народов лишь жители этой империи отличаются удивительной брезгливостью к золоту, и на прибывших гостях девушка не видит ни одного украшения из этого металла, зато серебряные цепочки блестят, отражая свет солнца, проникающего с улицы. — Позвольте мне узнать, господин, чем мы привлеки Ваше внимание? — почтительно спрашивает отец Эдельвейс, та впервые слышит, чтобы он с кем-то так разговаривал. — Вы находитесь на границе города Изумрудных Озёр, но границу не пересекли, — отзывается Тамариск, задумчиво рассматривая появившуюся девушку, которая опускается на подушки в стороне. — Мне не нравится то, что на моей территории находится город, который мне не подчиняется. — Но дальше только горы, — несмело замечает мужчина. — Да и можно ли говорить о том, что мы не подчиняемся Вам? Мы не желаем войны и готовы покориться. — И я бы принял это, но мы здесь сегодня не за этим, — расплывчато отвечает Тамариск и замолкает. Тамариск прислушивается к чувствам, витающим в воздухе, и среди них особенно отчётливо ощущает страх. Он видит, что бывший правитель города, а ныне просто предатель едва сдерживает дрожь в сморщенных пальцах, но боится он не за собственную жизнь, а за жизнь молодой дочери, на которую с момента её появления в комнате кинул один только взгляд. Постепенно изначальное желание сравнять город с землёй и этим выполнить обещание преобразуется в месть гораздо более изощрённую. — Позвольте мне узнать причину Вашего визита, — всё ещё сохраняет самообладание мужчина. — Тебе, старик, перед старостью память отшибло? — вступает в разговор Амариллис. Его бывший повелитель за пять лет, кажется, стареет лет на двадцать. Амариллис помнит того умелым и сильным воином, а ныне видит перед собой немощное создание, едва ли напоминающее человека. Дочь его, до этого зачарованная слушавшая разговор, вспыхивает от негодования, но удерживается от того, чтобы что-то сказать, и этим вызывает у Амариллиса, который неотрывно за ней наблюдает, язвительную улыбку. — Я всё помню, — качает головой старик. — Но дни и ночи я молился, чтобы боги простили мои грехи моей семье. Если Вы желаете мести, то, прошу Вас, мстите мне, но не моей дочери. — Боги не прощают, — хищно ухмыляется Амариллис. — Подойди, — негромко приказывает Тамариск, но голос его могильным холодом струится по полу и достигает той, которой был обращён приказ. Эдельвейс встаёт, понимая, что попросту не может ослушаться. Тамариск ей напоминает безжизненную статую, лишённую всяких эмоций, но сопротивляться ему — эти эмоции вызвать. Кажется, в тот же миг, когда Эдельвейс впервые увидит чужую ярость, она умрёт, поэтому она повиновением пытается отдалить этот момент настолько, насколько возможно. Эдельвейс останавливается слева и, подчиняясь немому приказу, опускается на колени, склонив голову. — Для твоей семьи будет честью, если твоя дочь станет частью моего гарема, — обозначает своё решение Тамариск. — Отдашь её нам добровольно, и я помилую тебя. Старик редко принимает гостей, но даже так наслышан о том, что император Тамариск — чудовище, а сейчас, оказавшись с ним рядом, чувствует, что тот действительно не человек. И одно то, что Эдельвейс находится рядом с ним, вынужденная дышать одним воздухом, уже заставляет отцовское сердце разрываться от боли. С решениями императора не спорят, с ним не договариваются — ему можно лишь подчиниться, но старик пытается: — Прошу Вас, повелитель, не наказывайте мою семью за мои ошибки. — Я дважды не предлагаю, — вздыхает Тамариск. — Я и однажды не должен, но почему-то тебе снисхождение сделал. Не хочешь им воспользоваться — твоё право. Тамариск, не проявляя ни малейшего интереса к Эдельвейс, размахивается