Повторение - мать учения

Плакал Костя долго — нелепо рыдал, упав в истерику с головой. А она — дрожащими руками поглаживала то по голове, то по плечам, нашёптывала, как заговаривала, мол, не виноват ты, не виноват. И хоть это совсем не так было, но в моменте он даже позволял себе обманываться на короткие мгновения, непроизвольно сжимая ткань кофты на девичьей спине. Айгуль иногда подавала салфетки с тумбочки — каким же хорошим решением оказалось не убирать их обратно на кухню. А когда всхлипывания стали тише и реже, почти сошли на нет — последний раз провела по спине и отстранилась, резко вставая. Костя еле-еле в себе смог задушить жалкое «не уходи», но, кажется, взгляд побитой собаки был достаточно говорящим, чтобы она тихо, медленно, как ребёнку пояснила, что ему точно надо попить воды. Гуленька, умница, с кухни прихватила ещё и сигарет. Правда, пока Костя, откинувшись на спинку дивана жадно, большими глотками, пил холодную воду из гранёного стакана, пытаясь наконец-то ритм дыхания выровнять, себе прикурила, а вот от него спички подальше убрала. Мало ли. Зато рука как-то сама по себе нашла чужую. Сначала пугливо отдернула, словно не ожидала прикосновения — а потом переплела свои пальцы с чужими. И в этом жесте столько принятия и поддержки, это такой силы безмолвное «я рядом», что Костю начало размазывать опять. И потом как-то само собой так получилось — то ли он за сигаретой потянулся, то ли она сама его притянула — но факт оставался фактом: последние минут пятнадцать его голова лежала на её коленях, а она ласково перебирала кудрявые волосы на макушке, слушала тихие рассказы о жизни. В голову даже полезли немногочисленные тёплые воспоминания из детства, когда мама ещё была жива... И Анька была жива, и даже батя был жив. Костя с Аней иногда ругались по сущей ерунде, чуть ли не до драк — уровня невыключенного света или места на диване. И если Анечка была отходчивой и быстро переключалась, то Костя всегда переживал долго и сильно, всё-таки, был младше. Батя на этот счёт ворчал всегда, мол, пацан же, чё сопли разводит. А мама улыбалась самой доброй и тёплой улыбкой и укладывала себе на ноги — успокаиваться, рассказывала что-то вполголоса. И точно так же нежно касалась волос. — А ещё... Раз уж у нас такой вечер откровений. Мы с Вовой, вроде, вместе. Любим друг-друга, вся хуйня... — её рука замирает на мгновение. Он и сам немножко замирает, напрягается — девочка явно не производила впечатление человека, который стал бы как-то использовать эту информацию, да и вряд ли бы она стала как-то злословить, но всё равно почему-то было немного страшно. Ну и не знал об этом никто, кроме их двоих до этого момента, и узнать по-хорошему никто не должен был. Но Кощей подумал-подумал, да и решил, ещё как только в квартиру поднялся — смысла нет скрывать. Всё равно узнает — слишком долго он Вову ждал, чтобы в своём-то доме контролировать свои порывы то поцеловать, то обнять его без причины. Ну и просто — она ж ему доверилась. И он ей тоже. А значит — доверять надо до конца, без полутонов, а то будет как-то не по-человечьи. Кощей вообще редко людям открывался полностью, не было такой привычки. И даже Вове - родному, любимому Вове Суворову - теперь верить получалось с трудом. А она была такая... Понимающая. Не способная, кажется, на ножи в спину как минимум в силу своей уязвимости. — Это делает ситуацию на кухне ещё более неловкой. — Айгуль слабо улыбается своим мыслям. У Кости от сердца немного отлегает. — Те... ну, нормально? — и всё равно, привычки никуда не деваются. Он себя еле-еле останавливает от того, чтобы начать заранее защищаться фразами вроде: «Тебе всё равно никто не поверит, если проболтаешься». Нет, нельзя, она точно не такая, она поймет, она поймет (Господи, пожалуйста). — Да мне как-то без разницы. Как я могу ещё отреагировать? Вы же люди... хорошие. — Айгуль заминается на секунду, а потом думает: да, хорошие. Для неё точно. Во всяком