Амарант

Это всё ужасно нечестно. Амариллис полулежит посреди разворошённой постели, опираясь спиной на кучу сваленных подушек, и едва удерживает в подрагивающих пальцах бумагу, на которой явно останутся следы от его пальцев — при условии, что бумага вообще останется целой. На ней старательно выведены буквы, которые не составляет труда разобрать при утреннем свете, но лучше бы Амариллису никогда не видеть этих проклятых букв. Он лишь на мгновение останавливается, потому что становится уже невыносимо, но Тамариск тут же реагирует на тишину: — Я не разрешал прекращать. Амариллис сглатывает, вновь впивается взглядом в буквы, но прежде поднимает глаза поверх бумаги и бегло осматривает императора. Тот сидит совсем рядом, сложив ноги и уперевшись локтями в колени, и совершенно не скрывает жадного взгляда, но бездействует и этим делает только хуже. Хуже, казалось бы, некуда — Амариллис лежит совершенно открытый с широко разведёнными ногами, из одежды на нём лишь рубашка, задранная до середины груди, в руках проклятый лист, который остаётся единственной связью с реальностью, а Тамариск напротив ухмыляется, не скрывая того, сколько наслаждения ему доставляет видеть Амариллиса таким. Очередная игра, в которой они оба заранее проигрывают. Амариллис продолжает читать. Он ногой несмело скользит по постели, прислушиваясь к шороху белья, наугад находит ступнёй бедро Тамариска и двигается вдоль до тех пор, пока не чувствует сквозь ткань брюк возбуждённый член. Тамариск никак не реагирует на прикосновение, но Амариллис то, что его не останавливают, принимает за согласие и действует увереннее. Двигать ступнёй без возможности посмотреть непривычно, но Амариллис полностью концентрируется на ощущениях, удивляясь тому, как его язык ещё способен внятно произносить написанное, слышит глубокий вздох и самодовольно усмехается. А в следующую секунду Амариллис проклинает себя и свою несдержанность, эту усмешку, потому что Тамариск слышал. Он внезапно оказывается рядом, хотя между ними всё ещё противная бумажка, располагается меж согнутых ног и кладёт ладонь на член, сочящийся смазкой и стоящий уже так долго, что выдержать это просто нереально. Одного касания достаточно для того, чтобы Амариллис сбился и замолчал, резко втянув в себя горячий воздух. — Давай слегка изменим правила, — даже не предлагает, а приказывает Тамариск. — Я буду двигаться до тех пор, пока ты будешь читать. Как только ты замолчишь, я остановлюсь. У Амариллиса нет выбора — ему остаётся только кивнуть. Он возвращается к тексту, долго ищет, где остановился, и читать начинает оттуда же. Дрожащий голос звучит по комнате, Амариллис даже не хочет представлять то, насколько он выглядит жалко, потому что тогда всё закончится слишком быстро. Он пытается двинуться навстречу, но Тамариск предупреждающе замирает, и попытки приходится оставить. Тамариск и без того двигает ладонью медленно, только дразнит, но Амариллис всё равно ведётся. — Как можно столько держаться? — Амариллис произносит тем же тоном, каким читает, и, не вслушивайся Тамариск в текст, он был даже не понял, что что-то не так. — Это же невозможно. Тамариск перестаёт двигаться, поднимается с постели и мягко дёргает Амариллиса за собой. Несколько шагов выходят тяжёлыми, потому что думать о чём-то кроме своего желания сложно, но Амариллис честно старается. Он останавливается перед зеркалом, протянувшимся от потолка до пола, и сразу не соображает, что происходит. Тамариск, стоя позади, задирает алую рубашку, ведёт пальцами по бокам, очерчивает талию и шепчет на ухо: — Смотри на себя. Смотри и думай, чего мне стоит держаться с тобой, потому что ты прав — это невозможно. С кем угодно, только не с тобой. — Это нечестно, — вслух жалуется Амариллис. Он, продолжая стоять, руками хватается за спинку стула, так удачно стоящего рядом, потому что горячая ладонь вновь скользит по члену, и в медленном движении нельзя не увидеть издевательство. Тамариск совсем не помогает. — Нечестно? Тебе не нравится? — кажется, искренне удивляется он. — Считаешь, ты поступал честно? Я