Амарант

За высокими стенами дворца прямо на площади перед крыльцом располагаются повозки, набитые щедрыми дарами. Среди них ходят воины, слишком отличающиеся от воинов империи Тамариск, то и дело негромко подгоняющие слуг, которые разгружают дары, и за всем происходящим Амарант наблюдает с балкона своей комнаты. Она с лёгкой неприязнью морщится, когда золото блестит в лучах восходящего солнца, но не успевает ничего сказать, потому что за неё, к тому же весьма грубее, чем она планировала, высказывается Амариллис: — Как можно было, зная, куда они едут, добровольно облачаться в украшения рабов? — морщится он. — Неужели рассчитывают, что после этого Повелитель им рад будет? Смотреть противно. — Кто это? — лениво спрашивает Амарант, пока мужчина продолжает заплетать ей волосы. — Южные племена. Повелитель хотел уничтожить их, но отложил планы, а теперь они, на скорую руку вылепив мелкое государство, прислали нам послов, — делится Амариллис. — Наверняка понимают, что их ждало, вот и торопятся. — Южные племена? — переспрашивает девушка. — Тогда нечему удивляться — они ведь дикари. Откуда им знать о наших порядках? — Попробуешь объяснить это Повелителю? — предлагает Амариллис в шутку, и Амарант только смеётся, даже не пытаясь найти ответ для того, чтобы продолжить их препирательства. Наложница облокачивается о перила и, оперевшись головой о руку, наблюдает за тем, как медленно пустеют повозки. Пускай уже и ощущается приближение зимы, но на улице всё ещё даже утром душно, и потому воины желают скорее скрыться в спасительных сводах дворца. Удаётся им это лишь через полтора часа, когда последние дары, приготовленные императору Тамариску, покидают повозки и на плечах измождённых слуг двигаются к заднему входу дворца. Двор пустеет, как пустеет место наблюдательницы: Амарант не находит для себя ничего интересного и уходит вместе с Амариллисом. Дворец кишит слугами, которые не позволяют себе ни минуты отдыха, взывая к богам, чтобы император и его гости не нашли ни единой причины для недовольства. Амарант прощается с Амариллисом у выхода из дворца, провожает его взглядом до тех пор, пока за ним не закрываются двери, и отправляется в сторону гарема. Она хочет навестить Эдельвейс и Скабиозу, которые после столкновения почти не показываются среди других наложниц, и после отправиться в город. Скабиоза, сказавшись больной, даже не принимает гостью и отказывается от врача, убедив Амарант в том, что он уже посещал её утром. Амарант долго не спорит, хотя без труда догадывается о том, что никакой врач не приходил и дело вовсе не в болезни. Ей не хочется спорить тогда, когда спор ничего он даст, потому что брать чужую комнату приступом она не собирается. Амарант проходит чуть дальше и осторожно стучит в двери, ведущие в покои Эдельвейс. Та открывает почти мгновенно, впускает Амарант внутрь и до того, как первая наложница что-то поймёт, хватает её за руку и покрывает кисть множеством лёгких поцелуев. — Спасибо Вам, госпожа Амарант, — Эдельвейс, не жалея ни платья, ни себя, падает на колени. — Столько времени прошло, а я до сих пор не верю что меня что-то спасло. Я никогда не забуду Вашей доброты. — Вставай, моя девочка, — Амарант аккуратно поднимает девушку, осматривает её обеспокоенным взглядом и остаётся довольна тем, что видит. — Я рада, что с тобой всё хорошо. Для меня это самое важное. Тебе стоит благодарить не меня. Эдельвейс садится на кровать и часто кивает. Она пока не находит возможности выразить свою благодарность Амариллису, но тот не в первый раз оказывается рядом, когда это нужно, и пускай даже дело только в Амарант, это не отменяет того, что он делает. Амарант проходит от края до края комнаты, о чём-то глубоко задумавшись, и Эдельвейс старается даже не дышать, чтобы не помешать ей. В какой-то момент девушка останавливается, возвращает осмысленность своему взгляду и серьёзно предлагает: — Хочешь увидеть сердце империи? — Что? — Эдельвейс, кажется, неправильно понимает вопрос. Ей кажется, что Амарант предлагает посмотреть на какой-нибудь камушек, хранящийся во дворце, но та снисходительно улыбается и поясняет так, что любая двусмысленность