случае, лучше остальных. — Знала бы ты, чё бы с нами сделали, если б на улице узнали. Мы ж, как говорится, ненормальные. — Вы ненормальные. — Костя на локоть опирается, голову приподнимает. С тяжелым сердцем ждёт продолжения фразы. — Но не поэтому же. Я же понимаю, теперь точно, что это ты вчера об него сигареты тушил. Почерк твой. Да и я ж слышала, что вы не дрались. А ты его бил. Я не знаю, что у вас там было, но он же и так еле ходил... Словно Кощей сам не знает. Словно Кощей не затаскивал их вдвоём на третий этаж. Словно Кощей не смотрел поочередно в две пары пустых, как выгоревших, глаз. Словно Кощей не думал о том, что способен его убить. Словно не было сейчас не утихающей, жужжащей осой мечущейся мысли о том, не запиздили ли там Вову, который из-за него, из-за оставленных ран, может, и не смог бы защититься. И интересно, всё-таки, складывалось. Кощей же внатуре убивал людей. Не только тех выблядков, которые были ответственны за смерть сестры, их он к людям не относил, просто — на зоне случалось всякое. На вольных хлебах, как выяснилось задолго до вчерашнего дня — тоже. Всю свою биографию он рассказывать, конечно, не стал — гордиться было нечем. Кощей всех до одного помнил. Но больше всего, конечно, запомнился первый — пацан, его ровесник на тот момент, лет восемнадцать ему было, в одной хате чалились. Оказался мусорской крысой. Ночью у него под ребром оказалась заточка. Кровь горячая вытекала быстро. И из души кощеевой, кажется, что-то вытекало. Зато, мужики уважать начали. — Да мы уж разберёмся как-нибудь. — звучит почти резко. — Я не хотел. — Хотел, Кость, хотел. Но знать ей об этом не обязательно. Больше же не хочет, правильно? — Как ты там той женщине говорил? Если не хотел, то чего тогда делал? Что это за любовь-то такая? И это, бля, обвинения. Вполне справедливые обвинения, но всё же — кто любит, когда его мордой в дерьмо тычут? Кощей вот точно не любил, и ни от кого бы другого не потерпел. Но тут с собой приходилось бороться и постараться перевести тему. Довольно резко и топорно, но всё же. К тому же, её обсудить тоже было нужно. — Хорош. Мы-то уж порешаем. Ты сама хернёй не занимайся, а. Вскрыться решила? На тот свет раньше положенного отправиться? Ты головушкой-то своей светлой думаешь, не? Чё за хуйня-то? — и Кощей вроде и понимает, что нельзя так грубо, но по-другому не получается. — Я не хотела себя убивать. — и как-то кажется, что нужно добавить, дополнить: «утром». До дискотеки, до встречи с Коликом. До того момента, когда чуть ли не половина казанской молодёжи этот позор увидела. Но после этой костиной истории совсем не хотелось заставлять его слышать о подобном снова. Он точно этого не заслуживал. — Оно как-то... Само. Правда. — Гуль, бля, хочешь — меня режь. Только себя не надо больше, человечий организм, так-то, вещица ломкая, мне уж поверь. Случайно глубже дозволенного резанёшь... А у тебя вся жизнь впереди, ты, в конце концов, девочка... — и теперь резко, даже возмущённо перебивает уже Айгуль: — Ты за кого меня принимаешь? У меня нет желания невиновных наказывать. — и Косте почему-то кажется, что в этом почти в голос звучит проглоченное: «в отличие от тебя». Но даже если так — пусть звучит. Главное, что она говорит, главное, что, вроде, уже не так боится. — Так чё ты себя-то тогда кромсаешь? — А ты? — а Айгуль и так пока больше не собиралась, правда же не помогло. Не могли эти небольшие царапинки даже на толику облегчить и сгладить её душевные раны, а значит смысла в них и не было. Но жуткие ожоги на мужской руке так пугали, что казалось просто необходимым эту тему продавить. — Так. — всё, хорош. Он поднимается в сидячее положение, но не отсаживается — приобнимает за спину. — Принцесс, беспонтовый базар какой-то, кругами ходим. Я — дядька взрослый, жизнь проживший, сам разберусь, чего и как мне делать. А ты другая, ты в этом всём не по своей вине оказалась... — Так ведь и ты тоже! И Вова тоже! — ну почему он