Небеса знают значение

На небосводе в это мгновение наверное звёзды... Люди мирно спят в своих домах, уложив детей спать... И жизнь утихла, чтобы вновь вспыхнуть с восходом солнца. Его солнце зашло за горизонт так давно, что не вспомнить. Он так тянулся к свету, к жизни, проваливаясь в ужасающую реальность всё глубже, чувствуя тошноту и подступающие ледяные слезы. Стоило солнцу спустя вечность приласкать его своими лучами, как его вновь отняли у него. Но в этот раз он знал, что вслед за болью будет тепло. Не важно, сколько придётся вынести, он это переживёт. Он выжил без цели и смысла, когда он у него появился, он обязательно выберется... Тяжесть, придавившая его к земле, оказалась неожиданностью. Видеть после пыток обеспокоенного, сдерживающего слезы Итана, ловящего его на лету, потому что сил стоять нет, было больно. Гораздо больнее, чем все пытки, через которые он прошел. Страх, поселившийся в сердце, стал конкурировать с чувством вины. Он знал, что не должен был винить себя в том, какой выбор сделал, ведь он спасал его, но глаза не обманут. Иглис видел, какими глазами Итан смотрел на него, и это чувство глубже пробиралось под кожу. Никто из них не был виноват. Они лишь дети, они всего лишь хотят жить, видеть свет и следующий день, они не сделали ничего ужасного. Тогда откуда все эти невыносимые чувства? Почему именно они? За что? Дни вновь слились в бесконечный круговорот. Грохот отворяющихся дверей, удар в спину, кандалы на руках, крики Итана, а затем холодный камень и боль, выкручивающая кости, разрывающая внутренности. Он столь долго пробыл в пыточной, что боль более не пугала. Он встречал её, как старую знакомую, которая убьет его, чтобы он вновь скоро воскрес. После пыток его соберут по частям и выбросят обратно в камеру, где к нему подбежит Итан, и он будет долго что-то говорить, глотать вину, слезы и ужас, долго молчать, а затем говорить всё, что придёт в голову, сжимая руками так сильно, будто собственными прикосновениями хотел стереть боль пыток. Иглис не находил сил на слова, он лишь устало приваливался к чужой груди и закрывал глаза, чувствуя, как тело медленно начинает восстанавливаться вновь, как кровь перестает бурлить в жилах, успокаиваясь, как что-то невыносимо тяжелое в груди пропадает. Он знает, что всё повториться завтра, и потом, и потом, и так до тех пор, пока он не умрет, либо они не найдут то, что ищут. И он не знал, что будет хуже. Что скрывается за его силой, его бессмертием, его силой воли, которую он по крошках сохранял, мечтая о том, как выберется оттуда. С тех пор, как Итан появился, он часто стал думать об этом сам того не подозревая. Он крутил в голове воспоминания Итана, когда боль ломала его тело и душу, когда кровь окрашивала камень и, казалось, заливала собой всё пространство. У него была цель, был смысл. Всё это причиняло боль пострашнее той, которую ему причиняли его мучители. Он не мог умереть, все раны, рано или поздно, затягивались, но то, что появилось в его сердце: чувства, желания, мечты, и одна лишь мысль, что всё это так и останется там, где-то далеко в чужих воспоминаниях, в чужих глазах, ломала. Он знал боль, знал страх, но то, что застало его с появлением Итана, не шло ни в какое сравнение. Он верил, что всё понимает, что его этим уже не тронуть, но он ошибался. Можно привыкнуть к боли, но не к бесконечному чувству, рвущемуся из тебя и не находящего выход. Невыносимо. Дышать стало тяжелее, внутри будто происходил шторм, неподвластный, дикий и разрушающий всё на своём пути, он безжалостно бил и метал его маленький, хрупкий мир. Не было возможности его утихомирить, сбежать, ведь куда бежать, когда всё самое невыносимое происходит внутри тебя. Не вырвать