Амарант

Эдельвейс тенью бродит по дворцу, стараясь лишний раз не попадаться на глаза обитательницам гарема, и даже радуется тому, что Тамариск переселяет её в другое крыло, ближе к Амарант. Император часто спрашивает о состоянии Эдельвейс то у Аконит, то у Амариллиса, но сам с ней не пересекается, и наложницу такое положение дел вполне устраивает. Она со страхом ждёт момента, когда они встретятся, и происходит это случайно через несколько месяцев после того, как Эдельвейс узнаёт о беременности. Эдельвейс выходит из своих покоев, внимательно прислушиваясь к ощущениям, потому что последние несколько дней то и дело тело не выдерживает, и из носа течёт кровь. Впечатлить кого-то за пределами своей комнаты внезапным кровавым представлением Эдельвейс не хочет. Она оборачивается, замечает знакомую фигуру в стороне и осторожно кланяется. В тот же день от Тамариска Эдельвейс узнаёт о том, что совсем скоро будет свадьба. И Эдельвейс хочет спорить, хочет плакать, хочет отказаться, хочет даже угрожать тем, что убьёт себя и ребёнка вместе с собой. И, если бы это только помогло, она бы не отказалась воспользоваться любым из способов. Только она знает, что не поможет, знает, что Тамариск найдёт способ, чтобы её сломать и подчинить своей воле, а потому кивает и молчаливо соглашается. Потому что у неё изначально нет выбора, и вся она принадлежит императору, который распроряжается ею как вещью по своему усмотрению. Тамариск, несмотря на то, что браку рад едва ли больше, чем Эдельвейс, приказывает устроить грандиозное праздненство и одаривает жену огромным количеством подарков, но главного — свободы, она так и не получает. Эдельвейс уже не прислуживает, не носит браслеты с цепью, напоминающие кандалы, но она всё так же ходит в золоте и, даже став женой императора, остаётся ниже Амарант. Эдельвейс не запоминает свою свадьбу, которая должна быть самым счастливым событием в её жизни, стараясь отключиться настолько, насколько это возможно, сидя прямо перед гостями и воинами Тамариска, но помнит ласковые улыбки и касания Амарант и только ими живёт. Тамариску плевать настолько, насколько это вообще возможно — он уже через неделю после свадьбы покидает дворец, и Эдельвейс вздыхает спокойно, провожая взглядом императора, подле которого едет Амариллис. Войска выбираются за город, Амариллис впервые за долгое время вдыхает воздух, в котором разлита свобода, и с широкой улыбкой оборачивается к Тамариску. Он наблюдает за своим воином, не отрываясь, и отвечает ему той же улыбкой, радуясь не столько за себя, сколько за Амариллиса. Впереди их ждёт долгое путешествие — Тамариск приглашён на свадьбу одного из северных правителей, и вернуться он планирует как раз к тому времени, когда Эдельвейс должна родить, в начале зимы. Сейчас же степь захватывает жаркое лето, и косые солнечные лучи заставляют войско, даже привыкшее к долгим переходам, изнывать от сухости. С каждым днём всё дальше остаётся империя, и всё холоднее становится вокруг. Амариллис же прекращает жаловаться на жару лишь тогда, когда с огромного холма они с Тамариском смотрят на столицу Хищников — так называют себя племена, сбившиеся на Севере в одну кучу. По их же образцу пытались собраться южные племена, разбитые осенью империей Жасмин. — Мне уже не нравится, — комментирует Амариллис, хотя его мнением никто не интересуется, по крайней мере вслух. — Тебе и не должно нравиться, — слышит его негромкую речь Тамариск. — Я слышал, Сапсан — тот ещё мерзавец. Ничего приятного от этого визита не жди. — Может, мне его просто сожрать? — серьёзно предлагает Амариллис. — Так и сделаем, если он хоть раз откроет свой рот тогда, когда это будет не надо, — без споров соглашается Тамариск. Сапсан — высокий и широкоплечий мужчина с квадратной бородой и