исключается: — Хочешь со мной в город? — она чуть мрачнеет. — Я не могу помочь тебе сбежать, потому что мне за это ничего не будет, а тебя найдут и накажут, но мы можем прогуляться по столице. Сбежать Эдельвейс и не надеется, но она была уверена в том, что дворец навсегда останется её золотой клеткой, а сейчас Амарант предлагает увидеть то, что находится за его пределами, и Эдельвейс эту возможность не может упустить. Она соглашается, лишь на мгновение засомневавшись, не получит ли Амарант наказание из-за того, что без позволения вывела пленницу из дворца, но наложница вместо ответа указывает на серебряное украшение в своих волосах, а потом всё же поясняет: — Мне можно. Любая из наложниц может получить ту же свободу. Даже ты. — Даже я? — пытается усмехнуться Эдельвейс. — Это вряд ли. — Способ есть, — как-то равнодушно откликается Амарант и дальше тему не развивает. Столица империи — действительно самое потрясающее место из всех, какие только можно было вообразить. В первый день Эдельвейс почти не успевает рассмотреть его, но сейчас она не просто видит город — она слышит множество голосов, сливающихся в единую песнь на базаре, где торговцы зазывают к себе покупателей, ощущает запахи пряностей, касается камней и украшений и шагает по вымощенной широкой дорожке. Всё это настолько отличается от дворца, что кажется, будто бы происходит во сне. Эдельвейс на всякий случай уточняет у Амарант, не снится ли всё это ей, и та в ответ только заливисто смеётся. За наложницами неотступно следуют несколько воинов, и им Амарант отдаёт все покупки, которые делает, и подарки, которые получает. В этот же день Эдельвейс узнаёт, что вся столица пропитана любовью к первой наложнице правителя. Она внимательно выслушивает все жалобы, что-то даже приказав записывать, играет с детьми, которые, в отличие от сдержанных взрослых, пробираются к ней, не останавливаемые по приказу Амарант, и, кажется, совсем не устаёт от того внимания, которое обрушивается на неё. На фоне Амарант Эдельвейс мало кто замечает, но она, находящаяся в тени подруги, только этому радуется, пользуясь возможностью лучше изучить город. Взгляд её то и дело возвращается к светлому лицу Амарант, не обременённому печалью. Девушки выходят в город ещё до полудня, но сейчас солнце уже клонится к горизонту и окрашивает небо в красный, а они ещё не возвращаются. Эдельвейс слишком счастлива для того, чтобы обращать внимание на то, что её самая длинная прогулка в жизни оканчивается ноющими ногами. Две наложницы располагаются под крышей павильончика, Амарант подзывает к себе одного из торговцев, разместившегося неподалёку, и просит у него показать несколько платьев. — Конечно, госпожа Амарант, — низко склоняется пожилой мужчина. — Вы выбираете наряд для себя? — Нет, но наряд нужен не хуже, — качает головой девушка, и торговец, понимающе кивнув, подзывает нескольких мальчиков, помогающих ему. Эдельвейс даже не сразу догадывается о том, что Амарант хочет сделать ей подарок, и понимает это только тогда, когда торговец раскладывает перед ней несколько платьев, а Амарант просит примерить. Они все выполненные в светлых тонах: от молочного до миндального. Мальчишки мгновенно сдвигают несколько ширм, чтобы никто не смог увидеть девушку во время примерки, но та, ещё несколько колеблясь, предпринимает попытку сопротивления: — Я не могу принять от Вас ещё один подарок, — нерешительно тянет Эдельвейс. — Вы и без того для меня много сделали. — Платье — сущий пустяк, — отмахивается Амарант и просит: — Пожалуйста, не обижай меня своим отказом. Как правильно отреагировать на эту просьбу, Эдельвейс не знает, а потому покорно соглашается. Она заходит за ширму, выбирает то, что приглянулось ей больше всего и, пока пытается справиться без помощи служанок, говорит чуть громче, так, чтобы её было слышно: — Мне казалось, что наложницы должны приобретать себе вещи иначе. Знаете, там, — она задумывается, — торговцы привозят во дворец свои товары. — Чаще всего так и происходит, но порой на улицах можно найти то, чего никогда не найдёшь во дворцах, — Амарант, когда Эдельвейс появляется из-за ширмы, встаёт с кресла и легко