Амарант

Лето десятого года правления Тамариска выходит необыкновенно знойным. Эдельвейс бы с удовольствием осталась во дворце и не выходила из своих покоев, где относительно прохладно из-за каменных стен, но энергичная Фиалка, едва проснувшись и позавтракав, тянет маму за собой и, вырвавшись из комнаты, несётся по коридорам дворца. Эдельвейс шагает за дочерью, внимательно следя за тем, чтобы пятилетняя девочка нигде не упала, зацепившись тканью лёгкого платья. Так императрица вместе с дочерью выходит из дворца, морщится, когда свет солнца ударяет в глаза, и делает шаг назад, а после замечает, куда целеустремлённо направляется Фиалка, и хмурится. Прямо на пути у принцессы, ещё не заметив её, стоит Тамариск, обсуждающий что-то с Амариллисом. Эдельвейс может не видеться с Тамариском месяцами, а во время редких встреч старается скорее исчезнуть, но сейчас у неё не выйдет избежать встречи. Императрица шагает ближе и замечает, как у Тамариска, когда он оборачивается и видит дочь, на лице возникает лёгкая улыбка. Император поднимает Фиалку на руки и внимательно слушает то, что говорит девочка. Эдельвейс за пять лет, которые проходят с рождения дочери, не может не признать, что она ошибалась — Тамариск искренне любит Фиалку, пускай та и становится дочерью от нелюбимой жены. — Повелитель, — останавливается в нескольких метрах Эдельвейс. — Здравствуй, — кивает ей Тамариск. — Славно, что мы встретились. Я хотел поговорить с тобой, Эдельвейс. Тамариск спускает девочку с рук, и она, увлечённая Амариллисом, отходит чуть в сторону, так, чтобы не услышать разговора родителей. Тамариск провожает её взглядом, следя, чтобы ничего не произошло, а после оборачивается к Эдельвейс и, не желая растягивать разговор, прямо начинает: — Я знаю, что тебе не хочется всю жизнь прожить во дворце. Если ты пожелаешь уйти, то ты покинешь дворец или даже столицу свободно и не с пустыми руками. Эдельвейс оборачивается к дочери. Девушка уже столько лет живёт мыслью о том, чтобы освободиться от оков, а теперь у неё есть эта возможность, но есть та, кто держит её крепче любых запретов или цепей. Тамариск, очевидно, не позволит дочери покинуть дворец, а Эдельвейс слишком смирилась с тем, как она живёт, потому что она осторожно кланяется и тихо, но уверенно просит: — Позвольте мне остаться с дочерью, повелитель. — Твоё право, — откликается Тамариск, и не ожидающий другого ответа. Эдельвейс прощается с императором, забирает дочь и вместе с ней уходит обратно во дворец, спасаясь от удушливой жары. На подходе к тронному залу девушка встречается с Амарант, которая о чём-то говорит со Скабиозой — та старательно держит лицо, но Эдельвейс, раньше сама живущая теми же чувствами, видит, как маска готова треснуть на лице в любой миг. Скабиоза, едва заметив Эдельвейс, торопливо прощается с Амарант и, старательно игнорируя императрицу, проносится мимо. Она пролетает несколько коридоров, поднимается по лестнице и врывается в покои Аконит, движимая лишь одной целью: — Помоги мне! — яростно вскрикивает бывшая наложница. — Что случилось? — безразлично откликается ведьма. — Тебе бы не принимать решения на эмоциях. Посиди и подумай. — Я уже пять лет думаю! — холодно произносит Скабиоза. — Я только и делаю, что думаю. Амарант сказала, что нашла мне подходящего мужа. Со дня на день они избавятся от меня. Сделай же что-нибудь, мне плевать, какой будет цена! Неясно, что становится причиной — интерес к замужеству Скабиозы или решимость в её голосе, но Аконит поднимает голову от книги, а потом и вовсе её захлопывает. Она обходит стол, приближается к девушке и жестом просит её сесть, а после нависает сверху и пальцами зачёсывает чужие волосы назад, убирая их с лица. Аконит мягко улыбается, но есть в этой улыбке что-то жуткое, тем более вместе с тем, что она произносит: — Ты носишь ребёнка. Я не знаю, с кем ты его зачала, да и мне плевать. Если