Повторение - мать учения

Она сидит, прижимаясь к креслу и смотрит в никуда. Сломали девочку, а как помочь Вова даже представить не мог. — Родная, хочешь добью оставшихся? — хрипло предлагает Вова, устало облокотившись на руль. В ответ раздается лишь молчание. На улице красиво падает снег. У Вовы внутри снова бессилие — опоздал. Когда её прижимали к дивану, боль причиняя и девичью психику ломая? Когда он к Марату полз, избитый и обесчещенный? Или раньше, когда за столом с родителями сидел? А может, именно в тот момент, когда Турбо про видак этот сраный рассказывал, о самом главном забывая? Это было уже неважно. — Пожалуйста, поехали отсюда. Его там не было. — после долгой и тяжёлой паузы подаёт слабый голос наконец-то. Всем телом дрожит. До боли похожая на Аню, сестру кощееву. Она в Вовкиных воспоминаниях на отдельной полочке сидит: высокая, с большими голубыми глазами и волосами русыми, как у брата вьющимися. А на полочке той табличка: «Кулагина Анна Сергеевна, 1960-1981». Когда Кощея ещё Костей звали, мама его умерла. Глупость какая-то — аппендицит. Не заметили вовремя, гной внутри растёкся, умерла нелепо и по чужой вине. Отец их сильно её любил, больше, наверное, чем детей. Не выдержал расставания — синячить начал по-чёрному. Так и остался маленький Костя среди бутылок, с сестрой старшей. Ей четырнадцать было, когда мать умерла. Тянула их, как только могла: затаскивала отца пьяного зимой с улицы домой, пока Костик на уроках сидел; готовила, даже за домашними заданиями следить успевала — и своё делала, и братское проверяла. Вова помнил, как они с улицы забегали воды попить, а она от плиты отвлекалась, за стол всегда звала, хотя денег было мало. Ане приходилось придумывать: сотня разных блюд из картошки, сосиски с тушёной капустой, пирожки на воде с той же капустой. Всё вкусно было, а Костя всё равно худющий был. Так Кощеем и прозвали. Когда отца с завода попёрли, совсем туго стало. Пошла уборщицей в библиотеку, подрабатывать после уроков. На работе даже читать успевала — старалась учиться. Мечтала в университет поступить, не хотела в нищете оставаться. Следить за братом так же тщательно, как раньше не получалось, но она пыталась. Иногда Вова у них оставался, а она приходила вечером: не по годам взрослая и уставшая, но всё такая же красивая. Когда отец умер, Косте шестнадцать было. Они с Аней не плакали. Похоронили скромно, втроём. Аня тогда в первый и последний раз им водки налила. С опекой договориться удалось, брата ей оставили без проблем. Студентка первого курса, отличница, комсомолка, с повышенной стипендией и большими перспективами. Ругались они много, он-то с улицей был, нервный подросток. Слов злых говорил много, не понимал, что она своей юностью ради него пожертвовала. А потом её по дороге в институт урод какой-то зажал, из тяп-ляповских. Изнасиловал. Когда она пришла, они с Костей на кухне сидели, пили, смеялись. В квартиру зашла не Аня, а её призрак. Села обессилевшая на пол, вздрогнула, посмотрела пусто на них, встревоженно выбежавших в коридор и таким же голосом, как Айгуль сейчас, попросила их погулять пойти. Они не поняли ничего, дураки малолетние — ушли, вернулись только к вечеру. Она сидела на кухне, голову к коленям склонив, рядом их бутылка водки стояла, конченная. Рассказала им двоим всё на следующий же день, рыдая. Слухи тогда быстро разносились. Парень, с которым она ходила, не группировщик, оказался, остальные травить начали. Из одной бутылки не пили, смотрели косо — в университете, в комсомоле. Она держалась, ради Кости держалась. А они вдвоём с Вовой пошли с её насильником разбираться — юные ещё, глупые, в себе уверенные. До кровавых соплей избили, но в живых оставили. А на следующий день Аню по пути из больницы в машину затолкали, да по кругу пустили. Выкинули потом полумёртвую у дома, а она в квартиру поднялась и таблеток наглоталась. Соседка зашла проведать, скорую вызвала. Кома. Вова помнит, как Костя ему тогда в плечо скулил. Ему тоже выть хотелось, но нельзя было — не ему сейчас хуже было. Врачи говорили про импортные лекарства, про деньги — а Костя был гол, как сокол. Что-то из общака выделили, но какой у них тогда общак-то был, если только начинали путь универсамовский? Вова тогда у родителей кольцо золотое спёр, а те причин слушать не стали — из дома выперли, в подвале спал. Отошли, конечно, через пару месяцев, причины выслушали, содрогнулись, но поздно было уже. Только