и отвешивает ей сильную пощёчину, от которой девушка, не удержавшись, вскрикивает и падает на пол. Старик дёргается к дочери, осознавая собственную беспомощность, но желая защитить её, и Амариллис, лишь того и ожидая, оказывается рядом и лезвием меча касается чужой шеи, предупреждая любое движение. — Заплатишь за то, что совершил твой отец? — Тамариск без труда возвращает девушку в прежнее положение и пальцами жёстко обхватывает её подбородок. — Не советую тебе не слушаться. Ты ведь не хочешь, чтобы твоей семье было плохо? — Как можно шантажировать семьёй? — обиженно закусывает губы Эдельвейс, едва сдерживая слёзы, выступившие от сильного удара. — У Вас её никогда не было, если Вы не знаете, как это ощущается. — У меня была семья, потому и знаю, — с лёгкой усмешкой вытирает слёзы на чужом лице Тамариск. — Не нужно заводить семью, если не в силах её защитить. Я прощаю тебе твоё непочтение, но только сегодня. Как тебя зовут? — Эдельвейс, — осторожно отвечает девушка. — Какое кощунство — позариться на имена моей империи тем, кто этого не достоин, — брезгливо поморщившись, мужчина поднимается, и Амариллис в тот же миг убирает лезвие меча от чужой шеи, вызывая этим вздох облегчения у Эдельвейс. Ей ужасно страшно, и страх этот не за себя, а за семью, которая может лишиться жизней из-за малейшей ошибки. Потому Эдельвейс обязательно даст волю своему страху и своим эмоциям, но позже — сейчас она до боли впивается ногтями в кожу и мысленно взывает ко всем богам, которые ей известны, но боги остаются глухи к её молитвам, потому что покровительствуют они тому, кто желает мести и за ней явился сегодня в её дом. — Мы уходим, — Тамариск, мигом утратив интерес ко всему происходящему, направляется к двери, и Эдельвейс растерянно смотрит ему вслед, пытаясь понять, что нужно делать ей. — Не забирайте у меня мою дочь, — почти шепчет владелец дома, протягивая руки к девушке, но не решаясь коснуться её. Эдельвейс чувствует, как раздражает Тамариска чужая слабость, и прежде, чем он успеет отдать немой приказ своему воину, всё ещё находящемуся у отца, сама качает головой и, тщательно сдерживая дрожь, которая может прорваться в голосе и всё испортить, упрямо качает головой: — Не переживай, отец, всё будет в порядке. Девушка понимает, что не выдержит, понимает, что не выдержит и отец, и потому до тех пор, пока этого не случилось, она соскребает себя с пола и, поднявшись, делает шаг вслед за императором. Эдельвейс всю жизнь мечтает покинуть этот дом, а теперь у неё есть возможность выйти за порог самой и даже скоро увидеть Жасмин, который так часто ей снился, но вместо счастья от исполнения мечты она чувствует животный страх, которому нужно сопротивляться. На улице отчего-то становится холодно, и Эдельвейс поздно понимает, что холод этот преследовать её будет всегда, когда рядом будет Тамариск. Он выходит за ворота пешком, передав своего коня воину, который его сопровождал, и Эдельвейс, вцепившись пальцами в платье, шагает следом. Она ни разу не видела города, но прежнего любопытства в ней нет, потому что вместо него есть предчувствие чего-то нехорошего. Тамариск, кажется, искренне интересуется устройством города, проходит до главным улицам до ворот, где нет ни одного стражника, и, выйдя за стены, Эдельвейс видит, что весь город окружён бесчисленным войском. — Ты когда-то была в сердце моей империи? — спрашивает Тамариск, и Эдельвейс не сразу понимает, что вопрос обращён к ней. — Нет... — девушка запинается, не зная, какое обращение ей подобрать. — Мои родители не желали отпускать меня. — Нехорошо, — качает головой император. — Я о тебе позабочусь лучше, чем они. А