Амарант

Ненависть. Страх. Ненависть. Страх. Ненависть. Страх. Ненависть. Скабиоза едва сдерживает в себе все эмоции, которые рвутся наружу. Она сидит неподалёку от Тамариска, но он даже не смотрит в её сторону, и ей бы давно привыкнуть, что он занят то Амариллисом, то Амарант, но его задумчивый взгляд прикован к Эдельвейс, которая, склонившись, медленно наливает тягучее вино. Этого Скабиоза вынести не может. Она едва заставляет себя улыбаться, когда на неё падает приветливый взгляд Амарант, но эта улыбка — максимум того, что девушка может из себя выдавить. К ней, к счастью, никто не обращается, потому что первое же слово в её сторону, и Скабиоза вспыхнет злым пламенем. — Налей мне вина, — приказывает Скабиоза, приподняв кубок. Скабиозе очень нужно увидеть то, что она всё ещё выше. Эдельвейс нерешительно смотрит на неё, но никто не препятствует, и тогда девушка уже делает шаг к наложнице, когда перед ней мелькает кубок Амариллиса. Он, насмешливо улыбнувшись, дожидается, пока Эдельвейс склонится перед ним, и произносит так тихо, чтобы это осталось между ними двумя: — Ты и ей собираешься вино наливать? Ты не осознаёшь своего положения. В этом дворце тебе могут приказывать лишь трое, для остальных ты либо равна, либо выше. Ты думаешь, что ты ниже, если разливаешь вино, но не каждая наложница имеет право находиться так близко к Повелителю, как ты. Поверь, она была бы счастлива оказаться на твоём месте. — Не могу же я отказаться, — не поднимает головы Эдельвейс. — В том и дело, что можешь, — беззаботно пожимает плечами Амариллис и, найдя взглядом ближайшую служанку, жестом ей указывает на Скабиозу. Страх. Ненависть. Страх. Ненависть. Страх. Ненависть. Страх. Скабиоза ничем не выдаёт то, что её руки едва не трясутся от нахлынувших на неё эмоций. Она терпеливо дожидается, пока служанка до невозможного медленно нальёт напиток и отойдёт в сторону, и делает глоток, чтобы затопить собственные чувства. Девушка едва не давится вином, прикрывает ладонью рот и отворачивается в сторону, потому что она не может спокойно смотреть на Эдельвейс. Она торжествует, когда узнаёт о том, что Эдельвейс за непокорность наказана, торжествует, когда Эдельвейс месяц не появляется в гареме, но вчера Эдельвейс проводит ночь с императором, а сегодня разливает ему вино. Нет никого во дворце, кто лучше Скабиозы был бы знаком с завистью. Она противной сетью стягивает сердце, пережимает горло, перекрывая доступ к кислороду, и течёт по сосудам вместо крови. Скабиоза часто проводит время с Амарант, и пускай даже она очарована добротой фаворитки правителя, но она хочет той же свободы и от этой мысли избавиться не может. Потому что Амарант позволено всё. И какой же злой шуткой судьбы оказывается то, что Амарант уже несколько лет не может забеременеть. Той, кто не может родить наследника, женой императора не стать, но даже в том случае, если у Тамариска появится ребёнок, он от себя ни Амарант, ни Амариллиса не уберёт, и Скабиоза это прекрасно понимает. Это понимают буквально все во дворце, потому что прямо сейчас у всех на глазах Тамариск, откинувшись на подушки, вроде бы внимательно слушает воина рядом, даже смотрит на него, но одновременно с этим пальцами проводит по шее Амариллиса и едва заметно улыбается от того, как он старается быть ближе. Никто из присутствующих не хочет давать определения тому, что происходит между императором и его воином, но все прекрасно понимают, что это не закончится в один момент. И Скабиоза лишних надежд не строит. Она не ждёт от императора любви, она только хочет свободы, которая обязательно будет дарована ей, когда она станет матерью наследника. — Ты хорошо себя чувствуешь? — опускается рядом Амарант, незаметно приблизившаяся к Скабиозе, и разговором выдёргивает её из пучин ненависти. — Не очень, — качает головой Скабиоза. — Так заметно, да? Плохо спала ночью. Спасибо, что беспокоитесь, госпожа. — Может, тебе стоит отдохнуть? — предлагает Амарант. — Не переживай, если спросят, я сама объяснюсь. — Спасибо, — соглашается Скабиоза. Она действительно решает, что лучше уйти, чем оставаться в зале и наблюдать за той, одно имя которой вызывает в ней столько чувств. Скабиоза поднимается с