меховой накидкой на плечах, встречает гостей у входа в город и приказывает по случаю их прибытия организовать праздник в тронном зале. Амариллис, тенью таскающийся за Тамариском, отказывается от того, чтобы присутствовать, не боясь обидеть этим хозяина города, но Тамариск напоминает о том, что лишь здесь Амариллис может попробовать особые вина и напитки гораздо более крепкие, которые не найти в Жасмине, и этим подкупает. Как оказывается, не зря. Амариллис сидит недалеко от Тамариска и совсем не слушает того, о чём разговаривают воины вокруг. У него внутри какое-то мерзкое предчувствие, а ещё внутри поднимает голову забытая до сих пор жажда крови. Хочется не просто проливать её, как это бывает часто на поле боя. Там Амариллис может купаться в ней, вдыхать металлический аромат, чувствовать, как она стекает по лицу и как под ударами меча тела лишаются жизни. Но хочется совсем не этого. Амариллис поднимает голову, окидывает холодным взглядом десятки людей, но не находит никого подходящего. Бездумно убивать первого попавшегося под руку — совсем не его. — А мне казалось, что слухи врут, — негромко произносит Сапсан рядом. Амариллис, понимая, что речь обращена к нему, оборачивается и приподнимает брови, ожидая продолжения. Сапсан, кажется, старается, чтобы их никто не услышал, потому что он наклоняется ближе к Амариллису и жадно улыбается ему: — Правда не думал, что на свете могут существовать настолько красивые мужчины, — коротко усмехается: — Прекрасно понимаю Тамариска. Найти тебя — поразительное везение, а уж привязать к себе... Не представляю, на что ему пришлось пойти ради этого. Амариллис лишь на мгновение опускает веки и вслушивается в смесь чувств, и его едва не опрокидывают ярость и ненависть, тянущая зависть и желание, такое сильное, что оно совсем не соответствует человеческим меркам. Сапсан не хочет провести с ним одну ночь — он хочет каждую ночь иметь возможность касаться этого тела, вгрызаться до крови и синяков, толкаться глубже, посадить Амариллиса на цепь и до конца дней не отпускать его от себя. Амариллису кажется, будто его щедро обмакивают в грязь, а после заставляют её же жрать, запихивают в самую глотку и заливают мерзким восхищением, гораздо более походящим на одержимость. — Хочешь, я приду ночью? — предлагает Амариллис, улыбнувшись, и рукой подпирает голову. — Только убери своих псин от покоев, чтобы нам никто не мешал. Вот так прямо, без увиливаний, и Сапсан, конечно же, соглашается. Потому что ему здравый разум отключает желание обладать, а Амариллису всякую осторожность затмевает голод. Он едва досиживает до конца, когда большинство ещё остаётся праздновать, но часть гостей уже расползается по выделенным комнатам, и, предупредив Тамариска, что скоро вернётся, без труда, ориентируясь лишь на чувства, находит нужную комнату и входит внутрь. Огромные покои тонут в темноте, которую разбавляет редкий свет нескольких свечей. Амариллис криво улыбается, закрывает за собой двери и, пройдя в середину, ногой подтаскивает к себе табурет и садится. — И где твоя решительность? — негромко спрашивает Амариллис у фигуры, застывшей в тени, только затем, чтобы спровоцировать Сапсана на действия. Осторожное, даже нерешительное прикосновение к задней части шеи обжигает возбуждением, которое за миг занимает все мысли. Амариллис наклоняет голову влево, предоставляя доступ, и почти незаметно усмехается, ощущая чужое желание, которое мужчина позади даже не пытается скрыть. Руки, в которых заключена большая сила, будто бы действуют отдельно от разума, подрагивают и касаются лихорадочно, желая завладеть всем телом без остатка. Амариллис слишком явно чувствует то, что назвал бы жадностью, и предвкушение трапезы его лишь распаляет. — Такое сокровище, как ты, должно принадлежать