же с корнем собственное сердце, чтобы больше не чувствовать? Итан больше не показывал ему свои воспоминания, словно почувствовав, что от этого станет лишь хуже. Он был напуган сильнее, чем прежде, и каждый раз ожидал поймать лишь холодный труп своего друга, спасшего его от пыток. Не было ничего, чем он мог бы отплатить за безмерную жертву. Жизнь таких, как они, не стоила и гроша по мерках тех людей, что жили на свободе, они боялись их, ненавидели, презирали, но боялись. Одного его взгляда когда-то хватало, чтобы улица опустела. Никакие заверения, что он не опасен, не принесли того облегчения, чем тот день, когда за ним пришли. Главная ошибка людей - верить тем, кто безропотно убивает невинных. Кровь и огонь навсегда отразились в его сердце, такое нельзя смыть, забыть, выбросить. Он вечность будет нести бремя, будучи невиновным. Он не мог осознать, принять то, что ради него кто-то страдает, лишь бы он был жив. Небольшое помещение, поглощённое тьмой, давило на плечи. Словно арена, предоставленная жизни и смерти, безумию и здравомыслию, свободе и оковам. Они проиграли ещё до того, как оказались здесь. Таков уклад жизни, такова судьба... В тоже время ученым надоело биться об один и тот же результат, словно рыбам об лед, их затмевала злоба и раздражение. Как какой-то мальчишка может обводить их вокруг пальца, ничего для этого не предпринимая? Если боль ему ни по чём, если он такой сильный, пусть докажет это иначе. Он сломал собственную клетку, заступившись за другого. Эмоции сильнее боли. Они не верили, что это порождение зла может что-то чувствовать, кроме боли и желания убивать, но раз он проявил подобную слабость, они обязаны были этим воспользоваться. Безропотное подчинение, какого от него никогда не было, странная связь с другим монстром, может ли быть, что они чувствуют связь только с такими же, как они? Он отказывался вести диалоги с ними, рвался и желал смерти, а в этот раз добровольно склонил голову. Они получили достаточное количество информации, чтобы залезть в его голову, покопаться там, как им заблагорассудится, заставить страдать, надавив на болезненные точки, если таковые найдутся. Они сделают прорыв в своем исследовании, и король будет ими доволен, вспомнит о них, наградит. Всё ради мира. Всё ради людей. Когда двери отворили вновь спустя несколько дней, Иглис спал на коленях Итана, и тот, едва завидев черные маски на лицах их мучителей, закрыл спящего своим телом, исподлобья разглядывая пришедших. —Уходите, — сказал он, прикрывая уши спящего Иглиса. — Уходите прочь. Двое мужчин переглянулись и отошли назад, а затем в помещение вошёл старый мужчина, держащий руки за спиной. Взгляд его был высокомерен и злобен, словно перед ним были и не люди вовсе. Впрочем, он и впрямь не видел в мальчиках людей, лишь монстров в человеческом обличии. Себя же он по праву считал спасителем рода людского, благодетелем и добротворящим. Мужчина бросил настороженный взгляд на Иглиса и перевёл уже насмехающийся на Итана. —У нас был уговор, что мы не убьем тебя. Не будем исследовать физическую сторону ваших способностей. И если ты так желаешь защитить от сегодняшнего опыта своего... — мужчина оборвался, не имея сил из-за неприязни называть эту проклятую связь дружбой. Вместо этого он протянул руку ладонью кверху. — Ты можешь заменить его. Он отдал себя на растерзание ради твоей безопасности, так отплати же ему, если так не желаешь его тревожить. Итан осмотрел всех в помещении и вновь перевёл взгляд на друга. Иглис, вымотанный пытками и собственными мыслями, почти не дышал, провалившись в до этого невиданный глубокий сон. Ловушка — говорил разум Итану, он прекрасно осознавал, что за сдержанным лицом старика скрывается