ты останешься во дворце или всё же выйдешь замуж, ребёнок всё равно будет мешать. Если я помогу тебе, он не родится. Это моя цена. Ты согласна? — Согласна, — нисколько не раздумывает Скабиоза, в порыве ярости попросту не переваривая требования Аконит. Ведьме не нужен этот неродившийся ребёнок. Ей нужно, чтобы Скабиоза взяла на свою душу его убийство и жила с этим грехом долго и мучительно, потому что настоящая плата — эмоции. Эмоции, которые обязательно накроют её позже, когда пелена гнева спадёт с глаз. Аконит отдаляется, раскрывает тяжёлые створки шкафа и, склонившись, недолго ищет что-то внутри. Она извлекает наружу флакон из тёмного стекла, ставит его на стол и жестом указывает Скабиозе, попутно объясняя: — Дай это Эдельвейс. Если передумаешь, то выпей сама. Тебя это не убьёт, не бойся. Я готовила его специально для тебя. Скабиоза хватает флакон и, не попрощавшись, выбегает, придерживая подол лёгкого платья. Девушка знает, что действовать надо быстро — её решимость никуда не денется, но Амарант в любое время может объявить, что Скабиоза должна покинуть дворец. И девушка решает действовать прямо сейчас. Она за то время, что доходит до покоев Эдельвейс, успокаивает дрожь в руках, гневными мыслями подпитывает пылающую ненависть, не давая ей стать слабее ни на миг. Ей нужно только избавиться от Эдельвейс, ненавистной девчонки, занявшей её место, и Тамариск вновь будет без жены, место императрицы возле него вновь будет свободно, а Скабиоза будет рядом. Скабиоза стучит в дверь покоев Эдельвейс, старательно улыбаясь, но её улыбка меркнет, когда дверь ей открывает Амарант. Она, удивившись и обрадовавшись подруге, приглашает ту внутрь, сажает в кресло и уходит в соседнюю комнату, чтобы позвать Эдельвейс. Стоит императрице выйти, Скабиоза начинает, не позволяя себе передумать: — Госпожа Эдельвейс, госпожа Амарант, — покорно звучит голос Скабиозы, — кажется, я скоро выхожу замуж, так что я покину вас. Я хотела предложить Вам отпраздновать это. Знаю, что не все воспоминания, связывающие нас, приятные, но я совсем не хочу расставаться на плохом. Скабиоза очень старается не смотреть на Амарант, потому что один взгляд на её доброе лицо, и девушка передумает, сама примет яд, а следом ещё и прыгнет в окно, чтобы наверняка. Потому что Скабиоза уже пять лет думает о том, что выбор между её жизнью и жизнью Эдельвейс, и Скабиоза не собирается уступать. Она продолжает вымученно улыбаться, когда Амарант, что-то весело рассказывая, разливает вино, продолжает вымученно улыбаться, когда незаметно для других опрокидывает содержимое флакона в бокал, и даже продолжает улыбаться, до боли стискивая зубы, когда кубок, предназначвшийся Эдельвейс, берёт Амарант. Скабиоза боится, почти плачет, хотя на губах та же улыбка, но не придумывает, как ей остановить Амарант, и заминка дорого ей стоит — Амарант отпивает вино. «Обманула, — с облегчением думает Скабиоза, сильно сжимая кубок в пальцах, — эта старая ведьма меня обманула. Слава богам!» А в следующий миг Амарант оборачивается к императрице и мягко произносит: — Я рада, что всё так вышло, моя дорогая Эдельвейс. Амарант мягко улыбается и с этой её неизменной доброй улыбкой падает на пол, не выпуская из пальцев кубок с ядом. Эдельвейс бросается к девушке, рядом оказывается Скабиоза и она же первой с ужасом и ненавистью, обращённой уже к себе, осознаёт, что Амарант не дышит. Где-то в саду в тот же миг останавливается ещё одно сердце — сердце брата, который чувствует смерть любимой сестры. Амариллис ощущает, как утекает из него жизнь, оставляя на месте непобедимого воина человека, убитого горечью потери. Он застывает на месте с приклеенной к губам улыбкой, чувствует, как задыхается, и видит, как пугается его состояния Тамариск, но не может произнести ни слова. Эдельвейс с потерей Амарант теряет всё, но остаётся в сознании и проживает каждый момент