с похоронами помогали. Кощей в Казахстан поехал, зарабатывать. Свистнул шапку, да и сел. С Вовой письмами обменивался, но узнав об Аниной смерти скулить уже было нельзя. Не поняли бы. Возвращался через пять лет в пустую квартиру. Совсем уже не тот справедливый пацаном с разбитым лицом, каким его Вова помнил. Мужчина — злой, хитрый, ожесточившийся и ощетинившийся, жилистый и подкаченный. А на Вову смотрел всё тем же взглядом открытым, родным. В авторитеты выбился, стал оправдывать свою кличку — жестил часто, скорлупу не щадил. А вот к женщинам всегда с таким уважением относился, насколько это возможно было, даже к самым прожжённым шмарам. И история Анина, и воспитание её повлияли. Насильников сестры, что дожили, сам и положил, по одному выловил. Вова рядом стоял все три раза, как пёс сторожевой, впервые тогда такую жуткую смерть так близко увидел, ему едва за двадцать было. Один к тому моменту отшился, ещё двое крупными птицами стали. Долго убивал, мучительно, едва ли не с удовольствием. А потом зверьё, кровью истекающее, пристрелил. Из того самого пистолета, что у Вовы сейчас в кармане. Костя бы точно понял, что делать сейчас. И с Айгуль, и с трупом в «Снежинке». Из них двоих именно он всегда был мозгом, а Вова физической силой, хоть и разница была всего в три года. Сил у Кощея прибавилось, а мозгов у Вовы, кажется, осталось как в пятнадцать. Виноват был. Увидел скорлупы уважение, зашёлся в принципах своих. Предал. Человека родного предал, по факту, а о самом главном ведь и вовсе позабыл: не он один за свои поступки ответ несёт. А теперь из-за его глупости пострадала душа невинная, жизни толком и не знающая. Договариваться уметь надо. Кощей умел — и тюрьма, и женское воспитание сказались. Точно бы насчёт видака порешал, даже, скорее всего, и не дал бы эту глупую кражу совершить, он-то точно знал, кто под кем ходит. И не было бы тогда уха порезанного у брата, не было бы сейчас Ангела опороченного, не было бы трупа Жёлтого. Но теперь это всё на нём, на Вове, лежит грузом непосильным, да таким, что на войну обратно хочется. И в этот раз никуда сбежать он не мог, не от Неё точно. Не хотел Вова его видеть, ой как не хотел. Боялся. Не сильных ударов боялся, а в глаза ему смотреть, рассказывая, что натворил. Боялся представить, как, зная, что вина на нём лежит, будет про Айгуль рассказывать. Но глядя на трясущуюся девочку на соседнем сидении понимал, — плевать на себя уже, пусть хоть убивает, было ведь за что, да и Ей так лучше будет, а ради этого Вова готов хоть в лепёшку расшибиться. Худшее, что может ему грозить — смерть, и та как-то не пугала, если Она в надёжных руках будет. А в этом он не сомневался. Не после того, что они с Костей вместе прошли. — Мы сейчас поедем к человеку хорошему, правильному. Он тебе помочь сможет. Если со мной что будет — отвернись, не смотри. Его не бойся. Я заслужил. — тянется к Её руке прикоснуться поддерживающе, но сам же отдёргивает. Не знает же, что у неё в голове сейчас, вот и боится хуже сделать. Дожидается еле заметного кивка и отъезжает. Едут молча. Какое благо, что дорога не такая далёкая. У Айгуль кулак сжат сильно, ногти в кожу впиваются. Вова на снег на дороге смотрит почти в расфокусе, раздумывает о том, с чего диалог начинать будет. О том, как сделать так, чтобы его не пристрелили, как псину бешеную, до того, как он успеет про неё рассказать; о том, как не напугать. Благо, уверен в том, что Кощей дома один — вечер вторника, а синячил в компаниях он обычно начиная с четверга. Подъезжая к нужному дому, сразу видит фигуру в плаще у подъезда. Повезло. Тормозит, к девочке оборачивается, за руки всё-таки берёт бережно. — Сиди в машине. Начнут меня бить — сиди, не дёргайся, не выходи. Всё будет хорошо.— глупые, неуместные слова говорит, успокоить пытаясь, а сам в свои слова не верит: не видится сейчас в будущем ничего хорошего, только тьма бесконечная. Из машины выходит, как на казнь. — Кто же это такой к нам пожаловал? — как всегда зубоскалит. Машину Кощей сразу узнал, помнит, как Вова у бати её угонял, чтобы к ДК с понтами подъехать. — Вова, Вовочка, Владимир, а не забыл ли ты, родной, что отшили меня? Что ты меня, родной, отшил? — в словах столько боли и горечи, что ком в горле образуется, но усмешка неискренняя с этого лица редко сползала. — Неужто что-то добавить хочешь? Ну, давай, дорогой, давай. Только помни, сука, что сейчас у тебя за спиной не стоит никто. — пытается