подушек, вместе с ней встаёт Амарант, и вторая наложница решает проводить её до её места и хотя бы так обратить на себя внимание императора. Когда до Тамариска остаётся три метра, дорогу девушкам преграждает Эдельвейс с кувшином в руках, которая, задумавшись, не замечает, как врезается в Скабиозу и роняет кувшин. Посуда, ударившись о пол, разлетается в стороны осколками, а вино каплями пачкает платья всех трёх девушек. В зале повисает долгая тишина. — Боги, как тебя с такими кривыми руками вообще во дворец пустили! — зло вскрикивает Скабиоза. — Тебе можно доверить разве что конюшни убирать! — Тише, — лениво движет рукой Тамариск, и все звуки смолкают. — Подойди. Обращён приказ наверняка к Эдельвейс. Она осторожно оборачивается, пытается считать с лица хотя бы одну эмоцию, но Тамариск смотрит на неё абсолютно непроницаемо. Девушка движется ближе, эти три метра преодолевает так долго, как только может, но растягивать время до бесконечности не выйдет. Тамариск обхватывает чужую руку выше запястья, тянет на себя и внимательно смотрит на пальцы. — И правда ведь кривые руки, — замечает он, что перелом сросся неправильно. — Может, они тебе вообще не нужны, если ты даже кувшин удержать не можешь? Тебе их вновь сломать или вовсе отрубить? Амарант дёргается вперёд, но не успевает сделать и шагу, как сзади её за талию обхватывает Амариллис и тянет назад. Благо, взгляды всех присутствующих прикованы к императору, и в их сторону вообще никто не смотрит. Амариллис не отпускает девушку, прижимает её ближе к своей груди и, наклонившись к её уху, шепчет: — Ты что задумала, Амарант? — Он ведь серьёзно, — оборачивается к мужчине она. — Повелитель не шутит. Ты мне предлагаешь просто смотреть на это? — Не в твоём положении что-то просить, тем более на глазах у этой толпы, — строго напоминает Амариллис. — Даже если Повелитель сейчас захочет убить её, ты не должна вступаться. Ты выше всех тех, кого жалеешь, и даже выше меня. Это закон, Амарант. Амариллис всматривается в её глаза, смотрящие на него так умоляюще, что он уже готов сдаться. Наверное, взгляни Амарант так на императора, и тот мгновенно сменит гнев на милость, но вмешиваться нельзя. Другие этого не поймут, захотят ею воспользоваться, сделают неправильные выводы. Амариллис этого допустить не может, он скорее сам попадёт под горячую руку, но не позволит Амарант оказаться в опасности. Он уже отрывает взгляд от девушки, ещё колеблется, смотря за тем, что происходит у главного места в зале, но Амарант цепляется за его руку и заставляет обратить внимание на себя: — Сделай что-нибудь, Амариллис, — почти умоляет девушка торопливым шёпотом. — Пожалуйста, брат. Эдельвейс кажется, что она прямо сейчас умрёт, потому что больше боли ей не выдержать. Ещё вчера Тамариск ей говорил, что не хочет делать больно, а сегодня готов утопить её в том озере боли, в которое окунул в первую ночь. Тамариск лишь на мгновение отпускает её руку, наверняка готовится ударить, но не успевает, потому что Эдельвейс ощущает, как грубо дёргают её назад, и послушной куклой перебирает ногами. Ей всё, что угодно, по сравнению с гневом Тамариска будет счастьем. — Что ты делаешь? — мрачно интересуется император. — Ты осознаёшь, против чьей воли выступаешь? — Как я могу быть против Вашей воли, мой Повелитель? — совсем немного улыбается Амариллис, не поднимаясь с колен. — Я только хочу уберечь Вас от того, о чём Вы после пожалеете. Если это заслуживает наказания, я приму его. Долгую минуту длится тишина. Амарант не отрывает взгляда от Амариллиса, проклиная себя за то, что он вынужден рисковать ради неё, Скабиоза впивается глазами в Эдельвейс, а остальные воины и вовсе опускают взгляды в пол, страшась столкнуться с гневом повелителя. Тамариск и Амариллис не отрывают взглядов друг от друга, без слов ведут диалог, который заканчивается в тот момент, когда Тамариск вслух обращается ко всем одновременно: — Пошли прочь. Ненависть. Страх. Ненависть. Страх. Ненависть. Страх. Ненависть. Скабиоза несётся по украшенным коридорам к своей комнате в гареме. Ей срочно нужно закрыться и выплеснуть все чувства, долго и некрасиво рыдать в подушку, так, чтобы её слёз никто не услышал, и в идеале