боли, хотя только и молит темноту, чтобы та бережно укрыла её за собой. Потому что невозможно. Эдельвейс забирают от Амарант, уводят в другую комнату, но девушка не реагирует ни на что, остаётся в одиночестве, потому что Фиалка, которая приходит к матери, не понимает, почему та не откликается, долго сидит на её коленях, но потом всё же сползает и уходит, когда Эдельвейс сама её об этом просит. Больше Эдельвейс не произносит ничего. Она не хочет разговаривать, отказывается есть, долго смотрит в одну точку, надеясь на то, что и за ней придёт смерть. Эдельвейс бы отказалась дышать, но проклятая грудь вздымается раз за разом, набирая воздух, не позволяя уже убитой девушке освободиться. А потом Эдельвейс слышит крики с улицы. Она не знает, сколько сидит в комнате, притянув колени к груди и обняв себя руками, но шум со двора заставляет её выйти в коридор. Эдельвейс ощущает слабость в теле, едва передвигает ногами, которые затекают от долгого пребывания в одной позе, но всё же выбирается на балкон, который выходит во двор с коридора. Императрица даже не сразу замечает, что она не одна — там же стоит Амариллис. Он, действуя скорее не задумываясь, помогает девушке сесть на скамью и возвращается к ограждению. — Что здесь происходит? — спрашивает Эдельвейс и сама не узнаёт свой голос — кажется, с потерей Амарант она навсегда лишается привычного мира. — Тебе бы уйти, — советует Амариллис. — Каждый, кто причастен к смерти моей сестры, сдохнет. Скабиоза уже мертва. Она даже не попыталась отрицать свою вину. Эта ведьма сгорит в пламени. И даже после я не успокоюсь. Аконит кажется, что её тело горит вечность, а потому она не замечает мгновения, когда боль сходит, оставляя после себя лёгкую слабость, но в один миг всё прекращается. Она никогда не видела моря, но лёгко узнает его по бескрайней глади воды и солоноватому запаху — так описывали море все путешественники, порой останавливающиеся во дворце Тамариска или встречающиеся с ведьмой на базаре. Заворожённая зрелищем, Аконит не сразу обращает внимание на зеленоволосую девушку, сидящую на большом камне у самого края воды, а та ведьму не торопит и заговаривает лишь тогда, когда видит, что та вдоволь налюбовалась видом. — Долго же я жду тебя, — звучит её холодный голос. — Здравствуй, Аконит. — Почему люди боятся смерти, если тут так хорошо? — спрашивает ведьма. — Потому что все погибают по-разному. Не каждый после смерти оказывается здесь, хотя ты права — здесь хорошо. Прости, но надолго ты здесь не останешься. Твоё тело обратилось в пепел. — Что дальше? — невежливо перебивает Аконит. — Дальше? — кажется, её собеседницу даже забавляет вопрос. — Ты убила богиню мудрости, покровительствующую империи Тамариск, и этим серьёзно ослабила бога войны — они друг от друга неотделимы. Не пройдёт и года, как империя падёт. Бог войны погибнет, вслед за ним погибнет император, но на месте сгоревшей империи образуется новая. Эдельвейс и Тамариск зачали очень сильную дочь. Она вырастет, выйдет замуж за сына того, кто разрушил империю Тамариск, и станет матерью новой династии. — Империя не может пасть, — твёрдо заявляет Аконит. Девушка соскальзывает с камня и подзывает Аконит ближе. Та приближается без страха, но осторожно, останавливается рядом с водой и, повинуясь жесту, наклоняется, всматриваясь в рябь на волнах. И они рисуют перед ней картину, которая с первых же мгновений ужасает своей реальностью. Кто бы не была её собеседница, она сама нарисовать подобное не сможет. А вот показать будущее, судя по всему, вполне. Очередная война. Смерть, всегда идущая за ним по пятам, наконец касается плеча, ласково разворачивает к себе, боясь дотронуться до свежих ран, и окровавленной рукой проводит по лицу, пачкая кожу. Она улыбается с какой-то материнской любовью, вот только матери не забирают своих детей тогда, когда они едва научились жить, когда просыпаются и засыпают