Амарант

Эдельвейс совсем не ожидает услышать тихий стук в дверь ранним утром, потому что к ней заходят только Амарант и служанки, которые стараются лишний раз не шуметь, чтобы не разбудить ребёнка. Девушка приближается к двери, цепляется за ручку и тянет её на себя, а потом отступает назад и пропускает внутрь Амариллиса. Эдельвейс бросает обеспокоенный взгляд на принцессу, ведь внутри лишь укрепляется страх того, что она Тамариску не нужна, а Амариллис замечает смятение на её лице и, не желая становиться причиной паники, мирно произносит: — Доброе утро, госпожа Эдельвейс. Как чувствует себя принцесса? — искренне интересуется он. — Доброе утро, — кивает девушка, не теряя своей настороженности. — Всё хорошо, спасибо. — Рад слышать, — откликается Амариллис. — Повелителю понравилось имя, которое Вы выбрали для дочери. Он приказал передать Вам подарок. Позвольте мне помочь Вам надеть его. Эдельвейс не может отказаться — Амариллис при его внешней дружелюбности её пугает едва ли меньше Тамариска, но император на фоне своего воина даже более предсказуемый и понятный. Эдельвейс только сейчас замечает в руках мужчины плотную сумку, но не успевает подумать о том, что внутри — Амариллис жестом просит её сесть рядом с колыбелью и на несколько секунд пропадает из поля зрения. Следом Эдельвейс чувствует, как зубья гребня бережно расчёсывают её светлые волосы. Прежде волосы девушки долгое время расчёсывала Амарант, но, сравнивая ощущения, Эдельвейс не может не признать, что касания наложницы где-то были грубее. Амариллис действует слишком уверенно и умело, будто имеет большой опыт в этом. — За этот дар тебе следует благодарить мою сестру, — негромко произносит Амариллис, закрепляя украшение в волосах. — Хотя я не знаю, станет он для тебя благом или проклятием. Эдельвейс поднимается, когда чувствует, что чужие руки её волос больше не касаются. Она подходит к зеркалу несмело, боясь того, что может там увидеть, потому что в её голове лишь один вариант, но в него так трудно поверить. Девушка останавливается напротив своего отражения, вглядывается в причёску, а затем оборачивается, всё ещё думая, что происходящее — глупый розыгрыш или сон, который жестоко оборвётся. — Ну же, улыбнитесь, госпожа Эдельвейс, — возвращается к Амариллису его обычная усмешка, хотя глаза остаются серьёзными. — Вы больше никому не принадлежите. Теперь Вы — второй человек во дворце после Повелителя. Эдельвейс вновь смотрит на себя и чувствует, как против её страхов уголки губ в самом деле совсем немного приподнимаются. Почти незаметно. В её волосах сияет чистейшее серебро. Через час Эдельвейс вместе с Амариллисом выходит из покоев. Служанки, встретившиеся им на выходе из комнаты, едва они разглядывают украшения Эдельвейс, склоняют головы и опускаются на колени, первыми приветствуя императрицу. Навстречу девушке раскрываются двери тронного зала, и каждый без исключения низко склоняется, отдавая почести Эдельвейс. Одной из первых голову склоняет Амарант, пряча ласковую улыбку. Единственным, кто не двигается, остаётся Тамариск. Он лишь легко кивает Эдельвейс, мгновенно после этого теряя к ней интерес, и даже не провожает взглядом жену, когда та опускается неподалёку от Амарант. Всё внимание Тамариска обращается к Амариллису, севшему рядом. Эдельвейс ощущает, как эмоции остальных балансируют между интересом и страхом. На неё боятся поднять глаза, но вместе с тем всем интересно посмотреть на неё, впервые за много дней появившуюся на публике, да ещё и резко поднявшуюся в статусе. Статус жены Тамариска не давал ей столько привелегий, сколько даёт внезапная свобода, и Эдельвейс пока не знает, как ей использовать своё положение, но она обязательно научится, потому что у неё есть дочь. К Эдельвейс подсаживаются несколько наложниц, ещё оставшихся во дворце, и девушка даже недолго разговаривает с ними. В стороне остаётся лишь Скабиоза. Она, едва Эдельвейс входит в комнату, впивается ногтями в ладонь, но боль её нисколько не отрезвляет. От Скабиозы вовсю исходит ярость, холодная и