an onion for a sweet taste

      Панталоне можно было все чаще увидеть в лечебнице - и это почему-то тревожило Дилюка, будто это явление было предвестником апокалипсиса, который пророчат в церквях уже какой год.       Он не вмешивался в работу врачей, лишь елозит по стенам тенями и кратко и властно передавал указания. И всё же мужчина невероятно неправильно выглядел среди светлых стен и белых накидок сотрудников госпиталя - в строгом идеальном тёмно-синем костюме и кожаном плаще - что редко было увидеть на знатном человеке вне конных скачек и прогулок. Видимо, работа заставляла часто копаться в грязи.       Видимо, он наблюдал за Панталоне слишком навязчиво, из-за чего главный объект его подозрений обратил на него внимание.        - Если так настойчиво пялиться, то можно и дырку во мне просверлить, юноша, - заметил мужчина, отдавая папку с какими-то бумагами медсестре - та быстро удалилась, стукая каблуками по плитке.       Дилюк никогда не был из робого десятка, но сейчас он чувствовал себя не в своей тарелке отчего-то - скорее всего, просто потому что ему редко приходилось контактировать с новыми людьми не из госпиталя.       Дилюк нахмурился и решил перейти прямиком к делу, задавая самый волнующий его вопрос.        - Вы близкий друг доктора?       Панталоне вальяжно улыбнулся - словно всё тут его и он делает большую услугу Дилюку выслушивая его.        - С чего ты взял, юноша?        - Вы часто здесь... ошиваетесь.       Панталоне усмехнулся.        - Как и ты. Что же, теперь это делает нас всех друзьями?       Дилюк упрямо промолчал, дожидаясь пока на его вопрос нормально ответят, а не перестанут переводить тему. К сожалению, Панталоне не был из тех, на ком такая тактика бы сработала.       Мужчина задумчиво хмыкнул и склонил голову, разглядывая юношу, словно тот - диковинная прибитая бабочка в стекле.        - Такой интерес… неужели ты души не чаешь в нашем милом докторе?       Дилюк постарался сохранить каменное выражение лица, чувствуя находящее на него раздражение и предательски покалывающие щёки.       Судя по заигравшим смешинкам в тёмных глазах Панталоне пациент очень его рассмешил, пусть и лицо его осталось нечеловечески неподвижным.        - Не только ты так чувствуешь, так что придётся потрудиться, - игриво заметил он и скоропостижно окончил беседу, развернувшись на каблуках и удалившись из холла.       Дилюк не знал был ли он серъезен или он сказал это лишь бы подсолить. Что-то ему подсказывало, что с такими людьми как Панталоне никогда не было понятно наверняка.        - В садовых цветах нет той красоты, Дилюк. Красоты свободы, понимаешь?       Дилюк не понимал. Честно говоря, понимал он только то, что уже за полудень и Аделинда всыпет им за опоздание на обед.        - Дикие цветы растут сами по себе - куда ветер или птица перенесет их семя.        - Почему тогда не сорвать несколько, поставить в вазу и рисовать их в поместье?       Дилюк, конечно, любил гулять и копаться в грязи, особенно в его возрасте, но чтобы часами сидеть под палящим солнцем?       Кэйа закатил глаза.        - Зачем их срывать? Им столько ещё в жизни предстоит, не стоит их лишать жизни из-за наших эгоистичных каприз.       Они расположились прямо на верхушке холма - где солнце казалось палило сильнее, а вид открывающийся на полянку действительно захватывал дух - даже у такого балагура как Дилюк. Кэйа расположился на траве с маленьким переносным холстом и палитрой самых необходимых цветов.       На летнем близе бирюза волос освободилась от оков ленты, разгуливая по загорелым плечам. Красота окружающего мира, близость дорогого брата и штиль в душе заставляли Дилюка чувствовать неведомую ностальгию - хотя он знал, что переживает этот момент впервые, но почему-то он был уверен, что именно его он будет вспоминать раз за разом, лелеять в душе, взрослея.       