на их примере мы научим, что боги ошибок не прощают. Амариллис, уничтожь город. Никто не должен выйти. — Как прикажете, мой Повелитель, — с поклоном отступает Амариллис. Сопротивляться страху больше не нужно. Эдельвейс смотрит в тёмно-жёлтый глаз и не видит ни единого намёка на шутку. Тамариск абсолютно серьёзен, он равнодушно отдаёт приказ уничтожить город, сравняв его с землёй, совершенно не обращая внимания на то, что Эдельвейс, ставшая залогом жизни родителей, находится рядом. — Почему? — сил хватает лишь на то, чтобы произнести одно слово. — Потому что те, кто забыли о честности в прошлом, не достойны её и сейчас, — просто объясняет Тамариск. — А ты вернёшься с нами и станешь моим трофеем. Девушка оборачивается к городским воротам, понимая, что это утро в её памяти останется последним, когда она видела родных. Эдельвейс, чувствуя, как сжимается от боли сердце, делает рывок в сторону города, надеясь вернуться к семье и разделить наказание вместе с ними, но Тамариск, готовый к подобному, хватает её за руку и с силой бросает назад. Эдельвейс падает на спину, чувствует, как сухая земля царапает нежную кожу, а от удара головой темнеет в глазах и речь становится едва разборчивой. И всё же, она может уловить: — Твоя семья не научила тебя покорности, но я научу. Город сегодня сгорит, завтра окажется забыт, а ты каждый день своей жизни будешь со мной напоминанием всему миру о том, чем оборачиваются трусость и предательство, — император разворачивается к своим воинам и приказывает увести девушку. Она упрямо поднимается, покачиваясь, и её подхватывают под руки двое мужчин. Эдельвейс оборачивается в сторону города, от которого отдаляется с каждым шагом, и видит, как медленно смыкается вокруг него кольцо из воинов. Первые воины на лошадях уже врываются внутрь с воинственными криками, а Тамариск и Амариллис наблюдают за происходящим со стороны. Император приказывает не щадить никого, но оставить семью Эдельвейс, планируя преподнести подарок своему верному воину. — Мы уничтожим этот город, а на пепле, оставшемся от него, построим новый, — делится планами Тамариск. — А назовём его, скажем, Эдельвейс. Как тебе нравится эта идея? — Мне по нраву любая Ваша идея, Повелитель, — почтительно отзывается Амариллис без капли лести. — И я с большим удовольствием приму Ваш подарок. Трусливо бежав, они оставили и мою семью, и моё войско, а это не должно быть прощено. — Боги не прощают, — согласно кивает Тамариск. Три дня бесчинствуют войска империи в городе, а когда они сдвигаются с места в направлении дома, Эдельвейс слышит, как солдаты у её повозки обсуждают то, что ни один человек из города не остался в живых, и горько оплакивает утрату. Жалеть себя совсем не хочется — жалеть хочется тех, кто погиб, хотя им уже было даровано спасение. Путь Эдельвейс проходит в крытой повозке в окружении войска, сбежать не представляется возможным, да и сбежать в открытой степи — верная смерть. Эдельвейс смерти боится почти так же сильно, как боли. Когда войско в очередной раз делает привал, Эдельвейс впервые за неделю выбирается из повозки и перебирается в шатёр, чувствуя, что, если не сменить обстановку, одни и те же стены её сведут с ума. В шатре больше никого нет, он поставлен специально для пленницы, но раньше она отказывалась выбираться, а теперь чувствует, что назад возвращаться не хочет. Ей бы остаться здесь навеки, потому что каждая минута в повозке приближает её к Жасмину. Город, о котором она когда-то мечтала, теперь ей кажется самым ненавистным местом. В углу стоят подносы с ароматной едой, но Эдельвейс с самого первого дня ничего не ест, потому что еда для неё насквозь пропитывается