чудовищная гримаса, злобная, издевающаяся и наслаждающаяся их болью. Иглис жертвовал собой уже бесчестное количество раз, и, несмотря ни на что, не жаловался. Но он стал более замкнутым, и чувство вины росло в невиданных масштабах. Неужели он не сможет вытерпеть немного боли ради того, кто протянул ему руку помощи тогда, когда он уже поставил крест на своей жизни? Благодаря нему он всё ещё жив, всё ещё в своём уме. Он понимал, что Иглис будет в ярости, когда узнает, но сейчас он беззащитно спал, и будить его, чтобы отправить вместо себя на пытки, рвало сердце Итану. Они не убьют его, не посмеют, испугаются. В глубине души Итан сам боялся Иглиса. Но он знал, что он друг, он сбережет. Он попытался проникнуть в их мысли, чтобы узнать, что они задумали, но внезапно столкнулся с непробиваемой стеной. Сила воли то была или чужое вмешательство такого же, как они, но он не смог прочитать ни одной мысли. Старик же ничего не почувствовал, что доказывало мысль о вмешательстве. Неужели, они уже кого-то сломали? Заставили помогать себе? Впрочем, это не удивительно. Заставить испуганного человека встать на твою сторону, пообещав свободу, еду или отсутствие пыток — достаточно легко. Вот только им они такого не предлагали. Слишком большая была разница, слишком большой был риск. Значит, задуманное было настолько отвратительным, что они не могли позволит ему знать. Он, пусть и был слабее, но был опасен, они знали о его силе к чтению мыслей, но у Иглиса силу выделяли другую. Он был опасен тем, что мог разорвать человека, едва его коснувшись при желании. Они знали это, боялись. Чтение мыслей не было для них столь же страшным умением. Эволюция противостояния их силам пугала. Найди они способ убить Иглиса, и не будет спасения всем, кто так или иначе попал в эти стены. А он, сам того не осознавая, давал им все способы выискивать информацию, пытать, по капли крови выуживать то, что помогло бы им их уничтожить, сломить, как и других. Итан пошел с ними, оставив спящего Иглиса за закрытыми дверьми. Он явственно почувствовал то облегчение, которое снизошло на их мучителей, а затем вернувшееся напряжение. Проснись он чуть раньше, узнай, что произошло, и последствий было бы не избежать. Никто не знал, что может случиться, если мальчишка снова почувствует себя в отчаянии после мнимого спокойствия. Итан не подвергался пыткам, а потому не знал, был ли этот зал тем же местом, куда водили Иглиса. В воздухе стоял смрад, от которого на глазах выступали слёзы. Все стены были чистыми и белыми, будто в лечебнице. В центре стояло кресло, рядом стол и цепи, которыми они приковывали жертв, чтобы те не вырывались. Не переживавший подобного, Итан почувствовал, как дрожит тело, отказывают ноги, а к горлу подступает тошнота. Он был слишком наивен, решив, что сможет выдержать это. Но затем он заставил себя вспомнить, ради чего он так поступил, и заставил свои ноги двигаться. Ему не мешали, не подгоняли, и когда он сел сам, его руки и ноги тут же сковали, а на шею лег ремень, заставивший откинуть голову назад. Старик появился тут же, неся что-то в руках. —Опыт первый, — произнес он и к вискам мальчика прижались две железные бусины, скрепленные между собой проводами. — Давай узнаем, что в твоей голове. Тон, которым это было произнесено, напомнил Итану день, когда его схватили. Они ничем не отличались друг от друга. Толпа злобных тварей, наслаждавшихся мучениями других, прикрывая это высшими целями. Они ничего не знали о тех, кого пытали, не пытались узнать, разглядеть то, что и без усилий было видно. Боль взорвалась вместе с воспоминаниями, которые начали пролетать перед глазами. Он хотел бы всё это забыть, но забыть такое невозможно. И он не был