Амарант

В степи ещё жаркое лето, но на севере уже становится холодно, как если бы плотным одеялом укрыла всё ранняя осень. Над городом кружит хищная птица, высматривая свою жертву, и Амариллис провожает её полёт внимательным взглядом, а после взмахивает головой, отгоняя мрачные мысли, и с лёгкой усмешкой вслушивается в то, как торговцы совершенно по-разному расхваливают свои товары, зазывая покупателей. На базаре сильно пахнет специями, и навязчивый, но вместе с тем приятный аромат забивается в нос, заставляя почти незаметно фыркнуть. Особенно долго никто по Сапсану не горюет — он, очевидно, вызывает жгучую ненависть у большей части жителей города, если вовсе не у всех, поэтому уже через два дня о его пропаже никто не вспоминает. Его место занимает младший брат, гораздо более приятный и сдержанный мужчина, но на свадьбу Тамариск и Амариллис остаются — по старой традиции невеста переходит по наследству. Две недели продолжается празднование, а потом ещё несколько дней город отходит от шумной свадьбы, постепенно жизнь возвращается в прежнее русло, и утром очередного дня Тамариск вместе с Амариллисом выбираются на базар больше для того, чтобы развлечься, чем из необходимости что-то купить. Амариллис замечает одинокую фигуру, чем-то странно знакомую, и удивлённо приподнимает брови. Он колеблется, сомневаясь, глубоко вдыхает воздух и ощущает в смеси ароматов запах крови, который не перепутает ни с каким другим. Он чувствовал его всего один раз, в бою, состоявшемся осенью, после которого едва не погиб, потеряв слишком много крови. Амариллис оборачивается назад, выиская взглядом Тамариска, но тот далеко и чем-то увлечён, так что немного времени у воина есть. — Не думал увидеть тебя снова, — звучит позади Спессартина до боли знакомый голос, — но даже славно, что мы встретились. Приятно знать, что я не зря не убил тебя. Юноша оборачивается медленно, нерешительно, словно боится, что ему сходство в голосе лишь показалось, но нет — в метре от него, придирчиво разглядывая какое-то украшение, стоит Амариллис, такой, каким его запомнил Спессартин. Он подцепляет пальцами изящную заколку, небрежно бросает продавцу несколько монет — определённо больше, чем стоит украшение, и, наконец повернувшись, улыбается краешками губ. — Генерал? — отмирает Спессартин. — Что Вы тут делаете? — Не помню, что мне было это запрещено. А что ты тут делаешь? — Не помню, что мне было это запрещено, — смелеет Спессартин, не почувствовав враждебности, но даже не ждёт того, что Амариллис, услышав его ответ, звонко рассмеётся. — Это правильно, — одобрительно кивает мужчина. — Не прятаться же тебе вечно. Уважаю твою смелость и ещё больше поражаюсь твоей тяге жить. Совмещать эти качества, когда вокруг не прекращаются войны, должно быть тяжело. На такое способны лишь герои. Позволь мне? Амариллис ещё до того, как завести разговор, успевает заметить прядь волос, которая постоянно выбивается, и сейчас, сделав шаг ближе, закрепляет её заколкой, которую только что покупает у торговца. Спессартин не делает ни шага назад, не желая увеличивать небольшое расстояние между ними, но с удивлением касается заколки, на которой успел рассмотреть рисунок из драгоценных камней, напоминающий плоды яблок на ветке, и странно уточняет: — Вы уверены, что хотите подарить мне это? — делает он акцент на последнем слове. — Почему нет? — удивляется Амариллис. — Тебе не нравится? Или дело в чём-то ещё? — Нравится, — качает головой Спессартин. — Спасибо. За прошедшее время Спессартин успевает вытянуться — для жителей юга высокий рост нехарактерен, но юноша становится одного роста с Амариллисом. Это и позволяет ему, чуть сместив взгляд, увидеть позади фигуру, которую он узнаёт по одному только описанию. Император оказывается рядом слишком неожиданно даже для Амариллиса, окидывает быстрым взглядом незнакомого юношу и обращается к своему воину: — Ты заводишь себе новых друзей? Познакомишь нас? Амариллис улыбается уже иначе — в его улыбке и взгляде мелькает теплота, такая неестественная для него, но искренняя, что