расчётливая. Эдельвейс не проводит на празднике слишком много времени — она беспокоится о дочери и скоро просит у Тамариска дозволения уйти. Император сразу же соглашается и сам не задерживается надолго: в шумном и набитом зале быстро становится душно, а Тамариск в отличие от Амариллиса совсем не пьёт. Он поднимается, жестом останавливает остальных, разрешая продолжить праздник, и шагает к выходу, нисколько не сомневаясь в том, что один человек в продолжении нуждаться не будет, если императора не будет рядом. — Доволен? — спрашивает Тамариск в саду у Амариллиса, неотступно следующего рядом. — Доволен чем? — уточняет мужчина. — Своей жизнью? Вполне. Я с Вами, а о большем и мечтать нельзя. — Льстец, — дёргает уголком губы император. — Ты же понял, о чём я. — Лично мне без разницы, что будет с Вашей женой, — честно отзывается Амариллис. — Если ты не перестанешь подчёркивать то, что Эдельвейс — моя жена, я правда подумаю, что ты ревнуешь, — глаза Тамариска улыбаются, но голос остаётся серьёзным. Император сидит на скамье, пока Амариллис, стоя перед ним, поворачивает голову куда-то в сторону и вслушивается в шум. По вымощенным камнем тропинкам, судя по звуку, неторопливо катится карета. Она в самом деле появляется из-за деревьев, и её вместо лошадей тащат и толкают несколько крепких мужчин. Тамариск замечает их раньше, чем они то, что в саду ещё кто-то есть, и приказывает Амариллису: — Останови их. Амариллис, не задавая вопросов, тут же делает шаг в сторону, оказываясь в зоне видимости воинов, и произносит: — Стоять. Мужчины, мгновенно растеряв прежний весёлый настрой, тормозят, испугавшись внезапного появления, а после и вовсе взволнованно раздумывают над тем, где они успели ошибиться, потому что рядом с Амариллисом возникает Тамариск. Император шагает ближе, окидывает долгим взглядом карету и сухо интересуется: — Это что? Амариллис честно пытается сдержаться, чтобы не ответить, хотя на его лице тут же появляется ехидное выражение и так и подмывает сказать «карета». Воины, взглянув на него, понимают, что император на настроен на то, чтобы злиться, но всё равно теряются перед вопросом, и тогда с губ Амариллиса срывается: — Карета, мой Повелитель. — А у тебя никак рот не закрывается? — устало вздыхает Тамариск. — Откуда карета? — Вы заказывали, повелитель, — откликается один из воинов и с доброй усмешкой предлагает: — Желаете опробовать? — Пробуй, — приказывает Тамариск, заинтересовавшись, и Амариллис, правильно решив, что приказ был ему, шагает ближе. Амариллис жестом отгоняет воинов и, открыв дверцу кареты, забирается внутрь. Он опускается на мягкое сиденье, оборачивается к Тамариску, остановившемуся рядом, и, печально вздохнув, честно произносит: — Места мало. — А на что тебе место нужно? — резонно спрашивает Тамариск. Амариллис склоняет голову к плечу и улыбается. В его улыбке мелькает что-то опасное, но притягательное настолько, что сопротивляться этому невозможно. Тамариск опирается на ступеньку, забирается следом, захлопывает за собой дверь и, притянув Амариллиса к себе, жадно целует, раздвигает языком губы и углубляет поцелуй, пальцами забирается под рубашку и короткими ногтями царапает смуглую кожу. Локоть при неловком движении ударяет в стекло, которое звонко дрожит, но стойко выдерживает удар и не осыпается крошкой под колёса кареты. Двое воинов, стоящих ближе остальных, вздрагивают, реагируя на звук, но остаются на месте, опасаясь приблизиться к крытой повозке, происходящего в которой не разобрать — все окна надёжно укрыты тяжёлыми шторами, не пропускающими свет. Со стороны кареты доносится сдавленный стон, оборванный на середине, и воин — юный мальчишка, несущий службу подле императора уже в один из первых дней своего пребывания во дворце, несмело делает шаг вперёд, но его напарник хватает юношу на локоть и тащит назад, полушёпотом восклицая: — Тебе жить надоело? Не смей подходить туда! — Но, — обеспокоенно поднимает брови юноша, обернувшись, — Вы слышали стон? Там ведь повелитель и генерал, вдруг кому-то из них плохо? — Плохо? — весело