с одним именем на устах и думают лишь об одном человеке. Матери не обрывают жизнь, только позволив распробовать вкус счастья. И всё же Амариллис ей сдаётся. Он знает, что в этот раз ему не переиграть судьбу, даже не ждёт спасения от той, что всегда следует за ним. Амариллис только ждёт момента, когда ещё раз увидит Тамариска, а там уже и долгая разлука ему не страшна. Он справится. Было бы ради чего. Амариллис не думает о том, что впереди сотни лет. Он долгое время боится этого, а сейчас забывает, словно художник стирает неудавшийся мазок. Не хочется думать о плохом. Амариллис вспоминает каждую улыбку, каждый взгляд, все до одного поцелуи — их, оказывается, было так много, но так мало. Хочется ещё всего один раз, пока он ещё может чувствовать. Амариллис приподнимает веки и осматривает хмурое небо, на котором солнце закрыто низкими тучами. Наверное, пойдёт дождь. Тамариск успевает. Амариллис не знает, как тот оказывается рядом, видимо, он ненадолго теряет сознание, но приходит в себя и улыбается. Так чисто, открыто, радуясь тому, что не погиб раньше, чем увидел родной силуэт. Смаргивает, фокусирует зрение, удивляется тому, что видит слёзы, скатывающиеся по чужим щекам, и из последних сил поднимает руку, чтобы пальцами стереть влажные дорожки. — Мой Повелитель, — хрипло произносит Амариллис и кашляет, потому что кровь тут же струйкой стекает в горло, — я счастлив, что могу видеть Вас. Вы только не плачьте, ладно? Может, Вы и не плачете, это у меня в глазах блики? Но, если плачете, не надо. Что нам эта разлука? Я обязательно найду Вас, пускай пройдут не сотни, а тысячи лет. Вы только верьте в это хотя бы немного. Тамариск держит в руках тело и не знает, как он должен дальше. Как он должен встать, продолжить сражаться, защищать свою империю, свою дочь, когда весь свет меркнет вместе с тем, как становится медленнее и тише речь Амариллиса. Весь смысл утекает песком сквозь пальцы, но его не остановить, Амариллиса не вернуть, в этот раз со смертью никому не справиться. Тамариск знает, но отказывается верить. Он и правда плачет. Слёзы стекают по щекам, очищают их от крови врагов и скапливаются на подбородке, а после капают на доспехи Амариллиса. Он бы наверняка почувствовал, если бы не удерживал себя в сознании из последних сил. — Мой Повелитель, — продолжает разбито улыбаться Амариллис, совсем не чувствуя боли, — Тамариск. — Я не позволяю тебе умирать, слышишь? — пытается звучать твёрдо Тамариск. — Это приказ. Не смей меня ослушаться. Амариллис сдерживает обещание — его последний вздох оказывается с родным именем на устах. Но Тамариск не ждал того, что это будет так быстро, не ждал горечи, которой его щедро кормят, словно ему не хватает. Ему хватает ещё в тот момент, когда он чувствует, как его собственное сердце пропускает удар, когда понимает, что он потерял что-то важное, что-то, без чего ему не жить. Тамариск не знает, как будет дальше, но дальше уже не будет — он вскидывает голову и едва успевает печально улыбнуться, как всадник, несущийся мимо, на ходу пронзает мечом императора. А в следующее мгновение по небу прокатывается гром и низкие тучи ливнем обрушиваются на землю. — Империя падёт, и ты будешь этому виной, — повторяет девушка, не давая времени на то, чтобы переварить увиденное. — Мне дано видеть будущее, но не дано его исправлять. В том будущем, которое вижу я, я и сама сделаю слишком много ошибок. Поэтому расплачиваться мы будем за них в стране ненависти. Мы встретимся через семьсот лет, но и ты, и я забудем обо всём, что было прежде. У тебя будет новое имя. — Какое? — тяжело спрашивает Аконит. — Тебя волнует лишь это? — улыбается девушка. — Тебя будут звать Шедим. — А тебя? Какое имя будет у тебя? — Аконит безоговорочно верит в то, что и этот разговор она забудет, но старается запомнить всё. — Оно неизменно. Я — тень бога войны, ангел смерти, и имя мне — Азраэль.

