Повторение - мать учения

В этот раз раньше всех просыпается Вова — выученный-вымученный армейской закалкой организм быстро возвращается к привычному режиму, стоит лишь немного отдохнуть.. С кровати выползает аккуратно: лишь бы не потревожить чужой сон, не разбудить никого. Костя сквозь сон что-то бормочет недовольно, лишившись тёплого тела рядом, Айгуль продолжает спокойно посапывать в подушку, пуская слюни на манер казанской Спящей Красавицы. Когда он закуривает, на кухню пробиваются первые лучи солнца — и это действительно радует после недель серой каши на небе. В Афганистане тоже было солнечно, даже слишком. Птички пели, трава была нереалистично, практически до боли в глазах яркой, а кровь в таком свете казалась совсем ненастоящей, точно так же, как и разбивающиеся черепушки рядом. Черепушки. Одна конкретная черепушка. Вова знает, Вова помнит строение человеческого черепа. Две пустые глазницы, выклеванные птицами, провалившийся, сгнивший нос. Духота. Сладко-блевотный запах. Сашка Розанов из Пскова, взятый в плен две недели назад. Нос, точно, нос. Пожалуйста, пусть это будет нос, а не череп. С трещинами в черепе живут, но зачастую — меньше, чем хотелось бы. Снег, почему-то, снег вокруг, а не жёлто-зелёная, выгоревшая трава. Турбо. Валера. Ва-ле-ра. Пытающийся закрыться руками. Никогда не закрывался, не уворачивался — стоял и принимал удары за косяки, даже не за свои — вообще без вопросов. Чётко следовал правилам. Был настоящим пацаном. Но ведь и мразью Валерка был редкостной? Да? Он же, сволочь, окончательно у Айгуль, у этой не виновной, совсем ни в чём не виновной девочки, землю из-под ног выбил, поиздевался. С удовольствием, с правом сильного. Почему тогда так плохо? Почему на себя в зеркало смотреть — страшно? Айгуль. Она же из-за него вынуждена теперь быть здесь. Вчера рассказала — пока палец перематывала. Тихо так, уставше и немного хрипло — то ли от резкого начала курения связки подводили, то ли от постоянной беготни по холодным улицам. Про Марата даже упоминать не стала — эту тему они вдвоём словно стороной обходить старались, вникнешь — не разберешься, нырнёшь и не выплывешь. Вова поддержать её пытался, честно, как мог, но не получалось у него это так талантливо, как у Кощея — всё, на что его хватило, так это: «Я его... на место поставил». Потерянное такое, напуганное. Совсем не угрожающее. И всё ещё святая девочка вдруг так по-взрослому хмыкнула, повела головой и вполголоса прошелестела: «Я рада, что ты это сделал», что повеситься захотелось ещё сильнее. Потому что давило изнутри; потому что хоть и готов был что за неё, что за Марата хоть убивать, хоть бить, но не лежачего Валерку ведь — не того Валерку, который так смешно чихал, когда ему в нос попадал июньский тополиный пух, не того Валерку, который так доверчиво подставлял побитое отцом лицо для того, чтобы Вова прошёлся перекисью. Он тогда попытался сдержаться — промолчать, перевести тему. Не проезжаться по чужой ране своими глупым страданиями. Но вот было в Айгуль что-то, чего практически не было в самом Вове, и что так часто использовал Кощей. Она тогда вдруг по руке его погладила, задумчиво так, и почти виновато прошептала: «Я не могу его жалеть», — за которым точно следовало не озвученное — «но мне жалко тебя». А Вова совсем не хотел чувствовать себя жалким — особенно перед ней, не мог себе позволить. Это он её утешать должен. Если бы он не вернулся из Афганистана, если бы только сумел героически погибнуть, спасая товарищей — ничего бы этого не было. Видак стоял бы у своего законного владельца, Желтый бы продолжал ездить на стрелки и перебирать бумажки о закупках «Снежинки», Марат с Айгуль счастливо бы бегали по школьным