усмехается мужчина, дёргая щекой, на которой остаётся старый, уже давно заживший шрам. — Поверь мне, мальчик, им обоим сейчас очень хорошо. А вот нам будет плохо, если мы им помешаем. Тамариск не сдерживает ухмылки, когда Амариллис сильно прикусывает костяшку пальца, лишь бы не сорваться на стон. Император проводит языком влажную дорожку по шее, руками ведёт под тканью рубашки, обжигая горячими прикосновениями, и чувствует, как замирает под касаниями Амариллис, боясь пошевелиться и лишиться всего. Тамариск вновь целует, языком толкается внутрь, за мгновение делая поцелуй до невозможного горячим и громким. Амариллис почему-то уверен, что их слышат все, хотя наверняка звук не выбирается за пределы кареты. — Ты так и будешь сдерживаться? — спрашивает Тамариск. — Тебе же хочется быть громче, разве нет? Хочется, чтобы все знали, что я делаю с тобой, чтобы все знали, что ты принадлежишь мне. В чём дело, Амариллис? Амариллис, услышав своё имя, думает о том, как было бы здорово упасть под колёса этой самой кареты, в которую он полез, очевидно, по глупости. Потому что Тамариск разговаривает с ним тем самым тоном, от которого мгновенно отключается рассудок. Амариллис и правда не хочет сдерживаться. — Ты слышишь меня? — спрашивает Тамариск. — Не сдерживайся. Я хочу, чтобы они все тебя слышали. Амариллис вздрагивает от прикосновения и правда больше не пытается быть тише. Он низко стонет, так громко и протяжно, что воины снаружи могут не расслышать звук лишь в том случае, если они все как один глухие. Пальцы цепляются за плотную ткань шторы, едва не сдёргивают её, но Амариллис решает, что это, пожалуй, уже слишком, и разжимает хватку. Ещё одно движение вверх сквозь ткань брюк выбивает новый стон, Амариллис облизывает пересохшие губы и, заметив взгляд Тамариска, повторяет движение уже медленнее. Он определённо пожалеет о том, что решился на подразнивание, но это будет потом. — Посмеешь играть со мной — они будут тебя не только слышать, но и видеть, — обещает Тамариск. — Недолго, потому что сразу после я выколю глаза каждому, кто посмеет взглянуть на тебя послушного, готового безропотно выполнить любое моё желание, лишь бы я не останавливался. Тамариск ныряет рукой под одежду, что в подобных условиях должно быть жутко неудобно, и надавливает на головку члена. Амариллис толкается навстречу, сползает ниже, мечется меж тем, чтобы избежать прикосновений, который слишком мучительны, и тем, чтобы стать ближе, хотя ближе некуда. Он вновь стонет, нисколько не стесняясь своей уязвимости, заводясь только от мысли о том, что остальные слышат его, понимают, что происходит, и знают, что Амариллис такой лишь с Тамариском. — Ещё хочу, — полушёпотом звучит на грани просьбы и требования. — Мне этого мало. — Потерпи немного, — просит Тамариск. — Сейчас закончим, и я наплюю на все свои дела и буду с тобой. Если порадуешь меня сейчас, то получишь сегодня всё, что захочешь. — Вас хочу, — откровенно признаётся Амариллис. — Прямо сейчас, и плевать на остальное. Тамариск так умело чередует грубость с лаской, точно зная, что нужно в каждый конкретный момент. Он губами ловит очередной стон, дразнит, не отдаляясь, но не позволяя поцеловать себя глубже, и Амариллис, не удержавшись, резко двигается вперёд и, сам того не ожидая, сильно прикусывает нижнюю губу. Боль притупляется возбуждением, но кровь тонкой струйкой стекает на подбородок, и Амариллис в извиняющемся жесте стирает её пальцем. Тамариск в ответ насмешливо улыбается, нисколько не скрывая своего превосходства, притягивает к Амариллиса и, глубоко поцеловав, размазывает собственную кровь по чужим губам. Металлический привкус крови вместе с мягкими прикосновениями — где-то за гранью реальности. Амариллис забывает дышать, углубляет поцелуй, вновь слизывает кровь прямо с раны, не почувствовав сопротивления, и едва находит в себе силы оторваться, потому что очередное движение выбивает громкий стон. Он в своём удовольствии невозможно красивый: глаза лихорадочно блестят, губы красные то ли от поцелуев, то ли от крови, и