до завтра ни с кем не встречаться, потому что она не сможет. Её планы нарушаются в тот момент, когда из-за угла появляется Амариллис, одним лёгким толчком прибивает её к стене и становится рядом, преграждая путь к отступлению. Скабиоза всматривается в его глаза и тут же об этом жалеет, потому что оторваться от тьмы в них она не может. — Господин? — спрашивает она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я уже едва сдерживаюсь, чтобы не свернуть твою тонкую шею, — улыбается Амариллис, а у Скабиозы от этой улыбки ноги становятся ватными и её не держат. — Я прекрасно видел, что кувшин Эдельвейс уронила из-за тебя. Я знаю, что после твоего появления в купальне она несколько часов рыдала и успокоиться не могла. Если ты продолжишь в том же духе, я попросту тебя убью. И знаешь, что самое приятное? Мне за это ничего не будет. — Я ничего не делала! — оскорбляется Скабиоза. — Значит, я убью тебя только из-за того, что хочу, — ласково касается её лица Амариллис. — Скажем, потому что ты мне омерзительна. — В чём я виновата? — едва не плачет Скабиоза. — Разве я виновата в том, что происходит с Эдельвейс? Разве я хоть как-то навредила ей? Я никогда не замышляла ничего плохого против кого бы то ни было во дворце! Вы слишком жестоки ко мне, господин. — Трогательно, только я тебе не верю, — звучит жёстко. — Только попробуй ещё раз хотя бы подышать в сторону Эдельвейс, и ты вместо того, чтобы провести ночь с Повелителем, ляжешь под сотню воинов. И я уверяю тебя в том, что ты это не переживёшь. Страх. Страх. Страх. Страх. Страх. Страх. Страх. Скабиоза в своей погоне за властью совершенно забывает о том, что неосторожность может стоить ей не только места при дворе, но и жизни. Смерть кажется для неё такой далёкой, а ведь Она всегда рядом, всегда во дворце, готовая в любой момент принять под своё крыло тех, кто ошибётся и отступится. Сейчас Скабиоза смотрит в зелёные глаза, горящие ледяной яростью, и видит свою смерть в них. Видит так чётко и явно, словно всё уже свершилось. Там она захлёбывается собственной кровью, которая медленно течёт из неё, просит прекратить и оборвать её мучения, просит добить, но её палачи, добравшись до удовольствия, не желают лишаться его так скоро. Там у неё ещё нет сил сопротивляться, и она только принимает свою участь, взывая молитвами к прислужникам Смерти, которые могут оборвать её мучения. Скабиоза не желает так скоро лишаться жизни. Не тогда, когда она почти получила то, о чём мечтала всю свою недолгую жизнь. Ей ужасно страшно умирать сейчас, когда ещё немного и её цель будет достигнута. Терять всё, включая свою жизнь, из-за одной ошибки Скабиоза не хочет. — Я поняла, — шепчет она непослушными губами. — Надеюсь, что это так, — звучит для неё короткий ответ. Амариллис отстраняется, отворачивается и мгновенно забывает о наложнице, которая торопится уйти. Его гораздо более волнует то, что он своим поступком заложил фундамент для непробиваемой стены между ним и Тамариском, а тот, воспользовавшись этим, возвёл эту стену. Амариллис ждёт любого наказания за то, что посмел пойти против, но только не абсолютного холода, потому что он не понимает, как ему действовать дальше. Две недели длится некое подобие холодной войны. Внешне совсем ничего не меняется в жизни дворца, но вечерами ни Амариллис, ни Тамариск не посещают залы, где наслаждаются обычно музыкой и обществом воинов, и вместе их никто не видит. Император ведёт себя так, как ведёт обычно, за исключением того, что совершенно не контактирует с Амариллисом, а тот с каждым днём становится всё мрачнее и холоднее. Слуги, которые при его появлении всегда дрожали и не могли взять себя в руки, и вовсе стараются не попадаться на глаза Амариллиса, чтобы одной ошибкой не лишиться головы. К концу второй недели Амариллис не выдерживает застоя. Он не знает, чего ждёт, но знает, что показательный холод — это его наказание, и при мысли об этом мгновенно вспыхивает гневом. Лучше бы Тамариск по своему обыкновению причинял ему боль, вымещая всю злость, пальцами перекрывал доступ к кислороду и нисколько не жалел сильного тела, потому что этим бы всё закончилось, а после Амариллис обязательно получил бы возможность касаться