коридорам. В тот момент он всё же смог перевести тему — а сейчас снова горло пережимало и к глазам подступало что-то солёное. Только подступало, но никак не выходило почему-то. Отказывались слёзы идти. Наверное, хватило и того, что Косте пришлось всё это слушать, а до этого — несколько раз смотреть, как Вова рыдал, как девчонка. Вот и сейчас сидел, скрючившись, сгорбившись на табуретке, курил. Только в какой-то момент осознал — сигарета жжёт пальцы, а тлеет уже совсем бычок. По сутулой спине — россыпь родинок; в горле – вязкий ком; в голове — пус-то-та. Надо чё-нибудь сожрать – внезапно думается. Внезапно, но как-то совсем лениво, неохотно — пустотой херово думается. Взгляд натыкается на банку сгущёнки, стоящую на полке над плитой. Костя любит блины — Дилярины всегда нахваливал, точно не из вежливости, а из истинного удовольствия. Вова, вроде, видел, как она готовила. Чё там надо-то, молоко-мука-яйца? Лёшка Макаров, ходящий с ним на бокс, очень глупо пропустил двоечку на соревнованиях. Вовы на них не было — тогда был прошлый юбилей отца, который очень уж сильно хотел похвастаться сыном и его медалями перед коллегами и соседями. «У вашего парня травмировалась оболочка мозга и повредились мягкие ткани черепа, прогнозов дать не можем» — сдержанно-сочувствующе объясняли врачи его плачущей матери. Лёшка больше не ходил с ним на бокс — Лёшка даже разговаривал с трудом. А потом он вышел на улицу впервые после зимы — и ему ещё раз прилетело по голове. Последний. Хотели снять куртку, подаренную Ассоциацией Спорта после травмы. Вове кажется, что комочков в тесте слишком много. Хоронили Лёшку Макарова в открытом гробу. Только-только начинал таять снег и на улице было так хорошо и легко. А он лежал спокойный, как никогда. Пацан был взрывной: каждый раз бился не на жизнь, а на смерть — вечером того тринадцатого марта в буквальном смысле. Вова был среди тех, кто должен был нести его гроб. Рядом безутешно рыдала семья, падала в обморок мать в чёрном платке. И ярко-ярко светило солнце. Турбо тоже никогда спокойным не был. Когда они с отцом и Дилярой хоронили Анечку, солнце не светило. Был самый разгар зимы, небо было мутное и серое, совсем как постная овсяная каша в армейской столовой. Диляра даже плакала, оставив шестилетнего Марата в машине, хоть лично знакома с костиной сестрой и не была. Но она знала самого Костю, знала тяжёлую семейную историю этого смешного, кудрявенького мальчонки — и не могла не сочувствовать. После похорон она долго-долго просила прощения у Вовы, пока тот старательно пытался проглядеть дырку в стене, винила себя, что не заставила мужа выслушать его пару месяцев назад. А Вова думал — как? Какими словами, каким языком о таком можно сообщить Косте? Тело в морге им отдали только благодаря тому, что муж-подруги-знакомой-сестры-приятельницы Диляры был главврачом местной больницы. Анечку хотели похоронить в общей куче, как невостребованную — родственник-то у девушки был только один, по известным условиям не располагающий возможностью приехать. Отец был довольно безучастен: когда наконец-то выслушал всю историю полностью, когда понял, в чем была Вовина мотивация вытащить из шкатулки золотое колечко — выдохнул, выпил стопку водки, и лишь немного, для вида погрустнел лицом. А вот Диля — очаровывающая всех на своем пути, тёплая, вечно спокойная Диля, в эту историю вцепилась. С врачами в морге едва ли не дралась, пила валерьянку стаканами, и в итоге нашла какие связи подключить. Она иногда ездила с ним убираться на кладбище, когда грунт осел — именно она и уговорила отца выделить из семейного бюджета на хоть сколько-то приличный памятник. Вова не знал — Вова не хотел знать — почему она так душой