Мертворожденные

      «Не могу сказать, что мое детство было невероятно насыщенным. Но и скучным оно уж точно не было, по общественным меркам. Многие мелкие подробности я уже не вспомню, но одно перед своим длинным рассказом скажу честно – все, что будет предано широкой огласке, является чистой неприукрашенной правдой»       1996 год. Россия. Забайкальский край.       Основная часть деревни стоит на светлой прогалине, лишь несколько домов отдалены в лесу через неширокую реку, к которым ведет хиленький старый мост. Вдали от города жило здесь человек двести, может быть чуть больше, с какой стороны посмотреть. Посчитать сложно, когда многие из них постоянно уезжают на день-два и улицы пустеют в разы. Для тех, кто живёт в лесной части, на другом берегу извечная пустыня. Два дома со стариками, к которым ходят помогать, сами они редко прогуливаются дальше своего участка, одинокая развалина охотника в самой дали да домишко молодой нелюдимой семьи Раевских.       Дурную славу имеет эта семья, каждому соседу известно их нелегкое положение. Не сказать, что у всех сейчас дела хороши, и своих проблем хватает, да жалко только. Мать, несчастная красавица, дочь воспитывает одна, хозяйством занимается без чьей-либо помощи, муж вечно пропадает и никакой поддержки не приносит, изредка сестра ее приезжает, но только из приличия. Многие делали попытку предложить руку помощи, в ответ всегда получая мягкий отказ скромной девушки. «Да как же так-то, Леночка, милая? Вон бледная какая, вон исхудала как, вон как ручонки твои красивые ссадинами покрылись» – охали-ахали соседки, головой качая из стороны в сторону, ничего не добиваясь: усталый взгляд проглядывался из-под темной тени на лице, и мягкая дрожащая улыбка провожала гостей со ступенек дома.       Молодая мама стоит у старенького кухонного уголка, похожего на винегрет, собранный из разных частей: что-то в доме давно, какие-то полочки и тумбочки принесли знакомые семьи. Это было в период еще ее детства, поэтому не особо беспокоил этот хаос – мама в нем работала, значит и она не побрезгует. Разнообразия блюд не было, все на самых недорогих продуктах, мясо было очень редко. Даже без тяжелого периода в масштабах всей страны семья Раевских никогда не имела адекватного достатка. Елена Раевская вместе с сестрой выросла в условиях, когда прибыльной работы у родителей не было, детям учиться было негде, и учить их было некому. В этой неизменной жизни Леночка осталась до сих пор, а у сестры, несмотря на все, судьба сложилась немного лучше, и делиться она ею вовсе не хочет. Крепко сжав в руках тупой нож, девушка нарезала овощи в суп, делая небольшие перерывы для того, чтобы посмотреть на дочку. Целый день маленькая Каролина проводила в большой комнате, совмещающей в себе гостиную и кухню, сидела у окна, болтала ножками и рисовала на желтой бумаге старых тетрадей неизменную изо дня в день фигуру занятой хозяйственной матушки.       – Мама-а! – протянула девочка, наклонившись вбок. – Помоги мне.       – Что такое, солнце? – спросила мама, не отходя от стола, пока не бросила в кастрюлю оставшиеся продукты к почти готовому вареному картофелю.       – Каким цветом мне волосы нарисовать?       – А что, желтого нет? Думаю, он лучше подойдет, – девушка развернулась и подошла к столу, присев на корточки.       – Есть, но я в прошлый раз еще карандашик сломала… Может быть оранжевым покрасить?       – Не волнуйся, я тебе наточу желтенький, раскрась пока что-нибудь другое. Вон у тебя красный какой яркий, почти под цвет моему фартуку.       – Хорошо!       Взяв сломанный карандаш и чистый нож, Елена с трудом стала отрезать под углом деревянную часть карандаша. Часто ломала грифель из-за сильного нажатия, только-только подойдя к нему. Но все же справилась. Слизала капельки крови с порезанного пальца и отдала рабочий карандаш дочке. Рисунок Каролина закончила как раз к готовности обеда.       – Ну как тебе? – спросила Лина, разворачивая тетрадь к маме, с довольной широкой улыбкой глядя в прикрытые от усталости глаза мамы, вынуждая и её чуть приподнять уголки губ.       – Какая я у тебя хорошенькая вышла! На рисунке даже красивее, чем в жизни.       – Не-ет! Ты у меня и в жизни такая…м! – протянула восхищённо девочка, в ответ получив от любимой мамочки лёгкий поцелуй в щёчки.       – А теперь давай поешь супчик, чтобы сил было ещё больше! Прибраться же нам нужно немного перед отъездом на работу.       Мама отложила тетрадь, коробочку с карандашами и вместо них поставила полную тарелку супа с большой ложкой.       – А ты не будешь кушать?       – Я немного позже поем, отдохну немного, а то над плитой жарко было. Ты ешь-ешь потихоньку, дуй на ложечку. Когда я ем, я глух и нем, – Леночка села напротив, наконец-то расслабленно выдыхая и вытирая пот со лба фартуком, покрывающим длинную светлую потертую юбку.       После обеда во второй половине дня мама с дочкой принялись за уборку, такой был ритуал перед отъездом мамы на пару дней в город по работе. Сначала мама принималась мыть посуду, пока Каролина с тряпкой в руках бегала по двум маленьким комнатам, смахивая пыль с поверхностей, до которых может дотянуться. Потом Лена начинала мыть полы – сначала в спальне, потом на кухне, в то время как дочка убиралась у себя за небольшим рабочим столиком, раскладывая тетрадки и ручки с карандашами по тумбочкам и коробочкам. После этого девушке оставалось только принести воды в нескольких железных вёдрах и постирать и так небольшое количество вещей. А пока мамочка заканчивала с наведением порядка в доме, Лина возвращалась на своё любимое место за столиком у окна и начинала с нетерпением ждать возвращения отца, мечтательно болтая ножками. И каждый день сердце кровью обливается, глядя на эту картину… Он ведь никогда не вернётся. Не вернётся таким, каким его хочет видеть семья…       – Линочка, можно тебя отвлечь? – наконец Елена освободилась, развесив бельё сушиться на улице. – Расчешешь волосы мне перед сном?       – А как же папа? Вдруг он придёт, а мы уже спим?       – Я услышу и проснусь, если он придёт, и тебя разбужу, встретим его вместе. Хорошо?       Каролина кивнула и с улыбкой спрыгнула со стула, беря маму за свободную руку и вприпрыжку проходя с ней в комнату, усаживаясь на родительскую большую кровать. Сама Лина спала напротив них в небольшой одноместной кроватке у стены, а разделял их как раз письменный стол. Чего-то ещё необычного в этой комнате не было, только скрипучий огромный шкаф в углу. Чуть погодя присела на край кровати и Леночка, протянув дочери любимую деревянную расчёску, что всегда хорошо распутывала длинные пряди и массировала кожу головы. И особенно приятно это было делать поздним вечерком, когда в комнате был уже полумрак и лёгкий жёлтый свет от одинокой горящей свечи.       – Мамочка, а почему мы с тобой так не похожи? – вдруг нарушила тишину дочка, навалившись на спину мамы и положив голову ей на плечо.       – Что ты имеешь в виду, милая?       – Ну… У тебя такие светлые волосы. У меня они совсем чёрные-чёрные.       – Так бывает, Линочка, кто-то больше похож на маму или на папу. Ты вот на папу. У тебя и волосы темнее, и глазки выразительнее, зато цвет мой и губки у тебя мои. В любом случае, на кого бы ты ни была больше похожа, именно со всеми этими мелочами вместе ты у меня такая лапочка, – аккуратно повернув голову в сторону, девушка ущипнула дочку за маленький аккуратненький кончик носа и следом же поцеловала, тихо хихикая. – Ладно, милая, давай помаленьку спать будем собираться? Рано завтра уезжать, так что позанимаешься поутру, договорились?       – Угу! – закивала Каролина и слезла носочками на пол, быстро добегая до стола, бросая расчёску в ящичек и ныряя под пушистое тёплое одеяло на своей кроватке.       «Несмотря на то, чем всё закончилось через несколько лет, свою маму я любила. Она всегда была доброй, улыбчивой, очень редко показывала своё недовольство и прощала мне все детские шалости. Многие родители вряд ли бы одобрили такой мягкий подход к воспитанию, но и без «кнута» я росла спокойным и послушным ребёнком, даже если иногда шалила. Сомневаюсь, что большее нагнетание в и так сложной обстановке сделало бы лучше»       Бережно перекинув разглаженные длинные волосы на одно плечо, мама подошла к кровати дочери, усевшись на краешек по середине и положив ладонь на плечо девочки, начиная ласково поглаживать его и напевать давно знакомые, но от этого не менее родные и приятные мелодии, что всегда заставляли маленькую Каролину засыпать без тревог о скором долгом одиночестве. Говоря о репертуаре колыбельных, под песни Лина засыпала хуже, любила вслушиваться, а вот вокализ действовал с большим успехом и с лёгкостью вводил впечатлительного к самой лишь мелодии ребёнка в некий гипноз, заставляя веки невольно смыкаться вместе с тихим сопением. В этом глубоком сне дочка и не замечала ранней утренней суеты Елены. Она поднималась в пять утра и быстро собиралась, чтобы не заставлять ждать соседей, которые обычно подвозят её в город, и Каролине не обязательно ради этого прерывать свой сладкий детский сон. К тому же ей давно известны все инструкции домашнего одиночества. Чуть позже маленькая Раевская проснулась, но вот вылезать из-под мягкого и тёплого кокона одеяла долго не решалась. Раз уж все домашние дела выполнены, почему бы не позволить себе полениться в тянущейся манящей дремоте? Чтобы от прохладного дуновения ветерка проходила по телу мягкая дрожь, чтобы сквозь безразличие доносились утренние птичьи песни, чтобы тянущееся ощущение голода с трудом подталкивало к попытке подняться. Лишь это и заставило Каролину вихрем подскочить, набросить на плечи что-нибудь потеплее, натянуть пушистые вязанные носочки и выбежать на кухню к оставленной на завтрак свежей еде.       После позднего завтрака Каролина проводила все оставшееся время до начала сумерек на улице, стараясь развлекать себя, скажем так, подручными средствами. Заходила неглубоко в лес, чтобы собирать шишки и подбрасывать их над собой, пока одна из них не стукнется о голову и не направит к другому занятию. Переходила за дом к запасам дров и рассматривала причудливые извилистые линии коры и годичных колец. Но самое любимое она оставляла напоследок – оставшееся время проводила на любимом берегу маленькой неглубокой речки, расплескивая воду ногами, стоя по щиколотки, бросая камешки в середину и развивая края юбки по сторонам. А потом, выбежав повыше, с тихим «оканьем» преодолев каменистый участок, упала на песок и перевернулась на спину, широкой улыбкой к тёплому солнышку.       Один из дней она проводила полностью дома. С раннего утра открывала все окна, запуская мягкий теплый ветер в комнаты сквозняком, отламывала хлебную корочку и возвращалась в комнату, разбрасывая на столе карандаши, тетрадки для рисования и книжки. Что-то вроде учебного дня, его подобие. Когда ей еще повезет узнать, какая она, настоящая школа, и что значит учиться… Об этом оставалось лишь мечтать, ведь школы в их деревеньки нет и учить Каролину особо некому. А вечером она спешно убирала всю канцелярию в ящички, вытирала пыль со стола и подоконников, закрывала везде окна, кроме спальной комнаты, и радостная ложилась спать, ведь завтра будет последний одинокий день. Встанет вновь, побегает по округе, наиграется в реке, ляжет спать и проснется уже от поглаживаний маминых тёплых, но дрожащих от усталости рук. Все эти три дня Елена проведёт за торопливой беспрерывной работой, попеременно то вымывая большое количество посуды, то горбатясь над полом с тряпкой. Куда ещё податься без малейшего образования… Но главное, это приносит какие-то копейки, способные хотя бы поддерживать существование.       Возвращалась Елена Раевская с той же помощью добрых соседей, подсаживаясь в пустую от ведер с продуктами машину, облегченно расслабляя больную спину и сваливаясь макушкой головы на спинку сиденья, тихо посапывая во сне, даже несмотря на шум от грунтовой дороги.       