не понимает, он же сам только что рассказывал. Остаётся только глядеть на него широкими глазами и пытаться убедить всё тем же поучительным тоном. — Давай так: я не делаю больно себе, ты не делаешь больно себе. Тебе же оно не нужно, правда, Кость. Ты хороший. Если Вова после вчерашнего с тобой в одну кровать лёг и защищать до последнего пытался, значит, хорошего в тебе точно больше. И Вова хороший, не надо с ним так. А Костя на неё смотрит — думает: святая наивность. Так в него верит, больше, наверное, чем он сам. Не, понятно, что ей по обстоятельствам пришлось, но она же правда думает, даже после всей истории, что он не виноват. Знакома с ним второй день, буквально час назад каждого его движения шугалась, а сейчас абсолютно искренне доказывает, что он хороший человек. Вор, убийца и мошенник. Хуёвый брат и хуёвый друг. Но если этот почти шантаж поможет ей — ладно. Врать она не будет — в глазах полная решимость и уверенность. А Костя уж, при желании, найдет как со своими порывами справиться. — Договор. — и протягивает свою крепкую ладонь. Всё ещё немного подрагивающую — такая истерика впервые за долгое время не могла пройти незамеченной для и без того расшатанной нервной системы. — Договор. — вторит тонким голосом девочка и неожиданно сильно жмёт руку. — Только не обманывай меня, пожалуйста. И Кощей по привычке хочет добавить: «слово пацана даю», но отсекается, оступается на полуслове. Бля, надо будет теперь эту фразу из домашнего лексикона убрать. — Пошли вино допьём, что ли. Скрепим, так сказать, договор. Поняла, что спаивать я тебя не собираюсь? Айгуль кивает со слабой улыбкой, и они идут на кухню. — Не, ты это, может, чаю хочешь? Я так-то и один выпить могу. Или вон, у меня там где-то ещё вроде компот должен лежать, Людка от бабки передавала. И бутерброды ещё... Хотя не, эти заветрились уже, давай новые сделаю. Или чё, может кашу сварить? У меня где-то тушёнка вроде должна лежать... — и внезапно у Кости что-то вроде прилива активности. Нервозненького такого. Хочется чем-то занять эфир после такого серьёзного разговора. Вот и мечется нелепо по кухне с бутылкой вина, говорит быстро. — Эй. — Айгуль его останавливает движением руки, забирает вынутый с верхней полки бокал и наполовину полную бутылку. — Кость, сядь, отдохни. Всё нормально. Вино буду, если можно. Можно же? — дожидается кивка и наливает. — И я не голодная. — Точно? Ну ты знаешь, где холодильник если что, вдруг, проголодаешься — сама возьмёшь. Ты это, бери чё хочешь, чувствуй себя как дома. Можешь список составить, чего тебе купить надо, из вещей там, из одежды, вон, сама видела как дела делаются — чё хочешь достанем. Айгуль приятно — правда, приятно. И очень неловко. К счастью, от необходимости отвечать её избавляет стук в дверь. Костя подрывается сразу, а вот она продолжает сидеть, задумчиво похлёбывая вино — мало ли, вдруг там кто, кому её видеть не надо. А алкоголь, оказывается, не такая уж и мерзкая вещь, когда пьёшь его не из желания чуть заточить топор, отрезающий к чертям голову. А вот когда Вова проходит в коридор после еле слышных костиных ругательств, становится по меньшей мере жутко. От него веет буквально ужасом. Он снова в крови — и снова с пустым взглядом Божий мученик. И она не может не подскочить, хотя фактического смысла в этом никакого. — Ты... опять... что случилось? — слова как-то очень сложно формулируются в предложения: застревают в горле, заплетаются на языке и рассыпаются на пустоту пауз. А вот Костя молодец — Костя помогает ему стянуть куртку и параллельно чётко расспрашивает: — Болит чё? По голове били? — Не били меня. Я бил. — говорит тихо и хрипло, выпутывается из обхватывающих его за плечи сзади костиных рук, в маленьком пространстве коридора Айгуль умудряется обойти полукругом. Воду пьёт прямо из чайника, пока она с Костей переглядывается. У неё в чайных-отчаянных глазах — страх, у него — переживания. Он незаметным с кухни жестом проводит