Тамариск на этой картине откровенно зависает. Амариллис выгибается навстречу, отводит голову назад и вновь протяжно стонет, одновременно с этим пачкая собственное бельё и чужую руку, а после растекается по неудобному сиденью и пытается восстановить сбившееся дыхание. Амариллис выбирается из кареты вторым, попутно одёргивает на себе одежду и поправляет волосы, стараясь хоть сколько-то привести себя в порядок, но по опущенным головам и смущённым улыбкам воинов понимает, что скрывать ему нечего. Тамариск долго смотрит на него зачарованным взглядом, отмечая каждую деталь в лучах яркого солнца, приподнимает уголки губ в улыбке и, протянув руку к лицу, стирает с чужого подбородка свою кровь. Император оборачивается к воинам и небрежно бросает: — Слышали генерала? Места мало, нужно заменить карету. Тамариск, больше ни на мгновение не задерживаясь в саду, направляется ко входу во дворец, и Амариллис двигается за ним. Он, едва войдя в комнату, захлопывает за собой дверь, жадно тянется ближе, нисколько не насыщаясь прикосновениями, боясь потерять хотя бы каплю тепла, которое обращено к нему. Им движет желание, которое не уменьшается, сколько бы Тамариск не был рядом. И даже после того, как всё заканчивается, Амариллис едва отлипает и лишь для того, чтобы налить себе вина. Он вместе с кубком садится в кресло и ловит восхищённый взгляд, которым Тамариск окидывает обнажённое тело перед собой. — Слушай, — внезапно спрашивает Тамариск, прежде о чём-то задумавшись. — А у тебя был ведь секс с женщиной, да? Лицо Амариллиса неконтролируемо перекашивает, словно его прямо сейчас удар хватит, и застывает маской, как если бы внезапно и очень не к месту проявил себя паралич. Мужчина наклоняется чуть ближе к императору, пытаясь понять, к чему звучит странный и неожиданный вопрос, но выражение лица Тамариска абсолютно нечитаемо, и тогда остаётся лишь ответить, ничего не скрывая: — Был. А что? — интонация от растерянности совершенно лишается той приторной покорности, с которой Амариллис обычно обращается к императору. — Да ничего, просто интересно, — пожимает плечами Тамариск. — И как, тебе нравилось? Амариллис совсем не понимает, в какую сторону движется разговор, и его это не раздражает, но обескураживает. Тем не менее, произносит он абсолютно честно: — Нет. После Вас тем более нет, — хочется во второй раз уточнить, к чему вопрос, но Амариллис уверен, что и в этот раз ответа он не получит. — А если бы, скажем, я приказал тебе заняться сексом с женщиной? — продолжает допытываться Тамариск. — Ты бы сделал это? Амариллис набирает в грудь воздух и попросту замолкает, впервые со дня его знакомства с Тамариском не зная, что ответить. Он несколько раз часто моргает, впившись взглядом в расслабленное и насмешливое лицо Тамариска, и понимает, что тот с ним попросту забавляется, но правил игры пока не осознаёт. Император не торопит, дожидаясь, пока Амариллис соберётся с мыслями, и готовится выслушивать речь, но не ждёт того, что Амариллис, вернув себе самообладание, так привычно сладко улыбнётся: — Конечно, нет. — То есть, ты ослушался бы моего приказа, — утверждает Тамариск. — Верно, — кивком подтверждает свой ответ Амариллис. — И я бы понёс наказание за то, что отказался. Очень сомневаюсь, что, даже если бы я попробовал, у меня что-то вышло бы. В конце концов, не у меня ведь есть жена. Тамариск заливисто смеётся, и смех его такой чистый и искренний, совершенно лишённый малейшей издёвки, наполненный безобидным весельем. Он так не смеётся с момента побега из дворца, думает, что разучился, а затем появляется Амариллис, врывается в жизнь ураганом, но одной своей улыбкой превращает всё в штиль. Тамариск, задумавшись об этом, откидывается на постель и по шуму со стороны догадывается, что Амариллис садится рядом. Спустя миг он, рукой уперевшись в постель возле головы Тамариска, сварливо интересуется: — Что, о жене своей задумались, мой Повелитель? — Может, мне и тебя женить, чтобы ты ко мне не приставал? — предлагает будто бы всерьёз Тамариск. — Вы даже символически меня