мне, — отрывисто произносит Сапсан. — Я бы не позволил появиться этим шрамам на твоём теле, я бы ни на миг тебя от себя не отпускал бы. Тамариск не понимает, что он может потерять, иначе ты бы не пришёл ко мне. Как можно даровать свободу тебе, когда каждый вокруг только и делает, что на тебя облизывается? Руки проникают под шёлковую ткань алой рубашки и касаются твёрдых мышц. Амариллис чуть откидывается назад, спиной прижимаясь к чужому животу, запрокидывает голову вверх и сталкивается с похотливым взглядом тёмных глаз. Сапсан даже не моргает, чтобы ни на миг не лишиться картины, представшей перед ним прекраснейшим из того, что доводилось видеть. Пальцы скользят по шее, очерчивают линию челюсти, останавливаются на губах, и Амариллис медленно и глубоко вбирает их в рот, обводит языком каждый по отдельности и опускает веки. Он угадывает, как наклоняется к нему мужчина, послушно отвечает на поцелуй и лакомится вкусом, сохранившимся на губах. Из ранки выступает кровь, и она за миг пьянит хуже любого вина. — Я не распробовал, — совсем немного растягивает буквы Амариллис. — Жаль только, что, дай я себе ещё немного времени, мне совершенно точно не понравится. А я люблю получать удовольствие. Ты не можешь так удовлетворить меня, значит, сделаешь это другим способом — пойдёшь мне на корм. Сапсан пытается отодвинуться, но Амариллис поднимает веки, и темнота в его глазах, гораздо более вязкая, чем в комнате, парализует и вместе с тем отнимает дар речи, исключая шанс того, что появятся ненужные свидетели, привлечённые шумом. Неподалёку горят несколько свечей, и кажется, что тени в спальне живут своей жизнью, совершенно не подчиняясь робкому огню, который, почувствовав чужую силу, съёживается и почти затухает. На губах скользит хищная улыбка, более похожая на звериный оскал. Амариллис медленно поднимается с табурета и убирает волосы назад. Он, потеряв всякий интерес к мужчине, который не в силах пошевелиться, шагает к столику, зажигает ещё несколько свечей, наливает себе вина и, пригубив напиток, приближается к двери затем, чтобы проверить, что она надёжно закрыта. Сапсан отсчитывает каждую секунду до того, как Амариллис вновь окажется перед ним, угадывая его передвижения лишь по скольжению тени. Амариллис пальцами цепляет подбородок и, повинуясь его касанию, Сапсан поднимает голову. — Как же высокомерно, — дёргает щекой Амариллис. — Ты думаешь, меня можно просто присвоить себе? Я принадлежу тому, кому хочу принадлежать, и это не ты. Я могу простить людям всё, даже слабость, но только не гордыню. Этим ты напомнил мне старую знакомую, но, раз уж сейчас я не могу сожрать её, я сделаю это с тобой. Амариллис жадно и грубо целует губы и, нисколько не жалея, с нечеловеческой силой прикусывает их, отрывает куски плоти и, не прожевав, проглатывает. Чужая кровь стекает по его подбородку, но Амариллис даже не пытается утереть её, лишь начинает пир и не собирается останавливаться до тех пор, пока блюдо не закончится полностью. Сапсан, не замечая тысяч тонких нитей, удерживающих его тело, пытается вырваться из хватки, которая обязательно закончится смертью, но все попытки безуспешны и у Амариллиса вызывают лишь тяжёлый издевательский смех. Непонятно, что страшит больше — абсолютное безумие в глазах, широко раскрытых, или собственное бессилие, но Сапсан изо всех сил сопротивляется невысказанному приказу, чувствуя, как его придавливает к полу Амариллис одним лишь взглядом. Боль, которая должна выбивать слёзы, притупляется адреналином, но он явно отпустит быстрее, чем Амариллис позволит своей жертве умереть. Сапсан ощущает, как самую малость его отпускает чужая воля, и, хорошо понимая, что Амариллис просто хочет насладиться страхом добычи, всё же ему в этом не отказывает: — Что ты за