Спессартин быстро находит в себе силы признаться в том, что завидует. Молчание недолгое, почти обычное для любого разговора, и не кажется, что что-то не так, когда Амариллис спокойно произносит: — Повелитель, позвольте представить Вам Спессартина. Должно быть, Вы слышали о нём. — Спессартин? — лишь на миг задумывается Тамариск. — Разве не тот, который с прошлой осени должен червей кормить? — Он, — Амариллису, очевидно, формулировка вопроса не нравится, но он не поправляет. — Объяснишь? — император, полностью игнорируя присутствие Спессартина, обращается к Амариллису и ожидаемо хмурится, услышав расплывчатый ответ: — Так получилось. Тамариск больше ничего не произносит. Он ещё раз окидывает юношу холодным взглядом, а после, развернувшись, направляется к выходу с базара, намереваясь выйти в город, а оттуда вернуться в дом правителя. Амариллис возвращает внимание Спессартину и, не выдавая того, как портится настроение после короткого диалога, признаёт: — И правда славно, что встретились. Может, жизнь ещё сведёт нас вместе? — усмехается он. — Да благословят боги твой путь. — Берегите себя, генерал, — искренне желает Спессартин. Амариллис торопливо направляется вслед за Тамариском и быстро настигает его, но не произносит ни слова, понимая, что тем, что начнёт разговор, лишь спровоцирует. Мужчина идёт чуть позади, прислушиваясь ко всему происходящему и тщательно оберегая покой императора, и он не успевает затормозить, когда Тамариск резко останавливается. Амариллис врезается в спину, отступает назад и, когда Тамариск резко оборачивается, склоняется в поклоне. — Прошу простить меня, мой Повелитель. — Простить за что? — слишком спокойно начинает Тамариск. — За то, что ты впереди себя не смотришь, или за то, что ты жалеешь наших врагов? Или за то, что ты осмелился врать мне? За что ты просишь прощения? — Он нам не враг, — упрямо качает головой Амариллис. — В его душе даже сейчас нет места желанию отомстить. Он ещё ребёнок. Война не должна отнимать жизни у детей. Я не могу их убивать. — И в чём была сложность сказать мне о нём? — искренне не понимает Тамариск. — Если не сразу, так уже тогда, когда всё закончилось. Мне плевать на то, что один мальчишка остался жив, но мне не плевать на то, что ты посчитал нужным не сказать мне об этом. — Я ошибся, — покорно соглашается Амариллис. — Ошибся? — тихо переспрашивает Тамариск. — Ты решил, что я не смогу тебя понять. Пожалуй, что да — ошибся. Больше Тамариск не произносит ни слова. Он отворачивается, не желая слушать ответ, и этим обозначает разговор оконченным. Мужчины молча возвращаются в дом, и император в тот же день отдаёт приказ возвращаться в Жасмин. Воины, не понимая причин внезапной спешки, не находят в себе смелости уточнить об этом ни у самого императора, ни у Амариллиса, который ходит мрачнее тучи. О том, что произошло на базаре, не знает никто. Уже через несколько часов войско выходит за стены города. Ссора даже не похожа на ссору, не похожа она и на то, что происходило между мужчинами после того, как Амариллис заступился за Эдельвейс — тогда они попросту проверяли выдержку друг друга, играли, ожидая, кто первым сдастся. Сейчас между ними то же молчание, но оно отзывается разочарованием, холодом, от которого не спасает пламя костра, и тихой печалью. Мужчины не разговаривают друг с другом, но то, что между ними что-то происходит, видно и без этого: Тамариск раздражается из-за любой мелочи, за первые две недели пути успевает приговорить к казни несколько десятков человек, а Амариллис, непривычно молчаливый и задумчивый, отменяет все смертные приговоры, заменяя их наказаниями. Тамариск не знает, где тот пропадает на каждой стоянке, но он почти не появляется и с воинами времени не проводит. Сам Тамариск очередной ночью сидит у костра, вглядываясь в пламя, и отчего-то вспоминает их первый раз — первый поцелуй, первое прикосновение, первую ночь. В ту ночь всё ужасно раздражает: и военачальники Тамариска, без конца рвущиеся домой и жаждущие мести, и Амариллис, который в каждом разговоре