делить ни с кем не захотите, — проницательно заявляет Амариллис. — А ты считаешь, будто делишь меня с кем-то? — задаётся вопросом Тамариск, и Амариллис только неловко пожимает плечами. Тамариск поднимает руку, пальцами скользит по чужой щеке и проводит по подбородку, подкупая лаской — Амариллис опускает веки и двигается ближе, мгновенно забыв и о чужой, и о своей возможной жене. Император поднимается, неожиданно оказываясь близко, целует осторожно, только касаясь губ и сразу отрываясь, повторяет, чуть задержавшись, а потом всё же продолжает: — Мне нужен был наследник, который не мог родиться вне брака. Только и всего. Мы только вернулись, как гарем уже распускается, потому что они все мне безразличны, когда ты со мной. И к Эдельвейс у меня тем более ничего нет. Ты правда не понимаешь или только притворяешься? Амариллис притворяется — это становится понятно по хитрой улыбке, скользнувшей на губах, но Тамариск, разглядевший её, не находит слов, чтобы прокомментировать ребяческое поведение, которое становится ответом на его такие же подразнивания. — Спасибо, — неожиданно серьёзно произносит Амариллис. — За что? — Боюсь, до утра всё не перечислю, так что пока остановимся на сегодняшнем. Спасибо за Эдельвейс. — Мелочь, — отмахивается Тамариск. — И это нужно было даже не тебе. Так что не благодари. Амариллис поднимается, чтобы раскрыть створки балкона, и ненадолго задерживается, вдыхая тяжёлый осенний воздух. Отчего-то неожиданно вспоминается первая встреча со Спессартином, произошедшая таким же солнечным осенним вечером. Тогда воздух тоже был тяжёлым, будто бы всё вокруг обречённо предчувствовало страшные потери, но сейчас тяжесть несколько иная. Она совсем отдалённая, и почувствовать её можно пока лишь едва уловимо. Кажется, что где-то затаилась опасность, но понять, где она, нельзя. Амариллис касается собственных волос, там, где Тамариск недавно замечает седую прядь. Седина — естественно для людей, но это не отменяет того, что мужчине она подкидывает кучу неприятных воспоминаний, которые из себя не вырвать, сколько бы он не старался. В том прошлом он совершенно другой, и возвращение к этому же облику будет неизбежно, но оттянуть момент настолько, насколько возможно, Амариллис не откажется. Амариллис, живущий столько, сколько не живёт ни один человек, чувствует себя живым лишь последние несколько лет. «Пока остальные изо всех сил стараются продлить свою жалкую жизнь, из раза в раз совершая величайший грех, я бы, нисколько не колеблясь, обменял тысячи лет на одну человеческую жизнь, если бы мне было позволено прожить её так, как я хочу. Но ваше высокомерие не знает границ, вы не прекратите вмешательство в мою судьбу, а я не стану вашим рабом». «Ты позоришь нас. Ты недостоин владеть престолом Крепости. Какая же жалость, что мы занимаем их в порядке старшинства, иначе никому и в голову не пришло бы наделять тебя властью, которую ты не ценишь. Неблагодарно. Что потом, бог войны? Сейчас ты слоняешься среди людей, а потом и вовсе дашь кому-то из них власть над собой?» «А если и так? Что ты сделаешь?» «Обьяви войну, дай мне повод, и я с большим удовольствием избавлю Крепость от тебя». «Ты старше, но не сильнее. И ты прекрасно это знаешь. Благодаря Дару наших Матерей я чувствую твой страх и питаюсь им. Ты можешь скрывать его от других, но от меня не спрячешь, сколько не старайся. Я найду тебя и сожру первой». — О чём ты думаешь? — разрезает пелену воспоминаний тихий голос рядом. Амариллис оборачивается на звук, удивляясь тому, что не замечает, как Тамариск оказывается рядом. Чистое небо постепенно заволакивает тёмными тучами, и Амариллис, заметивший приближение скорой грозы, прикидывает по времени, сколько он простоял так, не замечая ничего вокруг, углубившись в свои мысли. — Ни о чём важном, — улыбается Амариллис, окончательно отмахиваясь от мерзкого чувства, тянущего в груди. — Это сложно будет объяснить. Прошу Вас, мой Повелитель, давайте отставим разговоры на другой раз. — Как будто я могу тебе отказать, — в голосе слышится лёгкая усмешка.