готов к тому, что его заставят насильно вновь взглянуть на то, виной чему он стал. Его семья, родители, единственная сестра, улыбающаяся ему искренне, не понимая, почему взрослые его сторонятся, мама, которая гладила его по волосам и убеждала, что всё будет хорошо, отец, отстранившийся от семьи после того, как у него появились силы. Он верил, что однажды они примут его, не предадут, даже когда читал их мысли, знал, что они решили. Он верил всем сердцем в свою семью. Он отчаянно любил их, и помнил, что они тоже умеют любить его, когда он был совсем ребёнком, они так ласково смотрели на него, искренне переживали за него, а потом... Взгляды стали настороженными, опасливыми, отстраненными, и лишь сестра, единственный не потухший свет в его жизни, смотрела всё так же любяще. Она не понимала, что происходит. Он и сам не до конца понимал. Он узнал всё, когда проник в разум родителей. Он был таким глупых ребёнком, который честно и радостно рассказывал маме, что он слышит, о чем думают другие. Он не смог распознать ужас. Он даже не знал таких эмоций. Воспоминания закружились перед ним, он вновь и вновь их проживал, чувствовал почти физически тепло родных людей, их страх, вину, а затем... Он видел, как горел его дом. Как обвалилась крыша. Как люди с криками отчаяния и ужаса пытались сбежать, но острые клинки обрушивались на них, заглушая раз и навсегда. Тела тяжело падали на землю, в лужи крови. Когда-то оживленное и счастливое место горело, рушилось, окрашивалось кровью и теряло жизнь. А он был не в силах пошевелиться, даже дышать, слезы душили его, он хотел кричать, бежать, биться, но его сковали цепями, и он мог лишь наблюдать за тем, как клинок заносят над его сестрой... —Остановите опыт! Сейчас же! Крик раздался где-то в другой реальности, а затем всё померкло и он уронил голову, чувствуя, как бьется в агонии тело, как вокруг твориться хаос, он слышал крики, но не мог разобрать слова. Всё, что он мог — это держать глаза широко распахнутыми, потому что он снова видел. Видел всё, что произошло по его вине. Кровь, которую не смыть, боль, которую не унять. Злость и ненависть, оказавшаяся взаперти сознания. Он не понимал, что происходило вокруг, почему эти люди вдруг так переполошились, он забыл, где находится и почему, он чувствовал запах крови, гари и видел, как смерть вновь и вновь замахивается над дорогими ему людьми. Его мир рухнул, разлетелся на мелкие осколки иллюзий, которые он строил вокруг себя, желая всё забыть, заглушить боль. Его резко схватили за воротник, вырвав из оков и волоча за собой, громко ругаясь и возмущаясь чему-то, что Итан не мог разобрать в это мгновение. Он спотыкался, падал, но его тянули дальше, а затем открылась знакомая дверь и его грубо туда толкнули, так, что он пролетел пару метров и с грохотом упал бы лицо в каменный пол, не поймай его крепкие руки. Они рухнули с Иглисом на пол. —Итан! — закричал он, хватая его за щеки и пытаясь заставить посмотреть себе в глаза. — Итан! Что они с тобой сделали?! Посмотри на меня! Животный страх и отчаяние сквозили в его голосе, но он не мог достигнуть разума того, к кому он обращался. «Лучше бы я умер тогда вместе со всеми», — раздавалась мысль с голове, заглушая всё вокруг. — «Лучше бы я просто умер, а не цеплялся за эту жизнь». Иглис вцепился в него руками, вжимая в себя, о чем-то умоляя, что-то говоря, пытаясь проникнуть в сознание, но раз за разом получая отвержение. Он так и не получил ответа. Иглис был вынужден оставить попытки достучаться до него, понимая их бессмысленность, он положил его на койку и лег рядом, боясь, что тот его оставит, что его сердце, бешено колотящееся в груди, вдруг остановится. В ту же ночь Итан тяжело заболел.