чудовище такое? — пытается кричать он, но голос звучит едва-едва громче шёпота. — Отпусти меня, отребье! Как ты смеешь... Продолжение фразы тонет в мерзком бульканье, когда кровь затекает в горло, и Сапсан заходится кашлем. Он с ужасом прислушивается к хрустальной тишине, не в силах даже повернуть голову, и ждёт удара одновременно с каждой стороны, но даже так оказывается не готов к тому, как холодное лезвие ножа ласково прорисовывает полосу за его ухом. Волна первобытного страха, совершенно нечеловеческого, накрывает с такой силой, что пошевелиться было бы невозможно и в том случае, если бы Амариллис позволил это. — Стой, подожди! — вновь лихорадочно шепчет Сапсан. — Что ты хочешь? Скажи, что тебе нужно, и я всё сделаю! Я найду для тебя... — ...тысячи людей? — продолжает мягко Амариллис, когда речь вновь прерывается, и осторожно целует грубую кожу плеча, расплаляясь от того, что Сапсан не может предугадать, в какой момент будет нанесён следующий удар. — Я знаю, о чём ты думаешь, и даже знаю, что ты в самом деле сдержал бы своё обещание, но такова уж моя судьба — я ем лишь мусор, от которого нужно избавиться. Амариллис пальцами вонзается в раскрытый глаз и, вырвав его, раздавливает в кулаке. Сапсан, находясь в подобии объятий, дёргается в сторону, пытается сбежать от боли, но эта возможность — лишь дарование надежды, которую можно легко и с удовольствием оборвать, что Амариллис и делает. Мужчина воет от невыносимых ощущений, в сравнение с которой ничего не идёт, и ощущает, как по лицу стремительным ручьём бежит горячая кровь. Амариллис разворачивает к себе Сапсана и прямо из глазницы пьёт алую жидкость, громко сглатывает её, демонстрируя собственное удовольствие и этим вводя Сапсана в ужас. — Прекрати, — молит он, не в силах ни торговаться, ни угрожать. — Тебе не было дозволено смотреть на меня, — произносит он. — И касаться меня кто-то вроде тебя недостоин. Без видимых усилий Амариллис ломает сразу три пальца, откровенно упиваясь громким хрустом, а после подносит кисть к лицу и откусывает их, перемалывает меж зубов и сглатывает. По лицу с одной стороны так и течёт кровь, медленно засыхающая противной коркой, с другой кожу очищают слёзы, рвущиеся наружу. Боль сосредоточивается на лице, которое уже почти даже не ощущается, и Амариллис, удивившись прозрачным солёным каплями, слизывает их с щеки, губами ласкает кожу, ненадолго снимая всю боль, но только затем, чтобы после вернуть её в гораздо больших количествах. — Дыши, — отдалённо звучит приказ, и Сапсан не может ему сопротивляться. — Дыши до тех пор, пока я этого хочу. Я не разрешаю тебе умирать. Я хочу тебя. Хочу ни оставить от тебя ни куска. Сапсан чувствует острую боль между бедёр, словно в него проникает длинный тонкий нож, и поздно понимает, что так и есть. Боль копится внутри, не находит выхода, потому что даже кричать не выходит, а Амариллис толкает оружие глубже, подкрепляя собственную ненависть той болью, которой насквозь пропитан Сапсан — она не его, она принадлежит тем, кого он мучал столь же беспощадно, и за неё он должен отплатить даже не жизнью — этого слишком мало. Сапсан желает смерти, надеется на то, что она коснётся его как можно скорее, не осознавая, что он прямо сейчас в её руках. Мужчина будто бы чувствует, что пытка близится к концу — он отключается, хотя и находится в сознании, но со стороны смотрит на то, как его собственное тело раздирает Амариллис, как по лицу стекают кровь, слёзы и слюна. Амариллису не нужно оружие — он кладёт ладонь на оголённый живот и пальцами проникает внутрь, разрывает кожу с мерзким звуком. С чавканьем наружу вырывается тонкая струя крови, которая обязательно превратится в бурный ручей. Амариллис шагает назад, медленно и мучительно вырывает из тела горячую печень и