по воздуху рукой, проговаривает одними губами: «успокойся». Сам проходит глубже в кухню, а её, когда она тоже пройти хочет — так же жестом останавливает. — Кого? — Вова игнорирует. Вова кухню оглядывает и внезапно голос повышает, почти взрывается: — Кость, ты чё, совсем ахуел? Ты чё, напоить её решил? — и сразу оказывается ближе, на расстоянии ладони, за белую майку хватает. Айгуль в коридоре вжимается в стену. Блять, Вова! Ну вот напрашивается же, напрашивается. Ещё и девочку пугает. А бить его, такого несчастного, нельзя, да и не хочется. И права была Гуля, правда — чё это, любовь что ли, если мутузить его, как Тузик грелку каждый день? Но злость накрывает его быстро — всё-таки, сегодняшний день был очень тяжёлым. Вова, наверное, слабее его сейчас. Вымотанный, видно, да и пиздиться с кем-то ежедневно — дело тяжкое. Ну и, дай Бог, какой-то разум там где-то на задворках сознания плещется — не будет при Гуле слишком сильно отвечать, если что. Так что он его руки за запястья сжимает и прижимает всем телом к холодильнику, который аж пошатывается от таких страстей, квартирный пол натужно скрипит досками. — Чё, совсем бухать не с кем? Детей решил спаивать? — забавно: Вова явно сопротивляется только ради приличия, еле-еле руками дёргает. — Так. Давай-ка уясним кое-что, родимый мой. — прямо к виску Вовкиному своим лицом прижимается, злостно так проговаривает: В этом доме я хозяин — я и буду решать, что мне и каким макаром делать, это раз. Не смей, нахуй, заваливаться ко мне и начинать истерику с порога, как баба базарная. И у этого ребёнка, Вов, твоими, в том числе, стараниями, яйца больше, чем у тебя, да и мозги получше работают, так что изволь-ка, бля, братец, сходить в душ, освежиться, и вернуться к нам с чистой башкой. — звучит почти как «выйди и зайди нормально» от школьной учительницы. Не получилось, всё-таки, не надавить на чувство вины. Бля. Ну, хоть Вова дёргаться перестаёт окончательно. И Кощей даже представить боится, как того из-за этого неосторожно брошенного пригоршней дерьма в рыло: «твоими стараниями» захуёвить может. Сразу же загладить хочется, зализать кривую ранку — чуть отстраняется, голос тише, совсем немного мягче, руки с запястий гладко перемещаются на плечи. — Вов. Пожалуйста. Я пиздец как устал. Ты в кровище-говнище. Иди давай, потом всё выясним. — и мгновением приходит дурацкая, рискованная идея. Быстро, почти невесомо, нежно так касается чужих губ своими, сразу после шепчет: «Она знает, всё знает». Хочется же показать, что несмотря на весь этот концерт — ничего между ними не изменилось. И слава, блять, всем ёбанным обдолбанным Богам — Вова слушается. Вид у него не удивлённый, скорее, разбитый. В ванную идёт не разворачиваясь, ровно вперёд глядя, почти по стеночке. На перепуганную Айгуль взгляд кидает — короткий и словно извиняющийся. И когда за ним захлопывается дверь, Айгуль выдыхает наконец-то. — Иди сюда. — приглашая в объятия, немного разводит руки, тут же смягчая сакральное «иди ко мне» тихим, домашним «если хочешь». Костя так вымотан морально, так ему сейчас хочется ещё немножко тепла получить: и она даёт его сполна, укрываясь в чужих руках. Он свой подбородок поверх девчачьих волос укладывает — снова чуть ли не сердце падает от осознания, насколько же она беззащитная. Маленькая. Как-то до этого не подмечал даже, что она на голову ниже. И боялся представить — насколько же ей, должно быть, некомфортно с двумя агрессивными мужиками, которые иногда убивают людей. Компания — пиздец. — Напугалась? Она неуверенно кивает куда-то ему в ключицы, угукает. Вова, так-то, не казался даже вполовину настолько жутким, как Костя вчера. Может, дело было в контексте ситуации, может, в состоянии самой Айгуль. А, может, и в том, что в подобном состоянии она вчера же Вову уже видела, и плохого он ей ничего не сделал. И вряд ли был способен сделать что-то плохое Косте, если не отбивался, когда ему палец ломали. Но всё равно — было