кровью семьи. Девушка ужасно слабеет и несколько раз почти теряет сознание. Она за весь путь не видит ни Тамариска, ни Амариллиса, а потому, когда внутрь вступает грозная фигура, чувствует, как к горлу подступает тошнота, появляющаяся из-за неконтролируемого страха. Воин Тамариска вселяет даже больше страха, чем сам император. — Мне доложили, ты с самого первого дня ничего не ешь, — останавливается на входе, не проходя глубже, Амариллис. Эдельвейс не знает, что отвечать. Она сидит на коленях, поджав под себя ноги, и даже двинуться не может, не говоря уже о том, чтобы поднять голову и взглянуть в лицо палача её семьи. — Если ты не начнёшь есть, мне нужно будет доложить об этом Повелителю, — продолжает, не получив ответа, мужчина. — Я не думаю, что тебе этого захочется. — Не нужно, — качает головой Эдельвейс. — Я начну. Не нужно ему ничего говорить. — Я надеюсь на твоё благоразумие, — коротко отзывается Амариллис и, не прощаясь, выходит наружу. Эдельвейс действительно ест, пускай и немного, но в её шатре больше никто, кроме слуг, не появляется. Утром поход продолжается, а через неделю Эдельвейс, выглянув из-за тяжёлых штор повозки, видит впереди не бескрайнюю степь, а мощные стены, которыми обнесён Жасмин. Скоро войско оказывается совсем близко, а в лучах закатного солнца всадники вступают в город. Тогда девушка ненадолго забывает и о страхе, и о ненависти. Гости, посещавшие их дом, красоту города не преувеличивали, а преуменьшали — в реальности он превосходит все ожидания. Дворец императора, расположившийся в сердце города, украшен серебром и драгоценными камнями, а по натянутым верёвкам от крыш до земли спускаются ярко-красные цветы. Эдельвейс выбирается из повозки и зачарованным взглядом впивается во дворец, забывая даже дышать. Такой красоты ей прежде видеть не доводилось. Вокруг суетятся слуги, радуются возвращению домой воины, но все звуки приглушаются, когда Эдельвейс вновь чувствует его присутствие. Ей для того, чтобы ощутить дыхание войны, необязательно оборачиваться и видеть его. — Нравится? — интересуется Амариллис, поглаживая морду своего коня. — Нравится, — соглашается девушка. — Потрясающий дворец. Значит, теперь он будет моей клеткой? — Тебе не приходится рассчитывать ни на мою милость, ни на милость Повелителя, — правильно понимает Амариллис. — Но, если будут благосклонны к тебе боги, они сведут тебя с госпожой Амарант. Она отличается удивительной добротой. — До сих пор мне доводилось только надеяться на их благосклонность, — печально отзывается Эдельвейс. К ним приближается невысокий мужчина, которому, если бы он захотел взглянуть в лицо Амариллиса, пришлось бы закидывать голову высоко вверх, и Эдельвейс не слышит их разговора целиком, но из отдельных фраз ей удаётся уловить то, что мужчина — смотритель гарема. Она чувствует на себе оценивающий взгляд, который будто поливает её грязью, от которой не отмыться. Таким взглядом на неё ни разу никто не смотрел. Становится мерзко. Эдельвейс оборачивается в сторону высокого крыльца и видит, как по ступеням наверх поднимает Тамариск. Вслед за ним отправляется Амариллис, и это последнее, что видит девушка, потому что потом её, ослабевшую после перехода, под руки подхватывают двое воинов и ведут в другой вход дворца. Внутри всё не менее красиво: там всюду серебро и изумруды, изящная мебель и красивая дорогая утварь. По пути девушке не встречается никого, кроме пары слуг, которым смотритель гарема отдаёт распоряжения. Воины заводят Эдельвейс в небольшую комнату и оставляют её вместе со смотрителем. Амариллис вмиг забывает о девушке, которая его не интересует. Месть ей — не его месть, а потому