лёгким жестом позволяет Сапсану упасть на пол с глухим звуком. В теле ещё бьётся жизнь, и её Амариллис высосет без остатка. Он питается чужим страхом, пьёт вместе с кровью отчаяние, каждая капля которого открывает ему человеческую натуру с совершенно новой стороны. Такого с ним ещё ни разу не было и больше наверняка не будет. Амариллис не считает прошедшее время, слишком увлёкшийся удовольствием и опьянённый человеческой кровью. Он долго и с наслаждением пожирает тело, вслушивается в чавканье плоти и хруст костей и после до рассвета сидит у постели, которая могла бы хранить на себе тепло двух тел, если бы ими движила страсть. Лишь тогда, когда первые солнечные лучи касаются дворца, Амариллис поднимается и, пошатываясь, выходит из комнаты. Ему не нужно запоминать расположение комнат для того, чтобы чувствовать, куда двигаться. Двери раскрываются вовнутрь, и Тамариск, повернувшись, совсем без удивления рассматривает лицо, испачканное чужой кровью, и горящие безумием глаза. Амариллис всё ещё где-то не здесь, он мысленно упивается жертвой, принесённой ему — глотает человеческую плоть жадно, не пережёвывая, и ощущает, как тонкие струйки крови текут по его шее. Они и в самом деле текли, но теперь засохли противной коркой. — Ну и вид у тебя, — улыбается Тамариск без капли страха. — Ты никого не встретил по дороге? Амариллис качает головой несколько неуверенно, будто ещё не до конца осознавая суть вопроса. Он на подрагивающих ногах приближается к кровати, на краю которой сидит Тамариск, опускается на колени и голову кладёт на чужие бёдра. Тамариск ладонью гладит волосы, пальцами перебирает пряди и только лишь этим усмиряет пылающее внутри безумие. Руки, испачканные кровью, сильно трясутся, сжимают грубую ткань штанов, и Тамариск осторожно обхватывает и массирует запястье, нисколько не боясь испачкаться. — Что такое? — с ласковой улыбкой негромко спрашивает Тамариск. — Тебе не хватило? Больше не будет. Голод, преследовавший Амариллиса долгое время и прежде крепко скованный цепями, затапливает разум, и соображать не выходит даже при всём желании. Всё сводится до того, чтобы ещё раз ощутить на языке металлический привкус крови, вонзить зубы в сырое мясо и вкусить липкий страх, оседающий на коже, но нельзя — и это нельзя, звучащее в сознании голосом Тамариска, сдерживает лучше всех установок, выстроенных за долгие годы. Амариллис не разбирает ни одного слова, кроме проклятого «нельзя». Голод. Амариллис вскидывает голову, рукой упирается в чужое плечо и давит, пытаясь повалить тело на кровать, но Тамариск изворачивается и оказывается сверху, усаживается на бёдра и кладёт ладонь на грудь, вдавливая Амариллиса в постель. Тот, лихорадочно блестя глазами, делает ещё одну попытку подняться, но послушно замирает в тот же миг, как слышит твёрдое: — Нельзя, — на лице Тамариска ни намёка на улыбку, и голос становится холодным и властным, но это действует — Амариллис, всё ещё не находя связи с реальностью, замирает, услышав знакомое слово. — Нельзя, ты понял меня? Я не разрешаю тебе двигаться. Вновь неуверенный кивок, который следует лишь из-за того, что Амариллис откликается на знакомый голос, где-то подсознательно догадываясь, что ему пытаются донести. Он отворачивает голову в сторону, опускает веки, стараясь собраться с мыслями, но аромат крови повсюду и проникает внутрь даже в том случае, если задержать дыхание. Внутри зарождается уже иной голод, совсем отличающийся от того, который ещё бушует. Амариллис громко сглатывает, облизывает губы, собирая с них остатки алой жидкости, и просит медленно и тихо хриплым голосом: — Мне нужно, — мужчина поворачивается обратно, раскрывает глаза, позволяя Тамариску всматриваться в зрачки, расширившиеся настолько, что радужки не видно. — Прошу Вас. Я