прикипела к незнакомой покойнице, но был благодарен. Потому что один он бы не справился. Аня — хоть и не была ему сестрой, но была точно-точно важной и близкой, одним из немногих ярких образов из раннего возраста. Аня была спокойной, Аня была понимающей, Аня была чертовски мудрой для своего возраста. Аня была. И Лёшка Макаров был. Когда-то. И Саня Розанов был. А сейчас их нет. Их косточки разбросаны далеко друг от друга, но все здесь — на отдельных полочках в голове сидят покойники. Кто поближе, кто подальше — но сидят, ногами болтают, и смотрят на Вову внимательно. А Валера Туркин, дай Бог, есть. Только бы живой, только бы относительно здоровый, только бы это был хруст чертового длинного носа, который он так любил засунуть не в свои дела. И Айгуль есть. Такая похожая на Анечку, но живая. Айгуль, которая наверняка вполне справедливо бы предпочла, чтобы Валеры Туркина не существовало как явления. И Вовы Суворова, наверное, тоже. И которая прямо сейчас аккуратно щёлкает пальцами — не отводя от себя руку, почти пугливо: — Во-ва, — и когда он наконец фокусирует на ней свой взгляд, спрашивает: — Доброе утро. Всё в порядке? — А, я, да. Норма. Блины вот приготовить решил. — Вова натягивает на своё лицо самую добродушную из всех неестественных улыбок, и этого, слава Богу, хватает сонной Айгуль для того, чтобы переключить внимание — Пока получается так себе. Сгустки муки в молоке, на самом деле, не слишком похожи на тесто. Вове как-то лениво кажется, что он забыл что-то важное. Наверное, он бы хотел забыть всё. — А ты что добавлял-то хоть?.. — звучит совсем не насмешливо, но Вове на лицо отчего-то лезет стыдливая улыбка. — Точно, нормально всё? — Молоко, муку, масло... — девочка вопросительно поднимает брови. — И всё. А че, там ещё что-то надо? — нет, Вова не тупой, Вова умеет готовить чёртовы блины — но хочется прикинуться дурачком. Только бы больше вопросов не было. Во взгляде у Айгуль читается уморительно несчастное: «а мне ещё с этим жить», но девочка она всё ещё святая, так что робко спрашивает: «я помогу?» и забирает из мужских рук тарелку. Что-то ищет в ящиках, что-то мешает. Исправляет ситуацию. Быстро смирилась с новой жизнью. Когда Вова вчера вечером вышел из ванной, если честно — боялся на неё даже взгляд поднять, даже пока она ему руку перематывала. Морщился, но ничего не говорил — сложно было представить, с чего начать этот разговор. И она молчала, перебиваясь на короткие зевки. Не рассчитывал как-то, что про них с Костей она узнает... так. В таких обстоятельствах. Мало того, что узнает (об этом не должен был знать н и к т о), так ещё и увидит. В голову сразу полезла отцовская фраза про «лобызающихся уродов». Страшнее всего, наверное, было бы увидеть в чужих глазах отвращение. Разговор всё-таки пришлось начать хотя бы общим «ты как?». Потому что нельзя было вынуждать её прерывать молчание первой, нельзя было перекидывать ответственность в чужие руки, нельзя было скинуть одного человека, пострадавшего по его вине, другому человеку, перед которым был всё ещё смертельно виноват, и надеяться что как-то они там сами разберутся. Пересказ у явно измотанной Айгуль получился короткий, но от этого не менее страшный. Марат поступил, как урод, и от этого хотелось извиниться. Турбо поступил, как урод, но облегченно выдохнуть всё равно не получалось. Родители тоже, конечно, поступили как уроды, но ему тогда показалось единственным полезным, что он мог сделать — выспросить домашний телефон и уговорить дать разрешение поговорить с ними. Сделал. Никакого желания говорить с ними, конечно, не было, но почему-то казалось нужным. Это же родители — и Вова был уверен, так или иначе они переживают. Трубку