И пусть он торопит брата, ведь урчит в животе - и пусть он капризничает из-за жаркого солнца, на самом деле он не хотел даже двигаться с этого места, боясь разрушить хрустальный шар тепла.        - Подожди немножко, я практически закончил, а потом мы пойдем обедать.       Дилюк перевел взгляд на картину, что писал брат. Тонкие ладошки методично пархали над холстом, едва задевая кисточкой краски.       В отличии от него, Кэйа всегда был близок к искусству - кажется иногда, что он сначала научился рисовать, и только потом писать. Этим Дилюк очень восхищался в брате, ведь тот видел мир совершенно по-иному. Из-за чего они, конечно, часто бранились и дрались - тем не менее, как бы различны они не были, братья всегда были вместе.       Смуглое лицо Кэйи было расслаблено и свободно от обычных тревог, что преследовали его всю жизнь - он был собой в эти краткие моменты, и Дилюк был счастлив быть рядом. Тревожным мысли были роком его брата - иногда проявляясь в настроении, иногда в припадках, а иногда в саморазрушении, что заставляло Дилюка искренне бояться за него.       Не было ничего что бы Дилюк не отдал бы за то, чтобы ему помочь - хотя бы на несколько мгновений. Солнечные ожоги на коже и лекгое голвокружение - малая цена.       Заметив, что брат отложил кисти и рассматривал готовую работу, Дилюк перевел взгляд на холст.        - У тебя целое поле перед глазами, а ты рисуешь только два плешивых цветка?        - Ты дурак? - цыкнул Кэйа, вскидывая плечи, - смотри.       Он взял в руки их волосы, сплетённые в идентичные косы Аделиндой, и поднёс к холсту.        - Это мак и василёк, - красный и синий, прямо как цвета наших волос.       Кэйа не любил рисовать людей - в какой-то степени он людей боялся - говорил, что у каждого из них полно секретов и каждый из них способен им навредить. Дилюк понял, что это ближайшее, что можно будет назвать их портретом.        - Красиво.              Кэйа тепло улыбнулся.              Спустя неделю он рассматривал эту картину, которую отец повесил в коридоре, когда Кэйа отказался выходить из своей комнаты и практически не подавал признаки жизни, устраивая голодовки. Краски, что нарисовали такой красивый натюрморт оказались выброшены из окна, а все другие работы - разорваны на клочки и сожжены в камине.       Дилюк сморгнул наваждение - не помешало бы в госпитале хотя бы одну картину повесить на блеклых стенах.        - Ты скучаешь по брату, Дилюк? - раздался голос доктора. Он механически оставлял заметки в своем журнале, не отрывая алого взгляда от пациента перед ним. Дилюк чуствовал себя более реальным под его взором, - тебе грустно от того, что он ушёл?       Глупый вопрос, доктор. Было бы лучше, если: Тебе понравилось целовать меня?.        - Да.       Он потеребил бинт на правой руке - когда он успел порезаться? - и быстро добавил.        - Он не ушёл, на самом деле, он здесь.       Доктор отложил перо, медленно, оставляя небольшое пятно на белом пергаменте. Напрягся - странно, подумал Дилюк.        - Здесь? Что ты имеешь ввиду?       Дилюк пальцем указал на левую сторону груди пальцем.        - Как и отец, мама.       Лицо доктора не наполнилось грустью, как можно было ожидать. Он смотрел на него с непонятной тоской. Но это было не важно для Дилюка, пока он на него смотрел.        - Мертвецам нечего делать в жизни живых, Дилюк. Нам нужно продолжать двигаться дальше, ради них, ради себя.       Доктор поднялся с кресла и медленно обощёл стол, облокачиваясь с внешней стороны на благородное дерево. Между ними было несколько сантиметро электризованного воздуха - Дилюк почувствовал, как сужается его поле зрения - на секунду ничего не имело значения, руки вцепились в подлокотники кресла, лишь бы не сделать постыдных, жаждущих, ничтожных действий, о которых он будет жалеть.       