страшновато. На базовом человеческом уровне — от криков и атмосферы, словно вот-вот начнётся драка. — Его точно не бойся. Бля буду, он скорее себе руку отрежет, чем тебе вред причинит. Мы с ним с детства знакомы... И с самого детства у нас всё не по-человечески. — Костя грустно, грузно вздыхает. — И на него не обижайся уж, он переживает просто. Не вписывается у него алкашка в моральные рамки. Айгуль не находит, что ответить. Просто стоит и думает: а, ну, как теперь? Что дальше? И этот вопрос оказывается таким безнадёжно сложным, что мысли даже толком ухватиться ни за что не могут. Так и стоят, пока ей в голову не приходит мысль о том, что со стола всё-таки лучше убрать. Ну, чтобы Вова лишний раз не бесился. С этим они на пару с Костей справляются быстро. Айгуль допивает одним махом полбокала вина — ну, на сон грядущий. Хоть отсрочить тот момент, когда на вопросы в своей голове получится ответить. Кощей на неё смотрит понимающе, даже лёгкая улыбка края губ трогает. Всё хуево, да, но могло быть и хуже — и это успокаивает. Остаётся лишь надеяться, что Вова ещё никого не успел по пути пришить. Это пожелание и складывает в своей голове в причудливый то ли тост, то ли молитву — допивает вино из бутылки, которую тут же выбрасывает. И потом они опять сидят, Гуля опять курит. Подозрительно много за сегодняшний вечер. Надо хоть сигарет каких-нибудь послабее, да запахом поприятнее купить. Не, Кощей-то знает, что неправильно вредные привычки молодёжи прививать, но в конце концов — вон, скорлупа у них смолит от мала до велика, сам он с десяти дымит. Захочет потом — отучится, девчонка-то волевая. — Гуль, я серьёзно говорил — давай распространю, что ты со мной ходишь? Так внатуре безопасней будет, пока я в Казани и живой — хер тебе кто чё скажет. Постараюсь не помирать, пока ты не уедешь, чес-слово. Естественно, всё чисто формально, ты мне ничего не должна. Не, мы, конечно, можем так-то и подвязать, что ты какая-нибудь сестра моя через хуй-да-колено, но это с твоими родителями базарить придётся, а желания такого у меня нет, да и им не факт, что такое родство понравится. Можем оформить, конечно, но эт сложнее будет и больше времени займёт. — Так это... понятия же. Тебе ж нельзя, ну, с гр... — Опять двадцать-пять. Принцесс, во-первых, чушь это всё собачья. Сама себя не щеми. Грязные — эт вон те долбоёбы, которую хуйню всякую слушают. А ты — нет. Во-вторых, — протягивает руку и вытаскивает из пальцев девочки сигарету, быстро затягиваясь и выпуская дым. — на хую я эти понятия вертел. Я с мужиком мутки мучу, эт так-то пострашнее. В-третьих, я так-то отшитый, если ты не в курсах. Как видишь, жить мне это особо не мешает, хотя по тем же понятиям я должен бегать-ссаться. Я вес имею, раскидаю насчёт тебя, чтобы уши не развешивали. Она задумчиво щурит глаза. Предложение, так-то, заманчивое. После сегодняшней истории в Косте она не сомневалась. После того, что узнала про них с Вовой — тем более. Но так не хотелось становиться обузой, так не хотелось добавлять проблем в его и без того сложную жизнь. — А как же то, что я с Маратом ходила? — А на него нам вообще насрано, раз он безмозглый такой. Или ты чё-т ещё с ним иметь хочешь? — Костя теряется, смотрит удивлённо, ему аж плохеет: какой, к хуям, Марат, милая, если он тебя прилюдно кинул? — Ты понимаешь хоть, что он... — Нет! — она аж головой начинает мотать в отрицании. — Не хочу. Я про то, что, ну, проблем из-за этого у тебя не будет? Так у вас же тоже нельзя вроде, чтобы от одного к другому... — Принцесс, мне всё можно. Да и у вас разве было чё? Или так, за ручку держались? Не, если было — тоже ничё страшного, чай, свечку никто не держал, а уж с Мараткой я как-нибудь добазарюсь, чтобы язык за зубами держал. Не зря у нас тут целый его брательник в ванне плещется. — Нет, конечно, не было ничего. — она смотрит на него в ответ широко распахнутыми глазами. Конечно, не было ничего, она всегда мечтала о первой