поднял её отец — Вове удалось, пусть и не очень талантливо, наврать и представится отцом подруги из музыкальной школы, мол, извините что так поздно, ваша девочка у нас переночует, уже спит сейчас. За сухой благодарностью Вова услышал — или захотел услышать — облегчение и беспокойство. И естественно, ей тяжело было это воспринимать — ей тяжело было о родителях вообще думать, слёзы к красивущим глазам опять подступили. А Вова всё ещё не был Кощеем, и что от женских, что от мужских слёз — немножко впадал в ступор. А глядя на неё — понимал, опять же, что действовать по своим старым привычкам тут не получится: надо думать, надо подбирать слова. К своему стыду, на большее чем: «Гуль, ну они ж всё равно твои родители... Они тебя любят, успокоятся рано или поздно», его не хватило. И этим он, кажется, только усугубил положение, потому что она ему в глаза так глянула — жёстко и отчаянно, что говорить не хотелось больше никогда. Казалось, даже промелькнувший в мозгах вариант «хочешь, я с твоим отцом по-мужски поговорю?», откинутый по причине очевидной бредовости, был бы лучше. Может, от него бы она хотя бы удивилась, может, даже хихикнула бы. Хотя вероятнее всего — испугалась бы, потому что ты, Вова, неадекватный мудак, который должен был сдохнуть под пулями, а не портить жизнь всем окружающим. Как же хочется верить, что Вахит догадался вызвать скорую. Потом она свернулась грустным молчаливым комочком на краю кровати, отвернулась спиной — судя по звукам, совсем заплакала. Не взахлёб, как было сутками ранее, а так — тихо-тихо, тоскливо настолько, что дышать стало сложно. Ничего не оставалось, кроме как выключить свет и лечь с другого краю. Но это же он, он был причиной этих слёз, недопустимо было засыпать под чужие всхлипы. В попытке исправить ситуацию, успокоить как-то — немного, совсем бесшумно, придвинулся, руки сами потянулись к её спине. Внезапно. Слишком резко, в темноте, за талию — вроде и просто аккуратно положил ладонь, а ей-то кажется, что почти схватил. Осознание пришло только тогда, когда она крупно дёрнулась, напряглась струной — и сильнее в свою подушку вцепилась. Конечно, руку он отдёрнул, рассыпался в бесполезных извинениях — только вот это уже точно помочь никак не могло. Только когда он попытался уйти спать в другую комнату — вцепилась в руку, прижалась, совсем как котёнок, доверчиво так, попросила не оставлять одну в темноте. Не бросать. Умудрилась даже сама извиниться — и никогда от извинений Вова столь поганых ощущений не получал. Затрещало масло на сковороде. Надо будет спросить у Кости, не едет ли у него крыша от того, что Айгуль ходит в Анькиной одежде. Со спины — хер отличишь, кажется мгновениями, что галлюцинации после наркоза ловишь. Вот эту юбку Аня сама шила для дома — правда, ей она лишь доходила до середины голени, а сейчас едва ли не касалась пола. Вот эту кофту — получила от одногруппниц за помощь с экзаменами. Надо, наверное, съездить на кладбище. — Айгуль, давай я их хоть пожарю, раз намешать не сумел. Ты иди, вон, в комнате глянь, там книжки лежали — может, чё интересное найдёшь. — она смотрит так недоверчиво, аж неловко становится — каким же дураком, наверное, его считает. Кощей просыпается с ощущением, что ему кошки в рот нассали. Организм, чай, уже не молодой — не справляется так хорошо, как раньше, бутылка вина и нервные переживания — и всё, дорогой, пожинай плоды на утро. Голова мутная, благо, хоть боль настолько отдалённая, что её можно и не замечать. Увидеть стакан воды и таблетку на тумбочке у кровати было определённо приятно. Проходя в ванную, уловить с кухни обонянием запах свежей выпечки, а слухом — любимый хриплый голос, рассказывающий истории из спортивного