не сделаю ничего без разрешения. — Сначала нужно убрать за тобой, — старается говорить короче и понятнее Тамариск. — Будешь ждать меня здесь. — Нет, — слабо качает головой Амариллис, ненадолго замолкает, пытаясь сформулировать мысль, и у него даже получается: — Там всё нормально. Ничего не осталось. — У тебя ещё и на то, чтобы убраться, выдержки хватило? — удивляется Тамариск услышанному. — Ты хорошо постарался. Ты заслуживаешь того, о чём просишь, правда? Тамариску не столько нужно получить ответ, который он знает, сколько разговором вернуть Амариллису контроль над собой. Он покорно лежит, не шевелясь, когда пальцы даже не слишком давят на грудь, но в любой момент может сорваться, и важно этого не допустить. Амариллис, кажется, и сам понимает это, потому что кивает, а после, зная, что этого будет недостаточно, отзывается: — Да. Всё так. Тамариск пальцами поднимается выше и касается шеи, обводит контуры, ведёт по линии челюсти и опускается обратно, а после ещё ниже, задевает грудь и останавливается внизу живота. От прикосновения Амариллис рвано выдыхает, мелко подрагивает, но дрожь эта вызвана уже не человеческой кровью, а иным голодом, с каждым мигом вытесняющим из мыслей всё остальное. Пальцы сквозь ткань накрывают возбуждённый член, Амариллис ловит стон, уже почти сорвавшийся, но Тамариск хитро усмехается и разрешает: — Не сдерживайся, пускай никому и в голову не придёт, что ты мог быть занят чем-то другим этой ночью. Тамариск внимательно отмечает каждое изменение, хотя внешне он полностью расслаблен. Он ладонью забирается под одежду, липнущую к телу, и сначала касается головки, а после ведёт по всей длине мучительно медленно, но всеми силами стараясь не провоцировать новый приступ потери контроля. Амариллис, кажется, забывает обо всём, чтобы было прежде, сосредотачиваясь на нынешних ощущениях, кусает свои губы и, не желая нарушать приказ, не пытается быть тише. Он до боли зажмуривается, толкается навстречу, но желанная разрядка так и не наступает. Тамариск наклоняется ближе и осторожно целует, мягко и бережно, нисколько не брезгуя и высказывая долгим поцелуем безоговорочное доверие. Амариллис, удивлённый прикосновению губ, нерешительно отвечает, обмякает на кровати и слышит голос, доносящийся будто сквозь толщу воды: — Ничего не выйдет, если ты не расслабишься, — в голосе снова звучит улыбка. — Я хочу тебе помочь. Ты ведь веришь мне, правда? Амариллис готов поверить во всё, что угодно, когда Тамариск разговаривает с ним так — он ощущает, как по телу разливается волна удовольствия, и стонет, но стон срывается на громкий скулёж, а на глазах едва не выступают слёзы. Амариллис пытается быть ближе, чувствовать всё ярче, едва размыкает губы для того, чтобы уронить лишь одно слово, потому что на большее его не хватает: — Прошу. — Что? — переспрашивает Тамариск, хотя всё услышал и понял. — Проси лучше, я хочу тебя слышать. Давай же. Постарайся для меня. Амариллис именно этого и хочет. Он ни от чего не испытывает таких ярких эмоций, как от осознания того, что он добровольно и вместе с тем всецело подчиняется, стоит лишь услышать этот голос. Амариллис толкается навстречу, глухо стонет и пачкает одежду, и без того безнадёжно испорченную засохшей кровью. Ненадолго мужчина лишается всех чувств, но постепенно они возвращаются, и первым, что чувствует Амариллис, становится влажная ткань, стирающая с его лица кровь. Он медленно раскрывает глаза, в которых безумие сменяется безграничной усталостью, и сталкивается с обеспокоенным взглядом. Утром никто не находит во дворце Сапсана — правитель Севера и один из могущественнейших людей в этой части света бесследно исчезает, будто бы ночью и не появлялся в своих покоях. Амариллис, услышав о новостях, успевает скрыть злую усмешку.