На таком расстоянии можно было видеть как расширились зрачки доктора.        - Я знаю тебя долгое время и я знаю, какой ты можешь быть упрямый, пока не получишь своего, - он сказал тише, уязвимее, забывая свой холодный професиональный тон.       Говорил он больше вовсе не о смерти.        - Но не всегда выход - бить напролом.       Мир остановился - в голове снова встал тот самый штиль, из которого никогда не хотелось выбираться. Холодные руки доктора обхватили его горячее лицо, притягивая ближе, пока он сам склонялся к сидящему в кресле юноше.        - Ты согласен?       Доктор поцеловал его. По-настоящему. Не так как Дилюк в тот раз, в саду - требовательно, капризно, нетерпеливо. Он поцеловал его с хирургической точностью и осторожностью, держа в руках лицо словно хрусталь.       Но доктор был сильнее его - с холодными руками, запахом стерильности и свежей прачечной, с осторожностью рассчитанных касаний и вечно горькими микстурами, с фантомными следами отца на теле и внимательным змеиным взглядом из тени. Он был сильнее также в своем сомнении - в оставленном плане побега, спрятанном в нескольких метрах свободного простраства кабинета.       Доктор был сильнее его, поэтому он мог быть слабее. Быть умалишенным сумасшедшим, что потерял всё уважение общества, что оказался запертым в дурдоме с такими же как он.       Что поцеловал своего доктора в ответ, прижимая ближе, ближе и ближе за рукава медицинского халата. Прижимая жестче к дубовому столу, поднявшись из кресла, не разрывая поцелуя, наверня оставляя синяки.       Выдыхая горячий воздух на чужие губы с терпким и послушным "да", задыхаясь в собственным эмоциях.       Пока чужие ладони не уперлись ему в грудь. Замутненные алые глаза смотрели на него рассеяно, твердили совершенно противоположное тому, что сказал доктор:        - Достаточно.       Дилюк в ответ рыкнул что-то нечленноразделенное, и подался ближе непослушно.        - Дилюк, у меня другой пациент.       Вся страсть испарилась из доктора - и пришло раздражение, из-за чего Дилюк почувствовал себя словно он какой-то жалкий извращенец. Он оступил, спотыкаясь об угол ковра - и поспешил удалиться - от помутнений рассудка, подальше, всё ещё под андреналином и с мыслей набатом: доктор поцеловал меня.       Спустя некоторое время их зовут на обед - звон колокольчика привычно раздается в пустых корридорах, завлекая всех пациентов на наверняка питательный обед.       Заворачивая за угол столовой, Дилюк замечает Альбедо - тот стоит замерши, словно покабыл свою любовь к горохову пуддингу - и рассматривает развешенные рисунки пациентов. В лечебнице была традиция делиться своим творчеством, поскольку творчество являлось важной частью здорового ума.       На стене было прикреплено несколько бумажек - от уродливых до пугающих. Каждый рисунок не представлял собой произвидение искусства, но не в этом был смысл.       Дилюк встал рядом с Альбедо, с удивлением понимая какой низкий тот был по сравнения с ним - и присоединился к рассматриванию каракуль.        - Я не разбираюсь в искустве, знаешь ли, - задумчиво заметил Альбедо, - но иногда даже в нескольким мазках краски спрятано намного большее, чем может казаться на первый взгляд. Или как там говорят?       Дилюк пожал плечами - в иной день казалось, что даже и нет такой вещи, что им поможет.        - Ну, ладно, надеюсь, сегодня опять гороховый пуддинг.       В правом углу, на самом неопрятно вырванном листе бумаги, Дилюк заметил кривовато нарисованных два цветка - ничего особенного. Они были нарисованы простыми, ломкими линиями, cловно рисовал ребёнок - один цветок был красный, другой цветок был синий.        - Прямо как цвета наших волос.