прошлого и звонкий девичий смех, было ещё приятнее. В зеркале — опухшая рожа. Ну и хрен с ней. День, кажется, начинался неплохо. Точно лучше, чем предыдущий. — Здорово, соседи! Чё это у нас тут на отзавтракать? — заходя на залитую солнцем, пусть даже сквозь плотно наклеенные на окно газеты, кухню, Кощей невольно расплывается в улыбке. Ответ ему, в целом, не так уж и нужен — сам не слепой, но Вова, сосредоточенно пытающийся не обжечься и при этом разлить по сковороде нечто круглое, всё же отвечает: — Да я подумал, надо ж чем-то питаться, ну... — снова сутулит плечи, жмётся, будто стыдливо — Он сказал, что ты любишь блины, так что на завтрак у нас — блины. — Гуля Вову сдаёт с потрохами, улыбается уголками губ. Тепло так. Смотрит прямо в глаза, и жизнь становится гораздо приятнее. Она сидит — выводит на старых тетрадных листах что-то цветными карандашами. Где отрыла в кощеевой халупе — Бог его знает, но выводит, наверное, что-то красивое. Когда она расслабленная — лицо, правда что, почти детское. Эх, Кощею бы её годы — что б выпить, а на следующий день огурцом. Вова тоже выглядит относительно прилично, раны на лице потихоньку начинают подзатягиваться. То, что он, даже спустя годы вдалеке друг от друга, помнит, что является одним из костиных любимых завтраков — заставляет сердце сжаться в щемящей нежности. Сбоку от Вовы в тарелке лежит внушительная стопка блинов, и естественно — сдержаться от того, что бы один утащить, не выходит. Вова чуть ли не шипит, мол, «не трогай, пока не доделаю», и это просто очаровательно. Сил на то, чтобы сдержаться — не мазнуть губами по голому плечу, не прихватить по-хозяйски талию, Костя в себе особенно не ищет. Вова, к счастью, не дёргается — если бы он ещё и обжёгся по его вине, было бы совсем неприятно. И видно, что под усами расплывается улыбка, а щёки становятся ярче, но всё равно — «блядь, Кощей, ну не на людях». — Айгуль! — опять отрывают человека от рисования, что ж это такое. Кощей смешливым тоном продолжает — Принцесс, давай ещё раз, при Вове. Тебя не смущает? Обойдемся без доносов за мужеложство? — Меня смущает, что пахнет горелым. А то, что между вами происходит — кажется, не моё дело, и тем более не дело милиции. Горелым и правда запахло. Вова, до этого так оперативно переворачивающий блины — напрягся и замялся, пропустил нужное мгновение — и всё, одна из сторон стала явно темнее нужного. Даже улыбка из-под усов пропала. Походу опять передавил — не надо было ещё и про статью напоминать. Хотя казалось бы — у них-то явно 121-я не главная. Но что сделано, то сделано — остаётся только успокаивающе по спине провести и отойти, сесть, да закурить. — Чё рисуешь-то хоть? — Ой... Я на полке карандаши увидела, подумала, ты не рассердишься, если я возьму, захотелось почему-то... — а глазки-то как забегали, словно действительно что-то своровала. Кощей так не переживал, даже когда его впервые на реальной краже поймали. — Успокойся. Всё нормально. Не рассержусь. Гуль, ну я ж сказал вчера — чувствуй себя как дома, бери, чё хочешь. По возможности, не огнестрел. — думается: ох, стареешь, Кощей — совсем раскис, раз чужая (даже не Вовкина!) улыбка столько эмоций вызывает. — А чё ты, думаешь я тебя стрелять не научу? Полезный навык, по факту так-то. Показывай давай, чего нарисовала. Хочется, что бы это утро продолжалось подольше. Такая прекрасная иллюзия нормальной жизни. Ну, хер знает, как в нормальной жизни рядом с ними двумя оказалась бы Айгуль, но всё равно — так хорошо. Отвлеченная от своих тягот Айгуль, пусть немного и напряженный, но в целом спокойный и не пытающийся вывести его на агрессию Вова — внатуре, по ощущениям слаще любой сгущёнки. — Да это я так, руки