бы даже остановился, но у тебя встал просто из-за того, что ты лежал в моей кровати и читал приговор, который я написал для тебя. А я ещё даже не начал выполнять то, что написано. — Да кто вообще пишет такие приговоры? — находит в себе силы возмущаться Амариллис. — Ещё и заставляет читать их вслух. — Смотрю, ты вошёл во вкус. Мы зря остановились? — уточняет Тамариск. Амариллис всё ещё держит в руках проклятую бумагу, потому что потерять её совсем не хочется. Тамариск на ней в красках и со всеми подробностями описывает всё то, что он приготовил для своего воина, и Амариллис себя не простит, если он лишится шанса пережить хотя бы что-то из того, что уже успел прочесть. Тамариск делает несколько шагов в сторону и небрежно бросает: — Продолжай. Амариллис всерьёз задумывается над тем, чтобы броситься из окна — благо, до земли расстояние приличное, и, может быть, он даже не выживет. Вместо этого он дёргает стул ближе к себе, упирается в спинку уже предплечьями, чтобы сохранять опору, и судорожно ищет глазами место, откуда нужно читать. Терпение Тамариска заканчивается быстрее, чем Амариллис соображает — император возвращается обратно, выдёргивает лист из рук и откидывает его куда-то в сторону. — Ты совсем не хочешь слушаться, да? — усмехается Тамариск. — Ничего, я помню всё, что там написано, так что я сам расскажу тебе. А ты смотри в зеркало и не отводи глаз. Ты понял? — Да, — Амариллис знает, что кивнуть недостаточно. Амариллис и правда поднимает взгляд в зеркало и смотрит на себя же. Волосы взлохмачены, кровь приливает к щекам и глаза лихорадочно блестят, а ниже взгляд скользит лишь на мгновение. Амариллис чувствует, как палец, смазанный маслом, скользит внутрь, понимает, куда отходил Тамариск и, радуясь, что пытка движется к концу, подаётся назад, но замирает, стоит почувствовать ладонь на пояснице. — Я разрешил тебе двигаться? — Тамариск в отражении зеркала находит зелёные глаза и, не разрывая зрительного контакта, продолжает растягивать, медленно толкаясь внутри. — Повтори, что ты должен сейчас делать? На то, чтобы собрать мысли в кучу, приходится потратить несколько секунд, потому что суть вопроса не сразу пробивается через затуманенное сознание, но Амариллис всё же отвечает: — Смотреть в зеркало. — Вот видишь? Ты хорошо справляешься, — улыбается Тамариск, а Амариллис от этой похвалы и резкого контраста в том, как с ним обращается Тамариск, с ума сходит. — За то, что ты всё знал и скрыл от меня, с тобой следует обходиться совсем не так. Может, мне правда стоит приковать тебя к кровати и оставить здесь? Я буду приходить и заботиться о тебе, я ведь не хочу, чтобы с тобой что-то случилось, а потом буду удовлетворять себя на твоих глазах, буду видеть твоё возбуждение, но не коснусь тебя и не позволю тебе коснуться меня. Как думаешь, сколько ты продержишься до тех пор, пока не начнёшь умолять меня? Ты ведь уже готов ползать у меня в ногах, лишь бы я позволил тебе кончить. Амариллис не выдерживает той картины, которая предстаёт перед ним, одновременно с той, которую описывает ему Тамариск, и безвольно опускает голову, но чужие пальцы тут же проникают в волосы и без лишней грубости тянут назад. — Нет, смотри на себя, — звучит приказ. — Смотри, потому что ни разу в жизни я не видел никого, кто был бы прекраснее тебя. Смотри и думай, чего мне стоит моя сдержанность, когда передо мной ты открытый, возбуждённый, податливый, готовый на всё, что я тебе скажу. На одной чаше весов желание, на второй истоптанная гордость, от которой уже давно ничего не осталось, поэтому колебаться долго не выходит, и Амариллис сдаётся: — Пожалуйста, — на выдохе просит он. — Ты уже умоляешь? — жёстко усмехается Тамариск, хотя внутренне удивляется тому, сколько Амариллис боролся с собой, и двигает внутри уже несколькими пальцами. Тамариск в отражении ловит разочарование в зелёных глазах, когда пальцы ускользают, оставляя после себя пустоту. Он заменяет их членом, осторожно входит внутрь и толкается, а после замирает, чтобы дать Амариллису привыкнуть, но тот сам двигается