отвечает неизменным отказом. Они, готовые друг другу глотки перегрызть, своей открытой враждой провоцируют Тамариска, будто бы совершенно не осознавая того, что он внутренне признаёт правоту как старых, закалённых в боях воинов, вытащивших его из лап предателей, так и почти незнакомого, но убедительного и отчего-то кажущегося близким Амариллиса. При мыслях о последнем Тамариск отмахивается и уже протягивает руку к столу, чтобы погасить свечу, как замирает, услышав шаги за дверью. Она ненадолго открывается, внутрь скользит тень, и Тамариск по очертаниям узнаёт Амариллиса. — Пошёл вон, — без прежней злости, потому что сил на неё уже не остаётся, приказывает Тамариск. — Вы можете без конца срываться на меня, Повелитель, но Вы знаете, что я упираюсь не из упрямства, — приподнимает краешки губ в улыбке Амариллис. Тамариск искренне не понимает, что с Амариллисом не так — потому что Тамариск ещё полчаса назад в самом деле срывается на него, пускай лишь словами, но вымещает всю накопленную злость, гораздо больше, чем заслуживает сам Амариллис, а сейчас он приходит со своей обычной улыбкой так, будто ничего не случилось, нисколько не злясь ответно. Тамариск задумывается о том, как Амариллис красив — не впервые. Он лишь на мгновение бросает взгляд на фигуру, после опускает веки, но перед глазами остаётся тело, изгибы которого так удачно подчёркиваются одеждой. Амариллис любит красный и, не изменяя себе, облачается в широкую красную рубашку и стягивает узкую талию чёрным корсетом. Ему, надо признаться, идёт, но признаваться Тамариск не хочет. По крайней мере, вслух. — Что тебе нужно? — устало вздыхает Тамариск. Амариллис останавливается позади кресла. Он локтем упирается в спинку и наклоняется так, что их лица обязательно окажутся в непозволительной близости, если Тамариск захочет повернуть голову. Пальцами второй руки Амариллис почти неуловимо касается шеи и двигается ниже, переходя на плечо, оттуда скользит к ключице, но дальше не опускается. Уже переходит черту, но ещё даёт и себе, и Тамариску возможность отказаться. Он такой необыкновенно ласковый, что Тамариск удивляется. — Мне ничего не нужно, — выдыхает Амариллис намеренно или нет в шею. — Я только хочу, чтобы Вы расслабились. Нельзя жить с постоянным напряжением. — И ты думаешь, что справишься? — усмехается Тамариск, но из-под касаний не уходит. — Я могу попробовать, — Амариллис, почувствовав, как млеет под прикосновениями тело, смелеет и губами касается плеча. — Пробуй, — разрешает Тамариск, этим снимая всякие запреты. Амариллис обходит кресло, на мгновение закрыв собой горящие свечи, и останавливается впереди. Он ставит колено меж чужих ног, упираясь в мягкую обивку, вместе с тем наклоняется и, зарывшись пальцами в волосы, врывается в рот поцелуем, целует сразу глубоко и влажно, не сдерживаясь. Амариллис любит целоваться, любит любой тактильный контакт — это Тамариск узнаёт в ту же ночь. Амариллису нравятся грубые поцелуи, напоминающие укусы, но вместе с тем ему нравятся осторожные прикосновения к шее и животу, такие, чтобы на грани щекотки, от которых бегут мурашки по всему телу. И при всей его силе ему нравится подчиняться. Тамариск руками скользит по жёсткой коже, из которой сделан затянутый корсет, обхватывает ягодицы и пальцами сжимает их. Амариллис стонет прямо в поцелуй, низко, долго и протяжно, не сдерживаясь, и стона хватает для того, чтобы напрочь отключить здравый рассудок. Амариллис отрывается от губ, за подбородок отводит голову в сторону и хаотично, но медленно покрывает поцелуями шею, где-то кусает, где-то втягивает кожу, оставляя пятна, которые обязательно нальются красным, а где-то вылизывает кожу языком. — Кто бы мог подумать, что великий воин будет как девица стонать от того, что его трогает мужчина? — сдавлено усмехается Тамариск. — Разве Вы могли подумать, что Вам ни с кем не будет так, как со мной? — ответно спрашивает Амариллис. — А я в этом уверен. Тамариск не отвечает, потому что признавать вслух то, что ему уже хватило, чтобы убедиться, не хочется, а