занять... — неловко протягивает листок с карандашным наброском — и это мрачно. Косые, рвущиеся, черные линии, перемежающиеся с красными участками, какие-то непонятные глаза везде, темные пятна. Фрагменты, превращающиеся в злобные рожи при ближайшем рассмотрении, серые зигзаги. Плотно обведённый круг сбоку. Вроде и ничего конкретного — а смотреть всё равно как-то неприятно. — Ну... — замявшись, Кощей рефлекторно поджимает губы, кивает — словно что-то понял, но тут же находит, что сказать — Мать, да ты прям этот! Как его... Вов, как звали художника того заморского, а? Помнишь, у бати твоего альбом ещё был, ты показывал. — Пикассо, вроде. — звучит Вова ровно, в голосе обиды нет — Кощей аж выдыхает. — Странная херня. — и пусть обращено это не к Гулиному рисунку, она всё равно насупливается и выхватывает обратно из костиных рук листок. — Не ценишь ты высокое искусство, рожа автоматная! Не обращай внимания, принцесс, Адидас у нас человек простой, не про творчество. А те чё нравится-то вообще? Ну пластинки, кино-вино-домино, вся херня? — прерываясь на медленные затяжки, полушутливо переводит тему Кощей. Вопрос с фразой из заезженного анекдота открывает новую ветвь диалога — оказывается, нравится ей много чего. Рассказала много чего из, так сказать, культурных новостей: о чем ни сам Костя, в силу вечных запоев и банально другой сферы интересов, ни Вова, в силу того, что последние два года как-то более важные вопросы были, слыхом не слыхивали. Тот, тем временем, наконец-то домучил всю миску теста — поставил на стол тарелку со стопкой блестящих и ароматных блинов. Не самых аккуратных: какие-то излишне пережаренные, какие-то немного белее нужного. Парочка — вообще не круглые, а напоминающие по форме что-то не менее абстрактное, чем Гулины художества. Но несмотря на непритязательный внешний вид — оказываются чертовски вкусными, такими, что Костя едва стон удовольствия сдерживает, когда пробует один со сгущёнкой, почти театрально, но от этого не менее искренне рассыпается в комплиментах «кулинарному шедевру». Время за приятными разговорами летит быстро, так что на сборы они собираются молниеносно — выбора нет. Вовка очухивается только тогда, когда часы простукивают без пятнадцати двенадцать. Кощей, конечно, смотрит взглядом, выражающим сомнения в чужих умственных способностях, но пришиться обратно соглашается за секунду. С таким лицом, словно другого варианта и не предполагал. — Так, Айгуль, дверь никому не открывай. Вообще никому — хоть соседи стучат, хоть газовая служба. — Вова в коридоре затягивает шнурки, но голос у него серьёзный, как на построении. — Про мусоров сама понимаешь, да? Не подходи даже. — Понимаю, да, понимаю. — Айгуль облокотившись на стену стоит, руками себя за плечи обнимает. Страшно одной оставаться всё-таки, но и ехать с ними она бы не поехала — нет сил рожи эти видеть. — Если вдруг начнут дверь ломать — в шкаф. Взламывают — если мусора, говоришь что на улице в тачку запихнули, если мужики... Да не полезет мне в хату никто, блядь, кишка тонка. Иди сюда. Кощей приглашающе разводит руки, и девочка к нему льнёт. Смотреть на это быстрое объятие приятно, но дальше происходит что-то совсем необычное: Кощей оставляет поцелуй где-то на девчачьей макушке. Сам сделал, сам удивился. Айгуль не отстраняется, но он всё равно неловко ерошит её волосы, будто пытается стереть след прикосновения. — Не забивай голову. Хорошо все будет. Посиди, вон, телевизор погляди, почитай, а там и мы уж воротимся. Так, всё, принцесс, давай, мы побежали, а то у нас кое-кто без чувства времени умудрился двадцать три года, бля, прожить. Володь, ты как в армии-то жил? — Стреляли без расписания. — невесело, но с легкой улыбкой