голос свой сделать хоть на толику злее, а интонацию — с обычным наездом, но Вова обиду чётко слышит. Знает. Это как когда кепку краденую не поделили лет в четырнадцать. Тогда в итоге выбросили её к чёртовой матери, лишь бы морды друг другу не бить лишний раз. Сейчас так не получится. В своём чёрном плаще и с сигаретой кощеева фигура смотрится непомерно статно. Даже следы побоев на бледном лице этого вида не портят, и он стоит под сырым падающим снегом, словно ветхозаветное Божество. Вова, честно, готов перед ним пасть. Но Кощей соображает быстрее, видит женский силуэт на переднем сидении, сразу становится серьёзнее. — Ты кого ко мне притащил? Любовь свою новую? Ты понимаешь, что я тебя прям сейчас прихлопну? — спрашивает, ответа ждёт. А ведь действительно бы прихлопнул, если бы состояние Вовкино не видел: он избитый весь, глаза мутные, Кощей у него последний раз видел такие, когда тот только дембельнулся. Взгляд тогда только через пару дней прояснился немного, а потом уже и не до глаз его было. — Помоги. — мольба отчаянная. — в «Снежинке» три человека с пулевыми, один труп. — еле губами шевелит, говоря тихо. — Из твоего пистолета. Домбытовские на разговор толпу привели, по-шакальи заставили на коленях извиняться, Марату ухо чуть не отрезали. Это его девчонка. Забрали из салона, — Вова сглатывает, замолкает на секунду, пытается голос твёрже сделать и сам себя подготовить к неизбежной констатации неизменного факта. — изнасиловали. Кощей сразу в лице меняется. Сигарету бросает, не выдерживает. Сильно кулаком в лицо бьёт, а Адидас с одного удара на снег валится и лежит обессиленный, кровь в очередной раз за день из носа брызгает. Кощей пару секунд смотрит на него сверху вниз брезгливо, и направляется к машине. Наклоняется, дверь открывает, старается не нависать слишком сильно. Видит Вовину куртку и малышку, сжавшуюся всю, которая на него со страхом жутким смотрит. — Принцесса, ты в безопасности. Слово пацана, что… — у девочки взгляд словно кровью наливается: она резко из состояния анабиоза выходит и из машины мимо него сбежать пытается. Сразу не получается, у Кощея руки цепкие, неосознанно за талию хватает. Девчонка криком заливается, в нос даёт внезапно сильно. Убежать пытается, но подскальзывается, падает, об лёд коленки разбивая. Кощей молча за этой сценой наблюдает, за нос держась — в ахуе. Вышел покурить, называется: в двух метрах с одной стороны Адидас встать пытается, с другой — девчонка плачет и за коленку держится. Подходит к ней одновременно с Вовой. — Как-то разговор не заладился у нас. Сказал что не то — извиняй, принцесса. Я помочь тебе хочу. Вова — оглядывается через плечо и видит, что тот за спиной стоит. — сказать должен был. Вставай давай, нечего на земле валяться. — прикладывает все усилия, чтобы выглядеть и звучать как можно безопаснее: маску обаяния натягивает, манерничает, руку протягивает. Девочка снизу вверх смотрит загнанно, с надеждой и, замявшись, всё-таки кладёт свою миниатюрную ладошку в здоровую кощееву ладонь, а тот ей встать помогает, обхватывает совсем бережно. — Ну, пойдёмте, гости дорогие. — даже будучи максимально серьёзным клоунаду не прекращает. Может, девчушку эту боевую расслабить поможет, кто знает. А если и нет — с себя хотя бы напряжение сбить. Неторопливо идут с девочкой к подъезду, у неё сил вовсе нет, наваливается на него. Ему не неудобно, он бы мог её и на руках донести без усилий, просто трогать лишний раз не хочет из страха, что вдруг снова что-то не так сделает. Вова, пошатываясь, за ними медленно тащится, ногами шоркая. Когда уже в подъезд дверь открывает, замечает, что никаких звуков не слышит. Оглядывается. — Да вашу ж мать! — Вова свалился, сознание потеряв. По-хорошему — надо было его так и оставить. Заслужил. Замёрз бы жалким и избитым, и дело с концом. Но не мог он так с ним поступить, конечно. С любым другим — спокойно, с любым другим предателем он даже разговаривать бы не стал, пришиб бы на месте. Но заводит девочку в подъезд и за Вовой возвращается, пытается в чувство привести, почти на себе тащит: перекидывает руку Вовину через плечо, обхватывая за талию, тоже в подъезд заводит. Девочка тем временем там медленно спиной по стеночке сползает. Кощей про себя матерится, обещает Вову убить нахуй, как тот очнётся. Благо, лестничные пролёты широкие, трое помещаются. Второй рукой девочку хватает, тоже за талию. Медленно их всех на третий этаж затаскивает.