назад и ещё раз просит, так, что сдерживаться уже не хочется. Амариллис смотрит в зеркало, не уводит глаз даже не потому, что это приказ — картина перед ним открывается по-развратному красивая, нереальная, насквозь пропитанная животной похотью. Амариллис громко стонет, с каждым стоном хочет всё глубже, всё резче, совершенно не думает о том, что его стоны слышны далеко за пределами спальни. Амариллис сквозь туман в голове понимает, что под его спиной мягкая постель. По бёдрам стекает семя, рубашка, пропитанная потом, неприятно липнет к телу, дыхание никак не нормализуется, а в голове тихий шум, но всё кажется таким неважным. Тамариск массирует предплечья, на которых, оказывается, остались чёткие следы от спинки стула, обхватывает запястье и в извиняющемся жесте целует тыльную сторону ладони. — Больно? — обеспокоенно спрашивает он. Амариллис не сразу понимает, что это был вопрос и на него надо дать ответ, но очень неохотно смысл фразы оседает в сознании, потому что он с задержкой отвечает: — Нет. Плевать. Меня неудобства волновали в последнюю очередь. Но Вы даже не представляете, как это было жестоко. Амариллис приводит себя в порядок, игнорируя желание забыть про все дела и не выходить из комнаты. Он бы с удовольствием проигнорировал свои обязанности, но ещё слишком свеж в памяти урок, что будет в случае, если он посмеет ослушаться Тамариска. Император вместе с Амариллисом доходит до тронного зала, приказывает воину, стоящему у дверей, найти Амарант, а остальным выйти. Мужчины остаются в зале вдвоём, а через пятнадцать минут внутрь входит Амарант, будто бы легко летит по воздуху, и, коротко поклонившись, садится и молчит, ожидая, когда заговорит император. — Амарант, — после короткого молчания вздыхает Тамариск, как если бы говорил с непослушным ребёнком, — ты знаешь, что тебе позволено столько, сколько не позволено никому больше. Амарант легонько кивает в ответ. Она сидит на подушках перед императором, потягивая разбавленное вино, и переводит взгляд с Тамариска на Амариллиса, расположившегося справа от императора и головой лежащего на его коленях. Тамариск нежно почёсывает кожу головы, заставляя Амариллиса едва ли не урчать от удовольствия, но всё его внимание обращено к девушке перед ним. — Я где-то ошиблась, мой Повелитель? — мягко улыбается Амарант, понимая, что этот разговор не начался бы просто так. — Если я сделала что-то не так, я исправлюсь. — Тебе позволено больше, чем остальным, — повторяет Тамариск. — Но моё особое отношение к тебе не должно быть причиной того, что ты можешь делать всё, что тебе вздумается. Особенно делать своей любовницей жену императора. Амарант мягко смеётся, крутит в руке кубок и допивает напиток, а после отставляет его на пол и, нисколько не стесняясь, прямо заявляет: — Что я могу сделать, если у Вас, мой Повелитель, потрясающий вкус? — разводит руками Амарант. — Вы забрали себе лучшую девушку из всех, что видели мои глаза, но она ведь даже не нужна Вам. Если бы Вы в самом деле любили её, я бы и подумать не смела о том, чтобы посягнуть на неё, но Вы даже не видитесь с ней, а я хочу поделиться с ней своим теплом. Эдельвейс совершенно не заслуживает того, чтобы прожить жизнь в холоде и одиночестве. Будьте к ней хотя бы немного снисходительнее, прошу Вас. Если Вы хотите кого-то наказать, накажите меня. Амарант лишь на мгновение во время своей речи бросает взгляд на Амариллиса, но Тамариск замечает его и, правильно расценив догадку девушки, предупреждает: — Я знаю о Ваших отношениях не от твоего брата, а он сегодня утром уже понёс наказание за то, что не рассказал мне всё с самого начала, — усмехается император. — Удивительно, я совершенно не могу вам отказывать. Наверное, у вас это семейное? Ступай, Амарант, я тебя больше не держу. Амарант кажется, что она правильно расценивает речь Тамариска. Девушка поднимается, кланяется и, таким образом попрощавшись, разворачивается для того чтобы уйти. Она уже касается ручки двери, когда её останавливает оклик императора: — Амарант, — она оборачивается и вопросительно приподнимает