отвечает Вова. — Поехали уже, там пацаны небось ждут. Давай тут, не скучай. — и Вова невольно тянет руку к девичьему плечу, но она почти незаметно подается в сторону — отшатывается, виновато стреляет глазами. Почти обидно становится. Сидя в машине, очень хочется ядовито спросить, мол, чё ты там говорил, кто там на кого палит, как на восьмое чудо света? Но Кощей сидит с настолько сложным лицом, что Вова понимает — легче он этим себе точно не сделает. Вова понимает — Вова прекрасно понимает и Кощея, и то, почему его самого девочка шарахается. Потому что ты, Вова, мало того что убийца — ты еще и мразь последняя. Без него бы всем было проще. — Если чё, положняк такой: Гуля теперь со мной ходит. — бьёт обухом по голове. Вова глаза широко распахивает, приобретая крайне потерянное, почти напуганное выражение лица, точно псина блохастая на морозе глядит на человека — замахнулся и непонятно, ударит ли. — В смысле, блядь.? А... я? — Ты чё, ёбу дал? Для пацанов она со мной ходит. — Вова облегчённо выдыхает. — Или чё, порадуем их новостью о нашем счастливом союзе, чтобы нас вечерочком и прикопали в одном овраге? Ты давай-ка свои мыслишки на меня не перекладывай, да? — и Вова возмутился бы, но расстояние от дома Кощея до коробки было настолько маленьким, что кажется, пешком дойти быстрее. Но любил Кощей свою ласточку — и в люди вывозил при каждом удобном случае, и историю её получения вечно рассказывал. Так что по привычке Вову и усадил. — Приехали, бля. Меня слушай, наворотил делов уже. И голову себе лишний раз не трахай. Нормально всё. — и перед тем как Вова тянется к ручке двери, Кощей его ладонь перехватывает, сжимает — быстро и нежно. Они точно со всем справятся. Когда Вова подходит к площадке, разговоры пацанов глохнут. Когда за ним виднеется всем знакомая фигура в чёрном плаще — воцаряется гробовая тишина. Кажется, если прислушаться — можно услышать о чем говорят пенсионерки у ближнего подъезда. От мала до велика — все стоят с такими рожами, словно самого Владимира Ильича увидали, не иначе. — Здорово, пацаны. — Вова проходит по дуге, жмёт руки ближайшим — раздосадованному Маратику, Пальто, который из общей массы выделяется как минимум тем, что не выглядит удивленным, Гвоздю, и, кажется, недавно пришившемуся Самбо. Зимы среди стоящих не видно, ровно как и Турбо. И это настораживает. — С новостями я. — Да мы видим. — хмыкает с чего-то осмелевший Сутулый. — Чё, не ждали? А я вот взял и припёрся, вот незадачка! — выразительная пауза. У Кости — лицо победителя. — Вижу, что вы тут совсем без меня страх потеряли. На чьих-то лицах — возмущение, на чьих-то — непонимание. Но у подавляющего большинства — что не может не радовать — на лице благоговейный испуг смешанный с какой-то непонятной надеждой. Поняли, походу, какой из Вовки лидер в одно рыло. — Пацаны! — Адидас старается звучать твёрдо, и только Кощею, кажется, скачки в его голосе заметны. — Мы обмозговали тут, не по-человечески получилось как-то. Кощей делом за Универсам постоял, кто в курсе — нету больше домбытовских. Всё. Пыль. Толпа взрывается довольными криками, звучат даже хлопки, лица сияют — и только у Марата глаза несчастные, потерянные — Некрасивая ситуация складывается, осознаёте? Пацаны, к счастью, осознавали. Ну, или достаточно уверенно делали вид. По сути, единственным, кто мог взбрыкнуть, был Турбо. Валера. Где, к чёртовой матери, носит Зиму? Пока Вова опять в свои мысли проваливается, Кощей продолжает: — А я с деловым предложением! Сами знаете, что круглосутка на Саид-Галиевой под Домом Быта ходила. Я тут побазарил на этот счёт... — под нашу руку пойдёт. Сотка в месяц, и живём дружно. После этого последние сомневающиеся сами собой