брачной ночи со своим мужем. Чтобы всё было нежно и красиво. Правильно. — Так считай, что и отношений не было, так, ухаживал. Ну чё тогда, чё скажешь? Говорю, что ты со мной? Но ты это, учти ещё, с парнишами общаться без необходимости придётся прекратить, а то на меня косо глядеть будут. В плане, у одноклассника спросить чё задали — нормально, гулять допоздна с тем же одноклассником — хуйня идея. — Да я не то чтобы собиралась. Не хочу, если честно, вообще ни с кем дел иметь. Никогда. — при переходе на эту тему Айгуль сразу грустнеет, обхватывает себя руками за плечи, взгляд вниз опускает. — Эй, – а что Кощею сказать? Не грусти? Так это бред ебаный. Это пройдёт? Так ему-то откуда знать. Пауза немножко затягивается. – одному тоже неплохо живётся. Мне вон, через пару лет четвёртый десяток пойдёт, а за всё это время серьёзного — хуй да маленько. Вырастешь, когда готова будешь — найдёшь нормального пацана, который за тебя убить готов будет, а не фуфлу всякому верить. Ну, или бабу. — Айгуль слабо хихикает. Ура! — Ну, а чё, по себе говорю — всякое бывает. Или вообще одна счастлива будешь, и в этом плохого тоже нет нихуя. — Надеюсь. — и грустная-грустная такая улыбка по лицо лезет. За ней следует продолжительный зевок, который она очаровательно прикрывает ладошкой. Кощея аж самого зевать тянет. Чё-т да — время хоть и детское — десять часов всего — но подзаебались они за сегодняшний день знатно, надо спать собираться. А Вова там, наверное, с полчаса сидит уже. — Слушай, я сгоняю проверить, не потонул ли там наш рыцарь. Ты это, если что, спать ложись. — А вы придёте потом? — и вид у неё, вот один в один как у несчастного котёнка возле подъезда. — Придём, принцесс, придём. Айгуль сразу же встаёт и идёт в спальню, но вот перед самым выходом с кухни оборачивается: — Кость... Спасибо. — и эта неопределённая благодарность точно делает его мир немного лучше. Когда Кощей заходит в ванную, его чуть ли не сносит горячим потоком пара. Вовка, красный весь, как варёный рак, прижавшись спиной к стенке ванной сидит, смотрит в одну точку. Размотанный, размокший, кровавый бинт с пальца висит приклеенной к стенке тряпочкой. А душ, очевидно кипяточный ему всё в ноги льёт и льёт. Кощею аж хочется головой о стену въебаться — во-первых, потому что Вова снова сидит в овощном состоянии и, кажись, буквально хочет сделать из себя наваристый такой бульончик, во-вторых, виноватым в этом чувствует себя именно Костя. Ладно, может, всё не так плохо — суёт руку под струи воды, и сразу же рефлекторно отдёргивает. Всё так плохо. — Вов, родной, ты чё? Я ж тебе охладиться сказал, а ты тут что? — потихоньку-полегоньку выкручивает вентиль с холодной водой, чтобы без резких перепадов. Как минимум Вовиным ногам сейчас должно быть явно больно, по коже прям видно — плохо дело. Серьёзных ожогов так не получить, конечно, но всё равно малоприятно. Вова не особо реагирует, только палит, как глухонемой. Ладно. Кощей доводит воду до нормальной температуры, лейку в руки берёт и начинает его методично поливать. Вова морщится — ага, конечно, после получаса кипятка — естественно, вода холодной покажется. — Тук-тук, советская армия, ты тут? Ты это, если насчёт нас загоняешься — не еби себе голову, Гуля девочка умненькая, нормально отреагировала. А то, что выпили — тут уж не обессудь, надо было. Она себе пиздец какой-то наду... - Вова перебивает. Таким, почти плачущим голосом: — Кость. Я Валерку чуть не убил, кажется. — блядский Вова Адидас. Опять двадцать-пять. — Турбо, что ль? — Вова кивает в ответ. — Так и поделом ему. Хули он базар гнилой прогоняет? Ты знаешь, чё он там за сказки рассказывал? Кощей, так-то, точно считал, что способы мести есть гораздо более интересные. Как минимум — прогнать те же самые слухи, но про самого Турбо. Это, конечно, редкость была, когда кого-то из пацанов так опускали, но прецеденты за долгую историю казанских группировок были. Даже знал, кого можно было