И неизменным оставался ритуал – замереть посреди улицы напротив одного пустого дома и долго стоять, не выпуская из рук тяжелые сумки. Это всегда было развлечением для старушек из соседних домов, любящих пошептаться о странном обычае девушки уделять столь большое внимание этому дому каждый раз по возвращении из города.       «Детей моего возраста в деревне не было, а те, что были немного старше, уже работали с родителями. Так что каждую поездку матери в город я оставалась в абсолютном одиночестве и скуке. Но судьба оказалась не так жестока, и она послала мне в подарок одного замечательного человека. Будущего друга, учителя, члена семьи, которого я люблю, ценю и уважаю по сию пор, сколько бы лет не разлучали нас»       В тот день, когда Елена вернулась из города домой, она не отдыхала. Приходя где-то в два часа дня, предпочитала не падать сразу в кровать, а сначала сделать скопившиеся домашние дела и только потом со спокойной душой выспаться. И на время, пока Лена занималась уборкой, Каролину отправляли на прогулку. Дочка привыкла, что маме всегда нужно довести все дела до конца, даже если она очень устала и наверняка тоже соскучилась по своему ребенку. Лучше не отвлекать ее, на следующий день они обязательно проведут время вместе и поиграют вдоволь.       До вечера еще далеко, так что до привычного завершения дня на речке нужно было найти другое интересное занятие. Для этого Лина вприпрыжку по хрупкому мосточку перешла на другую сторону и вышла на широкую дорогу, единственную, что проходила через всю деревню. Людей как обычно было немного, котов и то больше гуляло возле своих домов, но и их можно было по пальцам пересчитать. Всех перегладить она успела, каждый камешек с дороги в траву пнула, полые сандалии песка набрала и скрипела им на каждом шагу, морщась от неприятной точечной боли между пальцами. Вдруг вдалеке за поворотом послышался шум старенькой машины по извилистой грунтовой дороге. Возвращается рано из города один из домов. Каролина тут же оживилась, ускорила шаг и направилась поближе к въезду в деревню. Может быть, перепадет что-нибудь? Хотя бы какая-нибудь мелкая помятая ягодка, уже какая радость будет от этой скучноватой прогулки. Но машина остановилась посреди дороги, не заглушая мотор. Несколько погодя вышел пассажир с заднего сиденья и водитель, который достал из багажника еще огромный бордовый чемодан. Оставив девушку с вещами, водитель спешно уселся обратно и поехал дальше вглубь до самых крайних домов. Не успев и рассмотреть лицо прибывшей девушки, Лина тут же побежала к ней, чтобы помочь с вещами. А как подошла ближе… Что же за день такой! Неужели!       – Тетя Маша? – изумленно воскликнула Лина, подняв взгляд на чужое лицо.       – Надо же, узнала меня? – хихикнула девушка и, бросив сумку из своей руки, подхватила девочку на руки. – Как же выросла! Какая красавица! А я боялась, что не признаешь меня! Когда же мы в последний раз виделись, м?       – Мм, – протянула Каролина, ухватившись за руки Марии. – Наверное мне было три.       – Боже мой, целых три года! Какой кошмар! Мне повезло, что я встретила тебя, расскажешь мне про вас с мамой все-все-все!       – Хорошо!       Мария – подруга детства мамы Каролины. С самых малых лет они были как сестрёнки, ни расставались и на минуту, с утра до вечера были вместе и ни упускали ни один день, чтобы встретиться. Но когда ей исполнилось семь лет, от бабушки с дедушкой родители забрали ее в город, пора было идти в школу. Теперь уже лучшие подружки виделись только на летних каникулах. Для Марии, конечно, не настолько большой удар, у нее появились в школе свои друзья, она всегда была в окружении сверстников, вокруг было много нового и интересного, а Елене приходилось от лета к лету скучать в одиночестве. Но, несмотря на такие огромные, словно пропасть, промежутки между встречами, дружба между девочками не рушилась. Лену в какой-то степени даже интересовало каждый год, какой же приедет к ней подруга. Что нового будет во внешности, какие новые привычки у нее появятся, какие сарафаны привезет с собой на лето. Всегда подарки Маша привозила. Когда больше, когда меньше, но всегда делилась уже малыми вещами, привозила