брови, — моё дозволение не означает, что остальные должны знать о ваших отношениях. Более того — они должны не знать. — Само собой, мой Повелитель, — понимающе улыбается Амарант и выходит наружу. Амариллис лениво потягивается, лёжа на чужих бёдрах, поворачивается на бок и лицом утыкается в живот, а после неразборчиво бурчит: — Вы совсем не злитесь на них? — звучит даже обиженно. — Злюсь, — усмехается Тамариск и прикосновением к плечу заставляет Амариллиса приподняться, чтобы сразу же глубоко поцеловать его, а после, уже оторвавшись, говорит: — И тебе с этим разбираться. Не буду же я обижать твою сестру, правда? — А меня, значит, обижать можно? — А тебе нравится, — ответ оскорбляет Амариллиса вопиющей правдой, но он только набирает в грудь воздуха, чтобы что-то произнести, как оказывается утянут в очередной поцелуй. Амарант закрывает за собой двери, ждёт совсем немного, прислонившись спиной к ним, и только после выдыхает, до конца не веря в то, что этот разговор состоялся. Ещё больше она не верит в то, как он окончился. Она и подумать не смела о том, что Тамариск позволит этим отношениям существовать, и благодарить за это, очевидно, следует Амариллиса. Амарант отстраняется, возвращает себе свою привычную мягкую улыбку и, ничем не выдавая эмоций, захвативших её на мгновение, двигается к покоям Эдельвейс. Эдельвейс стоит, склонившись над колыбелью, когда в комнату входит Амарант. Девушка поднимает взгляд от дочери, кивком приветствует наложницу, не прекращая пения, и улыбается тому, как от её мягкого голоса постепенно засыпает ребёнок. Имя её ещё не было выбрано — Эдельвейс задолго до рождения останавливается на двух вариантах, но до сих пор не говорит о своих желаниях даже Амарант. Назвать девочку, наверное, захочет император. С рождения дочери проходит месяц, и Тамариск каждый день со своего прибытия интересуется состоянием ребёнка, но сам с Эдельвейс не пересекается. Им в огромном дворце удобно не замечать друг друга. Амарант оказывается рядом, дожидается, когда окончится тихая песня Эдельвейс, и осторожно утягивает её за собой. Наложница кладёт руки на лицо Эдельвейс, до сих пор не лишённое болезненной бледности, ласково проводит пальцами по коже, перемещает ладонь на шею и тянет девушку ближе. Поцелуй выходит осторожный, слишком нежный и тёплый, хотя губы у Эдельвейс холодные, отливающие синевой. Девушка отвечает, тянется ближе, но затем отстраняется и с опаской смотрит на дверь. — Госпожа, — сбито напоминает Эдельвейс, — могут зайти. Нельзя ведь. — Я только тебя поцеловала, я не собираюсь сейчас ничего больше делать, — откликается Амарант и, не удержавшись, смеётся над разочарованием, которое мелькает на усталом лице. Амарант возвращается к колыбели. Она осторожно касается пальцем ладони ребёнка и ласково улыбается тому, как девочка обхватывает его крохотной ладошкой и тянет ближе к себе, словно хочет изучить предмет, попавший в её слабую хватку. Амарант позволяет ей это, не возвращает взгляд к Эдельвейс, но обращается, очевидно, к ней, когда признаёт: — Я так тебе завидую, — вздыхает наложница и тут же спрашивает, не желая развивать тему: — Ты ещё не решила, как назовёшь дочь? После сорокового дня уже нужно будет объявить имя. — Я думала, имя выберет повелитель, — откликается Эдельвейс. — Я спрашивала у него, он сказал, что ты можешь решить сама. Лишь благодаря тому, что внимание Амарант приковано к ребёнку, она не замечает, как совсем портится настроение Эдельвейс. Та буквально на миг позволяет себе помрачнеть, но затем старается быстро выправить выражение лица. Отношение Тамариска к ребёнку подчёркнуто холодное, словно ему совершенно наплевать на дочь, и Эдельвейс даже догадывается, в чём дело — она родила не сына. Девочке не стать полноценной наследницей империи, а это значит, что она императору не нужна. Девушка старается отмахнуться от этой мысли, хотя где-то внутри поселяется страх за будущее дочери. — Фиалка, — произносит Эдельвейс как-то торопливо. — Фиалка? — переспрашивает Амарант. — Да, я выбрала имя, — кивает девушка. — Думаешь, повелитель