подвязать. Жалко его не было точно — больно наглый был щенок, и слишком уж плотоядно он всегда глядел на Вовку. Непонятно было — хочет быть им, али хочет быть с ним. Так что Кощей, как бы, не очень-то и понимал — чего ж Вовка так сильно расстраивается-то. Тот продолжает тихо: — Он встать не мог, понимаешь, Кость? Я на него накинулся, он упал сразу, видишь, на мне даже нет ничего. Лежачего бил, понимаешь? — Вова привычно прячет лицо в ладонях. — Валеру, понимаешь? Я его, сука, домой к себе спать пускал, когда его из дома выгоняли. Так и ложились — я на полу, он с Мараткой на соседних кроватях. — кажется, Вова вот-вот начнёт всхлипывать. И этого, прости, Господи, Кощей сегодня уже точно не вынесет. — Ну, ну, Володь. — Костя опускает душ в ванную, сам уже весь мокрый сидит — и вот, теперь кощеева рука уже на вовиной спине. Кожа влажная, горячий он пиздец — срочно надо охлаждать. — Ладно тебе. Подумаешь, переусердствовал с воспитанием молодёжи. Но он же сам виноват, так ведь? На это Вова не отвечает ничего. — Отошьёшь его, да и дело с концом. Нечего такому мусору универсамовских позорить. Ну и чего ты головой мотаешь? Или тебе не рассказали, чего он там наговорил, и от кого это узнал? — Кость, я его лежачего бил, я... — Да какая нахуй разница-то, если за дело? — гаркает Кощей. Невольно снова начинает закипать и всеми-всеми силами себя сдерживает, чтобы этого не показывать. — И не надо на меня смотреть, как на врага народа. Знаешь, чё мне Гуля сегодня показала? Порезы она мне показала, Вов, порезы. Ей, бля, шестнадцать лет, а она себе руки режет в мясо, потому что её бляди вокруг затравили. И похуй мне на твоего Валерку, я б ему там ещё веселее вечерок устроил. И вот хочется даже спросить какого, Вов, хуя? Почему пришить Жёлтого и кучу народа рядом — нормально и никаких мук совести не вызывает, а вот Валера, в рот его ебать, Туркин — причина для такого сильного расстройства. Даже ревность какая-та спьяну просыпается: значит, как отпиздить Кощея, так это мы первые, а как Турбо — так мы страдания устраиваем. Но наблюдая за тем, как после новости о Айгулиных порезах, Вова аж сжимается весь, ещё сильнее, чем до этого, злость как-то постепенно улетучивается. Всё-таки, он-то с Турбо явно больший контакт поддерживал. Да и реакция такая просто потому что измаялся весь, измучился, на таких-то эмоциональных скачках. В конце концов, человек сегодня впервые кому-то отсосал, дайте человеку отдохнуть. У Кощея, бля, главная цель на ближайшую жизнь — посмотреть на этих двоих счастливыми. На себя счастливого посмотреть тоже было бы неплохо — такой картины он даже вспомнить уже не мог. При этом, конечно, желательно, чтобы Вова счастливым был рядом с ним. А Айгуль —главное, чтобы хотя где-нибудь была, главное, живая и здоровая. И не успевает он открыть рот, как заговаривает Вова: — Пристрели меня уже, а. Кость, пожалуйста. Я так больше не могу. Кощею кажется, что он вот-вот ебанётся. Либо просто башкой, либо башкой об стену. Реально, он настолько уже заёбан, настолько уже у него силы этот день высосал, что он в шаге от того что бы лечь и заскулить. — Хороший мой, ну чего ж ты издеваешься-то надо мной. Чего ж ты об меня самоубиться-то пытаешься всё время? Вова молчит. — Ты на тот свет с собой ещё больший караван народу за собой утянешь, чем при жизни. Я без тебя не смогу. Девочку кто кроме нас охранять будет? А? У бати твоего сердце больное, сам говорил, думаешь, он порадуется мёртвому любимому сынишке? А Маратик, думаешь, вывезет? Давай-ка уж расхлёбывать ту кашу, которую ты заварил. Вова продолжает молчать. — Володь, пожалуйста, — умоляет тихо. — давай мы всю эту муть завтра обсудим? Ты устал, я устал, Айгуль там тоже заснуть как-то надо. К счастью, Вова кивает. — У тебя волосы в крови, Володь. Двинься сюда. — Костя с полки шампунь берёт — болгарский «Лесной», так приятно пахнущий хвоей. Шампунь он по голове размыливает ласково, массирующими движениями. Пена