пакет шоколадных конфет, дарила красивые заколочки, так красиво смотрящиеся на фоне белокурых волос. Чаще стала приезжать в родную деревню, когда уже поступила в университет. От школы далеко не ушла, поступила в педагогический. Ей всегда было интересно учиться, а передавать знания кому-то казалось наиболее замечательной идеей, где она сможет проявить свою страсть к наукам и любовь к тем, кто также стремится познавать этот мир. Каролина все-таки уговорила тетушку помочь ей и взяла маленькую сумку. Правда маленькая она была только с виду, в действительности такая тяжеленная, что девочка несла ее двумя руками, поджав к груди и пиная с каждым широким шагом. Главное идти как можно быстрее, чтобы наконец-то свалить эту ношу у ступенек дома.       – Пока я буду убираться и вещи разбирать, все мне и расскажешь.       – Я помогу! – выкрикнула Лина и наконец-то с громким выдохом бросила сумку у порога, пока Мария с небольшими трудностями вставляла ключ в старым дверной замок. Первым делом, когда Мария занесла вещи, она нашла пару ведер в кладовой и набрала воды. Сначала промыла от песка ноги Каролины, а потом прополоскала сланцы для уборки. Да уж, не мало скопилось пыли за три года. Именно три года назад она уехала в город и до этого дня не возвращалась. Просто некуда было. Бабушка с дедушкой умерли рано, и с их смерти дом в деревне стал пустовать. Все-таки Маша приезжала к ним только в гости, ведь родители имели свою квартиру в городе, где и работали.       – И как вы тут поживали, пока меня так долго не было? Как мамино здоровье?       Дом был достаточно большой в сравнении с домом семьи Раевских. Было три комнаты и одна каморка под хозяйственные принадлежности и всякое старье. Первая комната, что представлялась сразу перед входной дверью – бытовая зона с кухонькой в одном углу и печкой в другом, следом за ней, глядя так же прямо, небольшая спальня, а справа гостиная, там уже стояли два дивана, маленький столик с журналами и газетами, шкаф во всю стену, где по бокам на полках стояли книги, а в середине за стеклом бережно хранилась хрустальная посуда, окружающая фоторамки. На подоконнике стояли высохшие растения, на стенах красовались детские рисунки Марии, на полу старый красно-зеленый ковер с причудливым орнаментом – настоящий аттракцион для детей с их невероятным воображением – как ни уляжешься на диван в какой-нибудь странной, но, на удивление, удобной позе, так засматриваешься на этот ковер, в узорах которого что только не видно: и звери, и цветы, и даже смешные рожицы. И хотя прошло уже три года, в этом сером интерьере все еще мелькали фантомные краски, а в воздухе витал родной запах старины, дерева и бабушкиных трав.       Заранее забросив сумки на один из диванов и освободив полностью пол, девушки начали уборку с того, что вынесли все горшки с засохшими растениями, собрали в одну стопку все газеты и бумажки, а посуду, книги и другие мелкие вещи сбросили на другой большой диван, освободив все поверхности для уборки пыли.       – Все как обычно. Каждую неделю мама на пару дней уезжает в город, а я сижу дома одна. Ну как сижу, я больше гуляю. Дома без мамы так грустно и холодно…       – Лена как всегда так много работает. Я ее по-настоящему уважаю. Столько лет трудиться, успевать и на работе, и дома вести быт, и оставаться такой красавицей. Я вот уже, кажется, выгляжу намного старше от усталости.       – А почему вы из города вернулись?       – Даже не знаю… Потянуло в родные места, может быть. Или же меня вымотала работа в школе. Думаю, может быть здесь лучше начну деток учить. А то ни школы, ни преподавателей… Грустно мне за нашу деревню, но как же здесь хорошо…       – А в городе вы… Не видели папу? – погрустневшим голосом спросила Каролина, отойдя от подоконника и сжав в маленьких ручках сырую тряпку.       – Алексея? Прости, милая, не встречала ни разу. Нет чего-то общего, чтобы пересекаться.       – Ясно… – девочка шмыгнула носом, опустила голову, постояла так немного и снова принялась вытирать пыль и частички земли с подоконника.       – А когда папа в последний раз приезжал?       – Не помню… Давно, еще даже холодно было.       – Видимо месяц не было… Не стоит терять надежду, Линочка. Я уверена, он старается найти свободный денек от работы, чтобы навестить тебя.       – Да… Я очень соскучилась по папе. Смотрю каждый вечер в окно, а его нет и нет… – задумчиво бормотала Каролина, медленно водя тряпочкой перед окном, размазывая пыль круговыми узорами.       – Давай я тебе тряпочку промочу. Не будем о грустном, лучше отвлекаться на хорошие мысли. Может быть лучше еще что-нибудь мне расскажешь? Как дети сейчас на улице веселятся? Чем дома занимаешься, все так же любишь рисовать? Разговорами о увлечениях Каролины Марии все же удалость вывести девочку на приятный лад. Постепенно она приободрилась, голос ее перестал подрагивать, и она уже уверенно, с легкими нотками смеха рассказывала о всех своих приключениях на улице, о традиции провожать солнце на закате у реки и о рисунках в тетради, хоть они и не были очень уж разнообразны – чаще там была мама. В таком приятном шуме уборка пошла гораздо быстрее и веселее: быстро справились с пылью, расставили обратно вещи на полки, помыли раза на три полы, окна вымыли так, что даже не разглядишь сначала присутствие стекла в раме, – и наконец стали разбирать вещи из сумок.       – Ого-го, теть, как много книжек! – восторженно взвизгнула Каролина, обхватила двумя руками сразу несколько книг и с тяжелым пыхтением свалила их на диван. – Какие красивые, а откуда у вас столько?       – О, эти! Остались у меня после работы в школе. Как бы без них поехала сюда кого-то учить?       – Здорово! А можно я буду первой ученицей? Я очень хочу учиться чему-нибудь, это моя мечта!       – Мечта? Очень достойная, Линочка, обычно не многие детки горят желанием учиться. Это ведь так скучно, разве нет?       – М-м, – протянула Лина, надув губки и помотав головой. – Нисколько! Это интересно! Вот у нас, например, один дедушка живет, над ним смеются постоянно, что болтает он обо всем и без конца, а мне нравятся его истории. Хочу быть как он – все-все знать!       – Ценю такое стремление. Так и быть, как закончим с уборкой, вечером еще маму порадуем моим возвращением, а с завтрашнего дня, если Лена одобрит, начнем наши уроки. Можешь пока полистать учебники, я уж с вещами сама быстренько разберусь. Хорошо? Спасибо тебе большое за уборку, ты мне очень помогла, настоящая хозяюшка.       Мария продолжила самостоятельно вытаскивать из сумок вещи и растаскивать их по комнатам. С особым вниманием она обставляла спальню: нужно было как-то гармонично поставить свои вещи, привезенные из квартиры в городе, в окружение оставшейся памяти о бабушке с дедушкой. Среди одежды постаралась подыскать не сильно помявшееся платье, чтобы надеть на встречу с дорогой подругой. Но главное, что платье, привезенное в подарок, в наилучшем виде, аккуратно упаковано в красочную подарочную бумагу.       Елена даже ни о чем не догадывалась. Когда она закончила с домашними делами, ушла в дальнюю часть дома, в спальню, прилечь отдохнуть. От усталости даже уснула, хотя до заката было еще далеко, солнце во всю бушевало своим светом. Так что не слышала, как дочка вернулась домой, пока та не начала кричать: «Мам! Мама! Скорее иди сюда! Мама!» А как вышла в коридор, увидела свою подругу, такую взрослую, красивую, энергичную, так сразу расплакалась и кинулась на нее с крепчайшими объятиями, от слез радости вперемешку с несчастьем столь долгой разлуки чуть не задыхаясь. Так это и продолжалось периодически весь вечер, пока воссоединившиеся подруги пили чай и разговаривали у окна обо всем, что упустили обе за эти три года.       «Что говоря об отце… Мне жаль, что шестилетний ребенок не понимал простого человеческого равнодушия. Чувствовал, что-то не так, но эта противная родственная связь все равно заставляла каждый день ждать, надеяться, верить и так искренне радоваться даже коротким минутам встречи. И мне стыдно за эту лживую любовь, когда я так хотела настоящих чувств»       Каждый день с понедельника по пятницу Каролина стала ходить на занятия к Марии как в обычную школу. Училась читать, писать, обучалась арифметике, с восторгом слушала, как интересно рассказывала тетя об окружающем мире: говорила о растениях, о животных, о природных явлениях, о том, какая родная страна красивая, культурно богатая, многонациональная, включала кассеты с музыкой русских классиков, показывала альбомы с работами художников. Послушно выполняла и домашнее задание. Особенно ей нравилась математика и чтение. Во время обеда, пока ждала, всегда читала с книгой. Мама же помогала ей, объясняла при каждой свободной минутке во время готовки.       – Линочка, тебе нравится учиться с тетей Машей?       – Конечно! Она так много интересного рассказывает, у нее столько всего есть!       – Что ж, я рада за тебя, девочка моя. Знаешь, вот у меня не было возможности учиться, а у тебя есть. Я тебе по-доброму завидую даже.       Елена снова отлучилась к плите, а Лина стала медленно читать вслух следующий большой абзац. Но, взглянув на него бегло, незнакомых или сложных слов там не было. Это хорошо, не придется отвлекать маму.       Вместо этого их отвлек скрип входной двери и тяжелые шаги в коридоре сеней. Стоило высокой темной фигуре появиться в щели между дверью и стеной, Каролина спрыгнула со стула и побежала:       – Папа! Папочка пришел! – радостно завизжала она, но этот счастливый крик тут же оборвался болезненным и недовольным «ай», когда мама схватила Лину за запястье и с силой оттянула к себе.       – А ну стой! – крикнула женщина, из-под нахмуренных бровей взглянув на супруга.       Спустя почти три месяца… Снова. И снова с расслабленной широкой улыбкой и озорным огоньком в глазах. И выглядит как всегда неопрятно, помято, низ штанов в пыли, а воротник рубашки потертый.       – Иди позанимайся у тети Маши, Каролина, нам нужно поговорить с папой, – выставив дочку из дома и захлопнув дверь, за ней послышались крики матери: «Где ты опять был столько времени? Я одна должна работать для семьи? Ты же за столько времени ни копейки ни принёс! Даже на еду не заработал! Снова пьян!» В первый раз Лина услышала, как мама так сильно кричала. До этого отец тоже мог часто и надолго пропадать, приходил навеселе, без денег, но все обходилось как-то тихо. А сегодня… При этом сам Алексей никогда не поднимал голос на жену, не возражал, тем более никогда не поднимал руку. Всегда говорил тихо, успокаивал супругу, старался сглаживать в долгих мутных разговорах свою вину за отсутствие поддержки. Не то чтобы он эту вину сам чувствовал, умело притворялся.       – Что случилось? Виделись же сегодня, – обеспокоенно спросила Мария, встретив на пороге расстроенную Каролину с прижатой к груди книгой.       – Папа приехал… А мама очень разозлилась и отправила сюда, – перенеся книжку в одну руку, Лина подошла поближе к обняла девушку за талию, плотно прижавшись щекой к мягкому животу. – Я даже не обняла папу… Я так скучала по нему…       «Периоды между одним летом и следующим я никогда не помнила. Теплые деньки в родном краю заканчивались рано, было холодно, голодно и уныло. Запомнилась лишь обида на отца. Он дважды клялся всеми силами достать для дочери подарок на Новый год и День рождения, но вместо этого как всегда возвращался к семье пьяный и противно радостный. Хотя бы возвращался… А подарком за оба провала вышла, видимо, сестра. Через два месяца после Дня рождения, в мае, спустя ровно девять месяцев с сентября родилась младшая Люси, нареченная от матушки Людмилой.       Когда мама принесла Люси домой… Заранее в комнате поставили мою старую кроватку, перестирали все мягкие игрушки, я одна вымыла весь дом сверху донизу. В общем, готовились как-то к появлению в доме маленького хрупкого ребенка.       