рассеиваются. Оно и понятно — капуста в общаке лишней не бывает. Перепришивают Кощея быстренько, даже без спарринга, в силу, так сказать, рабочего стажа. — А теперь к разбору полётов. — Кощей делает шаг вперёд — Чё эт за хуйня вчера на дискаче была? С хуёв вы какой-то левый базар про нашу девчонку подхватили? Как-то резко смешки стихли. Все знали, что случилось вчера с Турбо, так что предпочитали пристыженно молчать. Мозгов что-то спиздануть хватает только у Гвоздя: — А чё она наша-то теперь? Все говорили, что её домбытовские и так и сяк, и наперекосяк. Чё о нас после этого подумают? — Вышел! — Кощей отрезает почти безэмоционально. Пацан на Вову вопросительно оглядывается, понять не может — а уже обязательно его слушаться, да? — Чё встал? Выполняй. Сам своими словами напуганный Гвоздь медленно переставляет ноги. — Слышь, Адидас, — поворачивает голову Кощей — а повтори-ка по-братски, чё ты им вчера сказал. — Нормально всё с ней было. Посидела, чай попила, потом я приехал. — Так и хули тут кто надумал? Ты чё, в его словах сомневаешься? Сомневалка-то выросла? — Да не, я просто... — Просто — это поссать сходить. А тут базар, а базар — это оружие, понял? — кажется, Вова это недавно уже говорил. Не помогло. Бить непроходимо тупых, совсем чужих пацанов в обучающих целях не ощущается плохо — это ощущается никак. Базовое, натренированное действие — как койку застелить и зубы почистить. Плохо становится тогда, когда Кощей обращает внимание на шепчущегося с Пальто Марата. — Слышь, Маратка, с тебя спрос особый! Чё ты там вдалеке прижался, а? Вчера-то сме-елый был, когда уши развесил. Брат застывает. Вова прячет глаза. Он смотрит в землю, в мерзлую бахрому вокруг ботинок: белые крошки льда прилипают к шнуркам, и слышит своё дыхание, как в подъезде, когда бежал на пятый без лифта. В голове пустые, бесполезные фразы, какой-то сор, и от этого злость: не на Кощея, не на Марата — на себя. Кощей не повышает голоса, он и так ножом режет: — Проебал ты девку. — он чуть кивает в сторону, как трофей за собой закрепляет. — Огонь баба. Лицом вышла, мозгами тоже, с характером — таких много не бывает. Вот я и решил, что со мной будет. Последнее он медленно проговаривает, с расстановкой. Что бы все слышали, что бы все знали. Что бы ни одна сука больше не смела свой рот открыть не по делу — если старший себе взял, значит всё, точно нормальная, закрыт вопрос. — А ты, — в голосе ядовитая насмешка, — сам себе яму выкопал, когда шепоткам поверил и рот раззявил. Ты, может, думал, что можно хорошую девку вот так просто грязью поливать? — он легко наклоняет голову, будто присматривается к добыче. — Ну вот. Получил. Когда из Марата вырывается абсолютно детский, возмущенный вскрик, когда Кощей с нескрываемым удовольствием бьет его по лицу — Вова не может вымолвить ни слова. Стыд расползается липкой шерстью под курткой. Стоит в стороночке, тупит глаза о ледяную землю. Восьмиклассница, сука, на первом свидании. Когда у пацанов локти дрожат, ладони мерзнут и шкурка на пальцах краснеет до стеклянного блеска, на моменте где старый-новый старший третий раз подряд втолковывает пацанам о том, как надо информацию проверять, пока те отжимаются, прибегает Зима. Встревоженный, в распахнутой куртке и с глубокими кругами под глазами. Втолковывает что-то про Турбо, про больницу — Вова выдыхает, внимательно ловит каждое слово, а Кощей... даже не поворачивает головы сначала. Похуй Кощею. Не мама умерла, значит, наказание за опоздание должно быть исполнено. Кулак уже заносит, как вдруг с Вовиными глазами умоляющими сталкивается — и спускает на тормозах. Зима-то в силу характера ни в чём шибко виновен не был. А Валера теперь лежит в третьей городской.