её судьба ему безразлична. Воин поднимается по ступеням крыльца и скрывается в стенах дворца. Там совсем ничего не меняется со дня, когда войско покинуло стены города и отправилось в поход. Слуги ему сообщают о том, что Амарант пока не готова принять гостей, и Амариллис, не став спорить с решениями госпожи, отправляется в покои Тамариска. Амариллис проводит в шатре императора каждую ночь, но даже так не желает терпеть ни малейшей разлуки. За окнами раздаётся грохот приближающейся грозы, а от того и Амариллис, и вместе с ним весь дворец с облегчением вздыхает, ведь дожди в их степи — огромная редкость. Лишь Эдельвейс, услышавшая грохот, думает о том, что с таким же грохотом, должно быть, пал город, в котором она росла. Родилась она в городе Изумрудных Озёр, но и там родители не желали отпускать её за пределы дворца, беспокоясь за своего единственного ребёнка. Единственный раз, когда Эдельвейс могла ощутить свободу — время, когда они с семьёй бежали из города в другой, спасаясь от войны, но тогда ей было не до свободы. Сейчас же она осознаёт, что свобода для неё навсегда перекрыта, и всё, что остаётся впереди — это жизнь, к тому же, наверное, весьма короткая, в страхе и одиночестве. — Повелитель по случаю своего возвращения устраивает праздник, — чеканит смотритель. — И ты на нём будешь главным украшением, потому сейчас служанки помогут тебе приготовиться. Эдельвейс не находит в себе сил спорить, всё мимо пропускает и только бездумно кивает в ответ на всё, что слышит. Речь до неё доносится будто под толщей воды. Девушка не замечает, как смотритель покидает комнату, не обращает внимания на пришедших служанок, которые снимают с неё платье, и только отзывается на просьбы, помогая раздеть себя. Оголённой пленнице становится неуютно и холодно от того, как её юное тело рассматривают служанки, но девушка не находит в себе ни сил, ни желания прикрыться. — Госпожа, — несколько раз зовут Эдельвейс девушки до того, как она, откликнувшись, посмотрит на них чуть более осознанно, — Вам нужно пройти с нами. — Я справлюсь сама, — предпринимает попытку сопротивления Эдельвейс. Служанки переглядываются, не решаясь спорить с той, кто может им приказывать, но и боясь оставлять госпожу без присмотра. Эдельвейс же понимает, что не выдержит больше ни минуты под таким пристальным наблюдением. Ей не хочется и думать о том, что, оголённая и беспомощная, она должна будет предстать перед императором, которому теперь принадлежит без остатка. А в том, что он захочет видеть её, сомневаться не приходится — Тамариск не откажет себе в удовольствии низвергнуть Эдельвейс ещё ниже. — Разрешите нам помочь Вам, — настаивает рыжеволосая служанка, выглядящая моложе остальных, хотя, кажется, и самой старшей из них ещё не исполнилось двадцати пяти. — Я справлюсь, — качает головой Эдельвейс и на всякий случай отступает назад. — Это приказ повелителя, — продолжает та же служанка. Если сопротивляться девушкам Эдельвейс ещё могла, то одно лишь напоминание об императоре мгновенно ломает её волю, и дальше спорить не приходится: Эдельвейс понимает, что непослушание причинит вред и ей, и служанкам, которые не могут не подчиниться приказу. В комнате нет ни одного окна, но тускло мерцают множество ламп, освещающие протянувшиеся каменные лавки. Под потрескивание рассыпавшихся искр Эдельвейс делает шаг по направлению к двери, за которой должна располагаться ванная, и слышит, как эта самая дверь откликается протяжным скрипом. Наружу вырывается поток горячего воздуха, и Эдельвейс, надеясь согреться, торопливо шагает внутрь. Там её ждёт первая встреча, посланная, кажется, самими богами — иначе и объяснить нельзя.