чужого тела и ощущать грубые поцелуи на своих губах. Потому что любые чувства, даже ненависть, будут слаще и приятнее равнодушия, которое попросту убивает. Амариллис перешагивает порог, провожаемый двумя удивлёнными взглядами воинов, и закрывает за собой дверь. Он опускает кубок и кувшин с вином на стол, прекрасно различая очертания мебели благодаря тонким нитям лунного света, и зажигает одинокую свечу. Тамариск тенью выныривает из-за его спины, абсолютно игнорируя присутствие воина, сам наливает себе вина и залпом выпивает сладкую жидкость. Амариллис поджимает губы и оборачивается, когда император начинает отдаляться, но не пытается его остановить. — Моему военачальнику больше по нраву разносить вино? — легко усмехается Тамариск. — Может, стоит пересмотреть твоё положение во дворце? — Как Вам будет угодно, — пожимает плечами мужчина, рассматривая широкую спину, скрытую под лёгкой тканью. — Мне будет по нраву всё, что будет по нраву Вам. — В самом деле? — Амариллис не видит чужого лица, но слышит в голосе улыбку. — Вдруг мне по нраву было больше никогда тебя не видеть, а ты без разрешения заявляешься сюда, раз за разом нарушаешь мои приказы. Я давлю непокорность в каждом, в ком её вижу, но закрываю глаза на главный источник своеволия, который отравляет этот дворец. Что же мне сделать с тобой? Амариллис не уверен, что он должен давать ответ. Тамариск приближается, вновь наполняет кубок и преподносит его Амариллису, заставляя сделать глоток из своих рук. Тамариск пальцем обтирает чужие губы, собирая с них жидкость, а мысли Амариллиса крутятся вокруг того, чтобы губами обхватить красивые пальцы, каждый по отдельности обвести языком, а после опуститься на колени и получать удовольствие, не сравнимое ни с чем, от того, как заволакивает возбуждение чужой взгляд. Амариллис, пока ещё только пытающийся понять правила игры, не двигается, но потемневшими глазами, внимательно наблюдающими за каждым движением, выдаёт свои мысли. — Ты совсем не можешь сдерживаться, — не вопрос. — Кажется, что мне придётся учить тебя этому. Ты ведь будешь стараться, правда? Ты же не хочешь меня расстроить. Тамариск обходит мужчину, останавливается за его спиной и мягко заставляет придвинуться к себе. Горячее дыхание опаляет шею, вызывая табуны мурашек, когда Тамариск губами касается кожи, а после ведёт носом у затылка, собирая с волос смесь ароматов. Низкий голос звучит осторожно и ласково, и Амариллис, отвыкнув от подобного обращения за две недели, внутренне едва не сходит с ума. — Как же ты восхитительно пахнешь, — отмечает Тамариск. — Ничего не сравнится с твоим ароматом. Ты пахнешь кровью и пеплом. Горячая рука ныряет под ткань рубашки, подушечки пальцев касаются низа живота, и Амариллис резко вбирает в себя воздух. Он не находит в себе сил двинуться или обернуться, хотя очень хочется, сжимает пальцы в кулак, ногтями впиваясь в кожу, и чуть наклоняет голову вперёд, так, чтобы открыть путь влажному языку, изучающему кожу. — Ты только учишься, потому я буду снисходителен, — шепчет Тамариск. — Но ещё один звук до того, как я тебе позволю, и я остановлюсь. Ты меня понял? Амариллис безмолвно кивает, цепляясь за голос как за последнее, что не позволяет потерять связи с реальностью. Тамариск отступает в темноту, дальше от света одинокой свечи, ведёт за собой воина, и тот беспрекословно шагает следом. Кровать прогибается под весом двух тел, а Амариллис не успевает даже сообразить, как Тамариск садится сверху на его бёдра и впивается в губы, мгновенно углубляя поцелуй. Ровно две секунды Амариллис размышляет, но потом несмело отвечает на поцелуй и, понимая, что его действия никто ограничивать не будет, действует смелее, сплетает язык с чужим и едва не глохнет от того, каким громким оказывается этот поцелуй. Влажный и развратный, полный похоти, как и всё, что происходит между ними, стоит остаться вдвоём. Амариллис покорно поднимается для того, чтобы чужие руки сняли с него рубашку, и откидывается назад на кровать, в следующий миг едва не нарушая правило игры, когда влажные поцелуи покрывают его тело. Хочется наплевать на всё, но он слишком хорошо знает Тамариска и то, что ему выдержки, чтобы в самом деле всё