улыбается. — Например, что-то подобное. Ты чудесно выглядишь. Снаружи раздаётся речь одного из воинов, и Амарант, жестом позвав Эдельвейс за собой, выходит наружу. У невысокого крыльца стоит Амариллис, спешившийся с коня и поглаживающий его по морде. Мужчина о чём-то переговаривается с охранниками Амарант, а рядом с ним находится улыбчивый южанин, прислушивающийся к разговору. Он отвечает с лёгким акцентом, но удивительно приятным высоким голосом. Эдельвейс лишь на мгновение задерживает взгляд на юном лице, загорелом ещё больше, чем загорают лица жителей степи, а потом гость вместе с Амариллисом поворачиваются к ней, и она опускает глаза. Эдельвейс отчётливо ощущает на себе два взгляда. Амариллис смотрит на неё равнодушно, ничуть не заинтересованный, но мысленно отмечает прекрасный вкус Амарант, которая выбрала цветовую гамму. Юноша, прибывший с послами южных племён, которого вынужден с утра развлекать Амариллис, смотрит с явным восхищением, даже не скрывая того, что зачарован красотой Эдельвейс, но тень мрачности касается его лица, когда он понимает, что такая красота должна кому-то принадлежать. — У Повелителя чудесный вкус, не правда ли? — проницательно улыбается Амариллис. — Не стану лгать, так и есть, — отвечает ему гость. — Госпожа Амарант, — чуть склоняется Амариллис, — позвольте мне познакомить Вас с гостем нашего Повелителя. Нас почтил своим присутствием сын правителя южных племён — Гранат. — Я очень рада познакомиться с Вами, — сдержанно улыбается девушка. — О Ваших красоте и мудрости, госпожа, говорят даже в наших землях, — Гранат украдкой пытается взглянуть на Эдельвейс, но щёку прожигает внимательный взгляд Амариллиса. — Признаю, сколь бы не возносили Вам похвалы, этого окажется недостаточно, чтобы передать Ваше очарование. — Пора возвращаться во дворец, госпожа, — лёгкого намёка в голосе хватает для того, чтобы воины рядом начали готовить карету, и Амариллис обращается уже к Гранату: — Вы же не будете против, если мы вернёмся вместе? Юноша качает головой и с облегчением вздыхает, когда Амариллис, увлёкшись разговором с Амарант, ненадолго его оставляет. Присутствие рядом военачальника империи Тамариск невероятно напрягает, будто он готов в любой момент обратиться зверем и перегрызть глотку за один только неправильный взгляд — и плевать на то, сколь мирно и дружелюбно Амариллис себя ведёт, его жажду крови не спрятать ни за одной улыбкой. Гранат позволяет себе, наконец, рассмотреть Эдельвейс, которая спускается с крыльца и топчется неподалёку от Амарант, не решаясь отойти от неё. Она, кажется, собирается с духом для того, чтобы что-то сказать, долго мнётся, но решается: — Господин, — все слова застревают в горле, когда Амариллис переводит на неё ленивый взгляд, — спасибо. — Если ты хочешь меня отблагодарить, я придумаю, что ты можешь сделать, — отвечает он, но Эдельвейс уже настолько привыкает к его шуткам, что даже не пытается воспринять эту фразу всерьёз. — Возвращаемся. До самого дворца Гранат больше не произносит ни слова, мысленно переваривающий недолгую встречу с незнакомой, имени которой он не знает, и всего два слова, ею сказанные. На вид ей не больше семнадцати, но голос её уже похож на печальное пение ночной птицы, робкий и изломанный, а сама она пропитана болью и печалью. Амариллис не случайно подчёркивает то, что она принадлежит императору — Гранат легко соображает, что во всей империи существует только один человек, который может стать причиной этой боли, рассыпанной звёздами в глазах, у наложницы. Во дворе наложница прощается со всеми, и это становится третьим словом, которое слышит Гранат, но ни одно ещё не было обращено к нему. Девушка даже смотреть в его сторону избегает, поднимается по ступеням и уже почти добирается до гарема, мечтая лишь оказаться в комнате и упасть на постель, как ощущает сзади лёгкое прикосновение и разворачивается. Перед ней стоит гость, прибывший с юга, и вблизи Эдельвейс понимает, почему его так назвали — его глаза в лучах заходящего солнца отливают красным. — Господин? — осторожно интересуется она. — Прошу прощения, я не хотел Вас пугать, — юноша прокручивает в голове её голос