не позволит мне назвать так дочь? — Думаю, что ты выбрала чудесное имя, — улыбается Амарант, едва оторвавшись от ребёнка, но всё же склоняется к девочке для того, чтобы произнести: — Слышала, принцесса? Так теперь тебя зовут. Амарант проводит в покоях совсем немного времени — она куда-то торопится, но не говорит о причине Эдельвейс, обтекаемо упомянув только то, что в случае, если всё пойдёт хорошо, девушка сама скоро всё узнает. Наложница выходит в коридор и направляется туда, где думает найти Амариллиса. Она совсем не ошибается, потому что уже спустя двадцать минут она замечает знакомую фигуру и, не прячась, приближается. Амариллис во дворе ласково гладит пса, сидящего у его ног, даже произносит что-то, искренне улыбаясь животному, и не замечает Амарант до тех пор, пока та не оказывается совсем рядом. — Спасибо, — первое, что произносит девушка. — За что? — Амариллис жестом отпускает пса и встаёт. — Ты понимаешь, за что, — упрямится Амарант, не желая называть причину. — Я беспокоюсь не за себя. У меня есть всё, о чём я могу желать, включая безопасность. — Давай ближе к делу, Амарант, — предлагает мужчина. Он и правда понимает, за что она благодарит. А ещё он не говорит вслух, но обещает себе, что найдёт того, кто донёс императору, и лишит его языка, потому что подставлять под риск жизнь его сестры — непростительно. Он и сам не смог рассказать Тамариску об этих отношениях, хотя знал с самого начала, с первого же дня. — Я не имею власти над сердцем Повелителя, и я уже слишком много получила лишь благодаря тебе, но я снова вынуждена просить тебя, — тяжело произносит Амарант. — Положение Эдельвейс совсем не соответствует её статусу. Амариллис понимает. Он и сам об этом думает, а ещё он знает, что Амарант заговорит об этом. Амариллису без разницы, как Эдельвейс и в каком она положении, но Амарант впервые в жизни заботится о ком-то так сильно, и обычной добротой это не оправдать. Она к девчонке слишком привязана, потому и переступает через себя, заставляя себя же просить, когда уже уверена в том, что должна слишком много. — Я понял, — прерывает Амариллис, не вынуждая Амарант продолжать, и та благодарно кивает. — Ты права. Я подумаю, что можно сделать. — Спасибо, — искренне благодарит девушка. Разговор заканчивается, но кажется, что нужно сказать что-то ещё. Амарант не уходит, хотя и не подходит ближе, сохраняя между ними дистанцию в два шага. Она обводит долгим взглядом цветы, растущие буквально везде, чувствует, как прикасается к ней ветер, и улыбается, заметив на подоконнике дворца кошку Аконит, греющуюся в солнечных лучах. А затем произносит неожиданно для самой себя: — Эдельвейс выбрала имя для дочери. — Что она придумала? — любопытствует Амариллис. — Фиалка. — Фиалка, — эхом откликается Амариллис. — Хорошее имя. Повелителю понравится. Ты из-за этого расстраиваешься? — Из-за того, что Повелителю понравится имя? — шутит Амарант и, не удержавшись, смеётся, а спустя миг к ней присоединяется и Амариллис. — Из-за ребёнка, — всё же поправляет он. — Я расстраиваюсь не из-за того, что Эдельвейс родила ребёнка, — отмахивается наложница. — Скорее из-за того, что мне нельзя. Им так редко удаётся поговорить вот так. Потому что Амарант ещё более человечная, она ещё сильнее любит людей, она ещё ближе к ним. Она так сильно отличается от Амариллиса, но они даже несмотря на это любят друг друга, как любят брат с сестрой. Амариллис шагает ближе, сам делает эти два шага и, наплевав на то, что могут быть свидетели, обнимает девушку. Тянет её к себе, заставляет прильнуть ближе и складывает руки за её спиной, а подбородком опирается на макушку. Амарант держится лишь мгновение — затем расслабляется, лицом утыкается в грудь и глубоко вздыхает. — Ты же знаешь, Амарант, — произносит он. — Если бы только я мог это изменить, я бы сделал всё, что в моих силах. — Я знаю, — нисколько не сомневается девушка. — Не перекладывай всё на свои плечи. Ты тоже заслуживаешь того, чтобы быть счастливым. Даже если для этого придётся объявить войну. Я буду на твоей стороне.