врать он не станет. Амариллис отстраняется, опускается на колени и подрагивающими от предвкушения руками тянется к кожаному ремню на чужих брюках, разве что не облизывается, пытаясь справиться с застёжкой, и смотрит наверх с желанием, которого Тамариск никогда ни у кого прежде не видел. Амариллис потрясающе красив — у него красота нечеловеческая, настолько красивых мужчин просто не бывает. И в ту ночь Тамариск цепляется за внешность, за голос, сводящий с ума и ворошащий все желания, за глубокий взгляд — в глазах у Амариллиса озеро, бездонное, зелёное, как те озера, которыми окружён его город. И Тамариск идёт на поводу у собственных желаний, не отказывает, утоляет голод, раз за разом, до тех пор, пока не осознаёт, что его отношение медленно, но неотвратимо меняется. Амариллис всё чаще остаётся рядом, засыпает и просыпается не в своей постели, много рассказывает — он, оказывается, очень любит сказания о прошлом, а ещё улыбается иначе — его улыбка становится мягкой и тёплой, искренней, нежной — люди на подобную нежность не способны. Тамариск выныривает из собственных воспоминаний и отводит взгляд от пламени, в котором видел прошлое. Всё кажется жутко неважным: и гордость, и принципы, и недосказанности. Император поднимается, жестом прощается с воинами, но вместо того, чтобы направится к себе, шагает ближе к краю лагеря и входит в чужой шатёр. Он пустует без своего хозяина, и Тамариск лишь надеется, что Амариллис не станет задерживаться на всю ночь. Через полчаса внутрь входит Амариллис, замечает фигуру в глубине — хотя чувствует наверняка ещё раньше, но ничего не произносит. Он так и остаётся неподалёку от входа, не проходит дальше, снимает с себя плащ и отбрасывает его. Тамариск с момента того разговора на базаре впервые полноценно дышит. Он наблюдает за Амариллисом, следит за каждым движением, пытается рассмотреть выражение лица, но слишком мало света и слишком большое расстояние между ними. Император поднимается, подходит ближе и, обхватив запястье, разворачивает к себе Амариллиса, осторожно дотрагивается до чужого лица, пальцами ведёт по щеке, отмечает тени под глазами, усталость во взгляде и вместе с ней надежду, почти незаметную, тлеющую угольком. — Повелитель? — негромко произносит Амариллис. — Какая разница, что ты делаешь? — выдыхает Тамариск. — Можешь лгать мне, можешь недоговаривать, можешь нарушать все мои приказы — плевать, только не заставляй меня жить без возможности коснуться тебя, потому что я не могу. Делай всё, что взбредёт в голову, только позволь мне поцеловать тебя. Амариллис любит целоваться. Он двигается ближе и накрывает чужие губы своими, жмётся к горячему телу, пытаясь найти хоть каплю тепла, и забирает всё без остатка, возвращая в ответ всё то, что есть у него. Он ощущает пальцы под рубашкой, оглаживающие его бока, и совсем немного ёрзает, улыбается в поцелуй, что наверняка чувствует Тамариск, а потом, не удержавшись, и вовсе негромко смеётся. — Смешно? — наиграно мрачнеет Тамариск, отстранившись, но не выпуская его Амариллиса объятий. — Смешно, — соглашается он. — Как Вы могли подумать, что я захочу оставить Вас? Это же и правда смешно. Никогда и мысли такой не допускайте. — Ненавижу тебя, — в который раз произносит Тамариск, и Амариллис знает, что ненависть эта чистая и искренняя. — Потому что ты слишком. Потому что я ни за что тебя не отпущу, не оставлю, никому не отдам. До самого утра мужчины не спят, хотя, стоит встать солнцу, они оба должны продолжить путь, но потратить несколько часов на сон — не так важно, как провести время друг с другом. Амариллис полностью пересказывает историю Спессартина, и Тамариск лишь кивает, а после, помолчав, не удерживается, но спрашивает без злости: — Волнуешься за него? — Он ведь ребёнок, да ещё и совсем один, — пожимает плечами Амариллис. — По поводу того, что один — вряд ли, — усмехается Тамариск. — Видел заколку в его волосах? — Что с ней не так? — воин вспоминает о странной реакции Спессартина и не удерживается от вопроса. — Яблоки, — терпеливо объясняет Тамариск. — Ты