и мечтает о том, чтобы она не замолкала. — Я только хотел узнать Ваше имя. Амариллис не представил Вас. — Эдельвейс, — растерянно отвечает она. — Но вряд ли оно Вам пригодится. Я не думаю, что мы ещё встретимся. Эдельвейс не хочет уходить. Она впервые с момента, как покинула родительский дом, чувствует себя в полной безопасности. Кажется, что вокруг совсем тихо и никого нет, что ей достаточно посмотреть ещё раз в красные глаза, чтобы найти в них успокоение. И она смотрит, чувствуя, как совершает что-то, о чём после обязательно будет жалеть. — Госпожа Эдельвейс, — появляется сзади служанка. — Ночью Вас хочет видеть повелитель. Мне распорядиться насчёт чего-то? — Подготовь купальню, — просит Эдельвейс, ощущая, как вырывает этой фразой надежду то ли из своего сердца, то ли из сердца юноши перед ней. — Не появляться же мне в таком виде. — Госпожа! — пытается окликнуть её Гранат. Эдельвейс не прощается, прячет глаза, боясь не вынести возможного осуждения на красивом лице, и, сгорая от стыда и разочарования, проскальзывает за двери гарема, зная, что за ней юноша последовать не посмеет. Два часа девушка тратит на то, чтобы собрать себя по кусочкам после непродолжительного разговора, боясь, что её маска спокойствия может не выдержать и лопнуть, осколками вонзившись в её же лицо. Проклятая спальня окунает в пучину ужасающих воспоминаний, и Эдельвейс вновь ждёт боли, неосознанно прячет руки за спину, но Тамариск ни до, ни после того, как овладевает ею, ни слова не произносит и больно сделать не пытается. Эдельвейс не следит ни за временем, ни за чужими и своими действиями, полностью погрузившись туда, где ничего не происходит. Эдельвейс прекрасно понимает, что она проводит ночи с императором не потому, что завлекла красотой, а потому, что он каждой ночью подтверждает факт, и без того всем известный — вся Эдельвейс: и её жизнь, и её тело, и даже её душа безоговорочно принадлежат тому, кто убил её семью, и этого не изменить. Только Эдельвейс слишком боится боли и боится умирать, чтобы лишить себя жизни. А ещё она цепляется как за последнюю причину жить за то, что нашла свой смысл в человеке, ранить которого ей совсем не хочется. Утром начинает накрапывать мелкий дождь. Эдельвейс покидает спальню Тамариска, тихо попрощавшись, и выбирается на улицу в закрытую беседку, где сможет быть в одиночестве. Она боится столкнуться со Скабиозой, не хочет навязываться Амарант и предпочитает избегать Амариллиса, рядом с которым чувствует себя неуютно. Пожалуй, что боги оказываются милостивы к ней, потому что, когда дверь открывается, Эдельвейс видит того, кого встретить не надеялась, но того, о ком в тайне думала всё утро. — Госпожа Эдельвейс, — приветливо улыбается ей Гранат. — Совсем не ждал Вас здесь увидеть. Вы прекрасно выглядите. Гранат, кажется, старше её, но ведёт себя как влюблённый юнец, а Эдельвейс пришлось повзрослеть в один момент, и, пускай она ощущает себя старше, ей очень хочется хотя бы ненадолго вернуться в детство. Нельзя. Её за то, что увидят рядом с принцем южных племён, непременно накажут, и ещё будет хорошо, если всё обойдётся наказанием для неё. — Господин, — поднимается с кресла девушка, — благодарю Вас. Я оставлю Вас, если позволите. Наложница шагает мимо, успевает даже коснуться ручки двери, когда её вновь, как вчера, останавливает лёгкое прикосновение. Юноша отступает на шаг назад, опускает голову и виновато выговоривает: — Прошу простить меня, если я напугал Вас. Я вовсе не хотел этого. — Вы не пугали меня, — пытается улыбнуться Эдельвейс. — Но моё положение не позволяет мне говорить с Вами. Прошу Вас, не ищите со мной встречи — Вам ничего не будет, а меня накажут. — Император причиняет Вам боль? — понимает Гранат. Он ещё до того, как успевает получить ответ, замечает неестественное положение пальцев на руке наложницы и понимает, что это последствия перелома и неправильно сросшихся костей. Эдельвейс как-то странно ведёт головой, выражая этим немое согласие, и берётся за ручку двери, чтобы выйти. Она очень хочет остаться, поговорить с кем-то просто так, не ожидая подвоха, но ещё жива в памяти та боль, которая непременно