хлюпает, пузырится под узловатыми пальцами. Оказывается, мыть голову другому человеку — процесс расслабляющий не только для того человека, которому её моют. Вова тихонько так сидит под тёплой водой, кажется, даже в полудрёме. А у Кощея уже даже мысли друг с другом не вяжутся — даже сил на страх уже нет. И столько нежности почему-то ощущает - вот же дурак. Кощей точно знает — Вова не такой, он себя сам точно не порешит — не в его характере. Ситуация, конечно, малоприятная, но об этом он подумает уже утром. Самое главное, что сейчас его Володя не валяется мёртвенький и холодненький, как когда-то Анечка в больничных стенах, в каком-то из однотипных дворов, а сидит здесь, живой, под кощеевыми руками. Пока он смывает шампунь душем — окончательно заливается весь пол в ванной. Ну и хер с ним — воды под ванной не настолько много, чтобы она дошла до соседей, а чтобы не поскользнуться — майку с себя стягивает и пол вытирает ей одним движением ноги. Чай, белые майки товар не дефицитный, а сейчас уже настолько на все эти условности похуй, что он об этом даже и не задумывается. Организм уже настолько требует отдыха, что, кажется, даже если бы на нём была зарубежная парадная рубашка — поступил бы так же. Вылезает Вова из ванной с поддержкой, облокачивается сразу на стиральную машину. Убаюканный теплом и усталостью, с закрывающимися глазами, он выглядит таким домашним и тёплым, что прямо-таки жаль вырывать его из этого сладкого состояния. Ну, ничего, ещё немного — и наконец-то можно будет лечь спать. Костя так им очарован в моменте, что несмотря на свою заёбанность, заботится как может: собирает мягким полотенцем капли воды по телу, планомерно помогает ему одеться в стопочку аккуратно сложенных специально для него заранее, еще днем, вещей. — Вова, приём. — щёлкает пальцами прямо у него перед носом. Глаза у Вовы приобретают осознанный вид: из состояния ходячей полудрёмы он выплывает быстро и резко — армейское, наверное. Оба умения: и чуть ли не спать на ходу и резко пробуждаться. — Я понимаю, что ты хочешь спать, но тебе надо перебинтовать палец, а то он совсем плохо выглядит. Если Гуля не спит, её попроси, или меня дождись. — хочется спросить: больной рукой бил, что ли, совсем дурак? Но Кощей не спрашивает. Во-первых, уже чётко уверен: да, совсем, а во-вторых, напоминать не хочется. — Иди давай. Мне головешку помыть надо. И хотя бы, блядь, десять минут провести в одиночестве, никого не успокаивая. При всём уважении. — Щас. Секунду. — и Вова к нему всем телом прижимается, обхватывая за корпус своими руками. Ладно, ради такого Костя согласен потерпеть. Чуть-чуть (сколько угодно). Вова мажет по щеке поцелуем, для него как будто всё ещё немного неловким, и отстраняется. Кощей не пускает — руку ему за голову заводит, лбом к лбу прижимается: — Пожалуйста, постарайся не убиться, пока я в душе. Люблю я тебя, хоть и мудак ты редкостный. — и целомудренно, нежно-нежно целует в губы, раздражая кожу на своём лице всё ещё мокрыми чужими усищами. Выходит из ванной Кощей тогда, когда свет горит уже только в коридоре. Спать, Господи, как же хочется спать. Проходя в спальню, наблюдает в темноте, проясняющейся лишь благодаря капелькам света из коридора, следующую картину: оба крепко сопят, Гуля на краю лежит, но крепко зажатая в руках вокруг талии — Костя просто надеется, что он догадался спросить — с приоткрытым ртом и максимально умиротворенным видом. И Вова, близко-близко прижавшись, лежит, уткнувшись лицом в девичье плечо, голова чуть ниже подушки сползла. В душе почему-то теплеет. Они занимают удивительно мало места на кровати — скучковались так, что почти половина свободна. И, казалось бы, Костя, полежи свободно, удобно, отдохни, да хоть на диван ляг — раз все заснули уже, никто не заметит даже. Но Кощей щёлкает выключателем, и заваливается близко-близко к Вове, утыкаясь носом в чужой загривок. Естественно, и руки находят куда приткнуться. Засыпает он мгновенно.