Не конец

Над головой расстилается бескрайнее чёрное небо, а всё вокруг холодным светом освещают огромные белые звёзды, совсем не похожие на солнце. Он ни разу не был здесь, но сразу же узнаёт это место, потому что так может выглядеть лишь обитель Матерей всего сущего. Нужно сделать шаг вперёд, но в воздухе — есть ли он здесь? — разлита такая сила, что пошевелиться невозможно. Из пустоты впереди появляется та, кто забирает жизнь, ласковым прикосновением к щеке разрушает невидимые сети, опутавшие тело, и произносит голосом, лишённым всяких эмоций: — Здравствуй, дитя. Химос, бог войны, как же ты вырос. Даже не верится, что совсем недавно я создала тебя. — Зачем было создавать столь непокорного ребёнка? — улыбается Химос и отчётливо видит, как Мать задерживает на его улыбке пустой взгляд. — Ты — наше любимое дитя, — пытается улыбнуться в ответ она, словно понимает, что должна выражать улыбка. — Химос, — звучит позади второй голос. — Впервые со дня сотворения мира в нашей Обители находится живой бог. Голос приближается по мере течения речи, и к концу перед Химосом предстаёт та, кто дарует жизнь. Две Матери — будто зеркальное отражение друг друга. Они обе со светлыми волосами, кажущимися седыми в холодном звёздном свете, и в причудливых платьях, которые оттеняют кожу, придавая ей синий оттенок. Их даже с натяжкой не принять за людей. — Боги, люди, кто угодно — все они наши создания, — мерно продолжает та, кто дарует жизнь. — Мы приняли решение не вмешиваться в их дела, но люди были так слабы, и тогда мы создали из своих тел богов для покровительства. Всё то, что связывало нас с Крепостью, стало божественными престолами. Но наши дети нарушили свою клятву. Они перестали обращать свой взгляд к людям, перестали внимать молитвам, погрязли в собственном высокомерии и посчитали себя выше, чем их долг. — Химос, — продолжает та, кто забирает жизнь, — трое из пятерых престолов заняты никчёмными, недостойными своей силы созданиями, а один из них и вовсе грешник, посмевший покуситься на силу богов, которые постигли забвение. Верны своей клятве остались лишь ты и София, но ты несравнимо сильнее. Поэтому ты очистишь Крепость от скверны. Ты правильно всё понял. Твоё сердце открыто для нас, и мы знаем, что ты намереваешься объявить войну. Так заставь небеса гореть. Когда всё закончится, если ты ещё не отступишься от своей любви, ты сам вернёшь своего человека.

Три года до падения Империи Тамариск. Война на южных границах. Письмо генерала Амариллиса.

Нас разделяют недели пути, но я пройду любой путь, если буду знать, что Вы ждёте меня. Почему-то об этом получается говорить лишь ночью, когда тьма опускается с неба и укрывает собой всё живое. Днём будто не так. Ночью можно открыться. Даже это письмо я пишу ночью, хотя пламя свечи дрожит от каждого вздоха, а буквы выходят такими кривыми. Но Вы наверняка разберёте. Вы всегда понимаете меня лучше, чем я сам. Раньше мне не доводилось встречать таких людей. Глупо это всё. Завтра новое сражение, мне нужно будет отправлять Вам итоги, а я ночью вместо того, чтобы выспаться перед боем, пишу письмо, где говорю Вам о своих чувствах. Вы наверняка знаете о них и без моих напоминаний, но иногда хочется не сдерживаться. Желание сесть и написать пару строк становится сильнее всяких предубеждений. Может быть, я и вовсе не отправлю это, но мысли не прекратят виться в голове до тех пор, пока не окажутся на бумаге. Я выиграю это сражение и вернусь к Вам. Я выиграю любое другое сражение, но проиграю, если Вы скажете, что нам больше не быть вместе. Я не сомневаюсь в Вас и не сомневаюсь в Ваших чувствах. Я боюсь сломать Вас своей тьмой, потому что её во мне столько, что сложно представить, будто когда-то голод и ненависть оставят меня. Жить с ними — моя судьба. Я и не думал, что может быть иначе, но оказалось, что может. Оказалось, что можно справиться, когда Вы рядом. Даже об этом не получается сказать вслух, хотя между нами давно нет никаких секретов. Но то, что Вы понимаете это без слов, совсем не похоже на то, что я так открыто признаю свою слабость. Так или иначе слабы все. Чем я лучше? Так много мыслей, но одновременно с этим пустота. Разлука определённо плохо на меня влияет. Надеюсь скорее вернуться.