последует за непослушание. Две недели гостят во дворце императора послы, и на четвёртый день Эдельвейс сдаётся. Гранат, намеренно или нет, встречается с ней, но держится на расстоянии, не сокращая дистанцию, но и не оставляя девушку одну. В один из дней Эдельвейс идёт навстречу — она входит в стеклянную беседку, которая полностью закрыта вьющимися цветами, садится рядом с юношей и, уложив голову на его плечо, молча сидит так. Она чувствует, что тот даже не шевелится, боясь спугнуть Эдельвейс, но ещё больше она боится сама — а потому, вернувшись в комнату, долго плачет, осознавая, что ей этого наверняка не простят. Так у Эдельвейс проходят несколько вечеров, и на её лице всё больше отображаются страхи и тревоги. Гранат прекрасно понимает, с чем её поведение связано, но Эдельвейс пресекает любые попытки залезть в душу: ей достаточно хотя бы самую малость ощущать тепло чужого тела и шаткое спокойствие. В конце второй недели Эдельвейс узнаёт, что целоваться, оказывается, приятно, если делать это с тем, к кому тянутся и душа, и тело. Юноша нерешительно отстраняется, прижимает девушку к себе и глухо произносит: — Завтра я возвращаюсь домой. Больше всего на свете я хочу остаться с тобой, и, видят боги, я сделаю всё, чтобы вернуться за тобой. Дождись меня, Эдельвейс, хорошо? — Я буду жить твоим обещанием вернуться, —не отрываясь от широкой груди, шумно сглатывает Эдельвейс. — Зачем же ждать столько времени? — звучит от дверей беседки ленивый голос. Страшно. Эдельвейс так страшно, что она забывает о совете Амариллиса и взывает ко всем богам сразу, но его образ никуда не исчезает. Он стоит, привалившись к стене, и ядовито улыбается влюблённым. Эдельвейс медленно отстраняется, будто боясь, что резкими движениями сделает лишь хуже, и пытается найти хотя бы одно слово для оправдания, но Амариллис прерывает её жестом и продолжает: — Так зачем ждать? — и обращается к Гранату. — Повелитель знает о ваших отношениях. И он даже весьма снисходителен к тебе, потому что даёт тебе выбор. Ты можешь завтра уехать отсюда и навсегда забыть об Эдельвейс, а можешь забрать её с собой, но только в том случае, если победишь меня, — скользит улыбка по губам. — Тебе прекрасно известно, что мне не победить, — мрачнеет Гранат. — Если я проиграю, ты меня убьёшь? — Догадливый, — кивает Амариллис. Гранат колеблется. На одной чаше весов его собственная жизнь, будущий трон, его народ, а на другой Эдельвейс, во взгляде которой ему чудится разочарование. — До чего же ты жалок, — издевательски смеётся, правильно понимая заминку Амариллис. — Надеюсь, ты не думал о том, чтобы назвать это любовью? Иначе это было бы совсем уж смешно. — А ты бы сражался с тем, кто во много раз сильнее? — Если бы я сражался за то, что принято называть любовью, не было бы никого сильнее меня. Гранату не победить, но он делает попытку — поднимается и достаёт меч, но даже не успевает замахнуться, как Амариллис, не желающий играть с жертвой, одним ударом сносит голову с плеч, и тело падает прямо перед Эдельвейс, пачкая её платье и руки кровью. Она с ужасом смотрит на того, кто ещё мгновение назад дышал, говорил и даже готов был отдать за неё жизнь, а сейчас распрощался с жизнью, не успев даже бросить прощальный взгляд в сторону Эдельвейс. — Ты можешь оплакивать его, — снисходительно разрешает Амариллис, — но не слишком долго. Он бы не стал оплакивать тебя. Так за две недели Эдельвейс познаёт вкус любви, который, растаяв на языке, оставляет после себя послевкусие омерзительной горечи. Ей бы лечь рядом, лишившись головы, но Эдельвейс чувствует, что ей никто этого не позволит. Она даже уверена в том, что её никто за ошибку наказывать не станет, потому что главное её наказание — сидеть, безучастно обнимая обезглавленное тело, и осознавать то, что она своими же руками убила того, кому готова была вверить собственное сердце. В полнейшей тишине Эдельвейс различает два звука — то, как ударяет по крыше мелкий дождь, и то, как шелестят по холодному полу шаги прислужников смерти, явившихся за своей добычей. Всё это сливается в трагичную песнь, где небеса скорбят по истории, свидетелями которой им довелось стать.