прекратить, хватит. Пальцы через ткань штанов сжимают возбуждённый член, этим заставляют зажмуриться до белых пятен перед глазами, и Амариллис прекрасно осознаёт, что надолго его терпения не хватит. Становится даже обидно, потому что две недели холода не должны были закончиться так. Эта обида, кажется, мелькает и на красивом лице, и Тамариск её замечает, потому что он целует снова, уже мягче, а после, оторвавшись, произносит: — Что такое? Это же даже не наказание, я тебя практически не ограничиваю. Неужели настолько тяжело? — Вы меня с ума сводите, — шепчет Амариллис. — Как я могу сдерживаться, когда ничто не вызывает во мне чувств, даже похожих на те, что я испытываю, когда могу находиться рядом? Это слишком жестоко, мой Повелитель, гораздо более жестоко, чем должно быть наказание за то, что произошло. — Ты посмел ослушаться моего приказа, — твёрдо напоминает Тамариск. — Ты на глазах у всех пошёл против моей воли. Я прощаю тебе это раз за разом, но всегда так продолжаться не может. — Я не посмею сделать ничего, что навредило бы Вам, — Амариллис приподнимается на локтях, тянется к чужим губам и смелеет, когда получает свой поцелуй. — Если я делаю то, что противоречит Вашей воле, то лишь потому, что Вы сами можете навредить себе. Я не могу этого допустить. Неужели мои чувства к Вам должны стать причиной столь жестокого отношения? Тамариск не отвечает прямо, но давит на грудь, заставляя вновь лечь на постель, и целует жадно и властно, теперь уже лишаясь крох самоконтроля, которые надоедливо вились роем мыслей. Императору для того, чтобы держать себя в руках, имея власть над этим телом, нужно приложить сил много больше, чем думает Амариллис. Тот принимает каждый поцелуй, ненадолго теряет связь с реальностью, а в себя приходит лишь тогда, когда пальцы, щедро смазанные маслом, капающим на бельё, проникают внутрь и мягко массируют стенки. Тщательная подготовка необходима, но она отнимает время и этим неимоверно раздражает — хочется всего и сразу. Потому Тамариск, прекрасно читая эмоции с лица, второй рукой накрывает член и несколько раз проводит по всей длине. — Потерпи, — приказывает Тамариск, когда с губ уже едва не срываются жалобы: — Если ты будешь меня торопить, это будет не та боль, которая тебе нравится. Амариллис остаётся недоволен подобным раскладом, но сжимает зубы и ничего не говорит. Он отворачивает голову в сторону, поставляет шею серебряным нитям луны и громко и протяжно выругивается, ощутив, как смыкаются на шее зубы. Кажется, что лучше уже и быть не может, но Тамариск наконец прекращает пытку, заменяет пальцы членом и медленно проникает внутрь. Амариллис сам насаживается, сам двигается ближе и просит ещё. Он лихорадочно облизывает пересохшие губы, но слюна быстро испаряется, и тогда Тамариск утягивает его в глубокий поцелуй, не замедляя темпа. Пальцы впиваются в бока, удерживают тело так близко, как только возможно, но хочется всё равно ближе. — Хочу ещё, — на выдохе шепчет Амариллис. — Что ты со мной делаешь? — Тамариск толкается глубже, тянется ближе и собирает с кожи аромат пепла. — Как такое возможно? — Хочу ещё, — упрямо повторяет Амариллис. — Как же ты красив, — звучит завороженно. — Ещё. Амариллис кончает первым, не пытается бороться с тем, что глаза заволакивает мутная пелена и вместе с этим отключаются все чувства. Он приходит в себя только тогда, когда Тамариск поднимается и уходит в другой конец комнаты, а после, вернувшись с бокалом, позволяет Амариллису сделать первый глоток, чтобы смочить пересохшее горло. Сердце в груди всё ещё бешено заходится в неравномерном стуке, а дыхание восстанавливается медленно и очень неохотно. — Добился своего, — вздыхает Тамариск. — С тобой невозможно держать себя в руках. — Неужели Вы недовольны, мой Повелитель? — лукавая улыбка касается губ. — Мне без тебя не прожить ни дня, — Тамариск нависает сверху для того, чтобы поцеловать, и долго не отрывается от губ, попросту не находя для того сил. — Что мне всё, существующее под этим небом, если под ним не будет тебя? — Я видел небо — оно бесконечно. И даже если под этим небом нам не встретиться ещё сотни лет, я буду возвращаться раз за разом до тех пор, пока не найду Вас.