не знаешь? Яблоки — знак любви и желания, а ещё — свадебный символ. Такие украшения не покупают себе сами, их дарят возлюбленным. — А, — коротко отзывается Амариллис, усмехается и продолжает: — Я бы и себе купил, милая вещица. — Это из-за того, что в тебе самовлюблённости хоть отбавляй, — тут же парирует Тамариск, и Амариллис заливисто смеётся, лёжа на шкурах и ощущая, как ласковые пальцы перебирают пряди волос. Следующий день проходит в дороге, но Амариллис больше не стремится исчезнуть — он рядом, постоянно рассказывает что-то Тамариску, болтает без умолку и утомляет своими разговорами всех настолько, что они постепенно отстают от императора, лишь бы побыть в тишине. Тамариск — единственный, кому терпеть не приходится, он слушает внимательно и с искренним наслаждением. На ночь войско снова, как и всегда, останавливается. Разжигаются костры, но Амариллис теперь не уходит в тьму, скрываясь от глаз остальных — он сидит лишь в небольшом отделении от воинов, позволяя им отдохнуть от его рассказов. Рядом с ним же сидит Тамариск. Воины начинают петь, поют о походах и завоеваниях, но Тамариск в их пение особенно не вслушивается, выучив все песни наизусть. Император не ждёт того, что петь начнёт и Амариллис. Он поёт на порядок тише, так, чтобы песня осталась между ними двумя, на каком-то языке, совершенно неизвестном — Тамариск не разбирает ни слова, но звучит красиво. Тамариск слушает зачаровано, внимательно, улавливая всё то, что заложено в песню, но, когда Амариллис замолкает, всё же спрашивает: — Что это за песня? О чём она? — Неудивительно, что Вы её не знаете — это старый язык, я и сам на нём не говорю, но эту песню запомнил. А что касается смысла... Я ведь пел Вам, неужели Вы не почувствовали? — дразнится Амариллис. — Эта песня о боге-скитальце. Он полюбил человека, но человек погиб — предсказуемый и печальный исход. И после его смерти бог, смирившись с неизбежным, навечно отправился к людям для того, чтобы своими песнями учить и наставлять их, потому что лишь так он мог заглушить свою тоску. — Благородно и красиво, — отмечает император. — А ты как думаешь? — Он был слабым, — произносит Амариллис. — Я знаю, что сила дана не всем, и не презираю слабости, но я не стану смиряться даже в том случае, если на моём пути встанут Матери сущего — я не откажусь от Вас. Дорога продолжается. В один из дней, когда до Жасмина остаётся малая часть пути, Амариллис вечером на стоянке первым замечает гонца. Тот пробирается к нему, словно опасаясь и избегая императора, протягивает конверт и, не разгибая спины, шагает назад. Амариллис распечатывает бумагу, в свете заходящего солнца читает текст, с первых букв узнавая почерк сестры, и в начале письма улыбается, а к середине мрачнеет. Он складывает бумагу и шагает к Тамариску, разговаривающему неподалёку с одним из приближённых воинов. — Мой Повелитель, — зовёт Амариллис, и Тамариск жестом отсылает мужчину. — Что такое? — с нехорошим предчувствием спрашивает император. — У Вас родилась дочь, — произносит Амариллис и следом, не давая времени на то, чтобы отреагировать на новость, продолжает: — И она, и Ваша жена в плохом состоянии. Не знаю, что с ними сейчас. — Снимаемся со стоянки, — мгновенно решает Тамариск и двигается к воинам, которые ещё продолжают устанавливать шатры. Амариллис оборачивается, думает лишь мгновение, а потом понимает, что смерть нелюбимой жены Тамариск перенесёт, а вот ребёнка — вряд ли. При мысли об Эдельвейс вспоминается и Амарант, относящаяся к ней с любовью и нежностью. — Ты здесь? — спрашивает Амариллис и видит, как его тень неестественно выгибается. — Я Вам нужна? — уточняет Тень. Всё вокруг замирает, и их никто не слышит. Это позволяет Амариллису вздохнуть с какой-то человеческой усталостью и слабо кивнуть, словно она может понять его движение. — Что с ребёнком? — Девочка ещё жива, но надолго ли — вопрос. — Ты можешь их спасти? — он говорит не только о младенце. — Ценой Ваших сил, — произносит так, словно это очевидно. — Действуй. За последствия отвечать всё равно мне.