Когда мама принесла Люси домой… Мне в первый раз дали подержать сестру на руках. У мамы от усталости слегка тряслись руки, сама она в целом тоже выглядела не в лучшей форме. Какая-то вымотанная, истощенная, еле живая, даже ее счастливая улыбка выглядела такой, словно уголки губ натянули и пришили, но очень слабо, оттого они висели неровно, тряслись, то и дело отвалятся и обвиснут в невероятно жуткую и грустную дугу. Странное это было ощущение, держать ребенка на руках. Одновременно страшно уронить, а в то же время невероятно противно от этого отцовского отродья. Но я слишком ненавижу отца, так что о чем я думала на самом деле достоверно сказать не могу. Не уронила ее, и Слава Богу. Но вышла она красивой, на мать похожа. Те же большущие голубые глаза, сама светленькая, пухлые круглые губки. Она была похожа на ангела, а главное, что такая же чистая душой, окутанная заботой и любовью. Мама дала ей все это в полной мере. У нее была на то возможность.       После рождения Люси все домашние обязанности легли на мои плечи. Мама всегда была рядом с требовательным и капризным крошечным ребенком. А когда она стала снова выезжать на работу, это мелкое человеческое существо доставалось мне, толковых инструкций к которому мне не давали. Может быть и давали, но я не приняла во внимание. Прозвучало фоновым шумом в других заботах. Но учиться пришлось. Просто пришлось, несмотря даже на то, что отец стал появляться в доме чаще, но денег от него так и не было. Помощи тоже… Хотя как посмотреть. Он уделял внимание младшей дочери. Не скажу, что приятно было отдавать ребенка в руки такому человеку, но это давало мне возможность разгребать накопленные хозяйственные проблемы: приходилось стирать много и часто, готовить смеси. О своих делах даже не мечтала, моя учеба ушла на самый последний план. Даже не так – выпала вовсе.       Когда мама принесла Люси домой… У меня появилась мечта полюбить ее так, чтобы она выросла счастливой. Дать ей ту любовь, которой так не хватало мне. Плевать, что была мама. Плевать на фальшивую любовь отца. Это создание заслуживало большей любви, такой, чтобы этот маленький ангел не испытывал грусть, скуку, ни в чем не нуждался, всегда улыбался и засыпал от усталости игр и смеха. Чтобы никогда из этих красивых глаз не шли слезы, чтобы на этих маленьких плечиках висели самые милые сарафаны, чтобы в этих густых волнистых волосах путались цветы»       Со временем становилось немного легче. Мама по-прежнему уезжала зарабатывать в город, но Люси росла, училась ходить и говорить, с ней уже можно было общаться, понимать, что ей нужно. Это значительно облегчало быт. К тому же она перенимала характер своей старшей сестры: росла ребенком тихим, скромным. Совершенно необычно. Обычно дети резвятся, шумят, у них полно энергии и ее просто необходимо куда-то выплескивать. Каролина сама была такой, но вот младшей это было уже неизвестно – в ее памяти навсегда останется только занятая, молчаливая старшая сестренка с печальными глазами.       От сестры Люси так же взяла привычку сидеть по вечерам у реки. Там Каролина в свободные минутки раскладывала гербарий. Раз приходила сестра, нужно было чем-то ее занимать, поэтому Лина вспоминала уроки Марии и рассказывала о различных растениях.       А перед сном Каролина всегда читала сестренке сказки. В ее голосе отчетливо слышалась усталость, но, как бы ни было тяжело, каждый день она садилась у кровати и тихим нежным голосом убаюкивала Люси. Единственное, в чем та была капризна – не любила повторяющиеся истории. Была парочка сказок, которые она изредка просила повторять, но в основном приходилось Каролине самой придумывать что-то новенькое. Но Люси никогда не засыпала во время чтения. Она всегда дослушивала до конца и закрывала глаза только когда обхватывала напоследок ладонь сестры. Обнимала ее, прижимала к своей теплой мягкой щеке и тогда засыпала с улыбкой на лице. Все так, как хотела ее заботливая старшая сестра.       «По мере того, как Люси взрослела, в нашу семью приходила стабильность. Жить лучше не стали, но хотя бы все были живы. Второй ребенок обут, одет, в отличие от первого не голодает, ведет себя послушно и чувствует себя счастливым. Единственная проблема оставалась в том, что я никак не могла полюбить свою сестру… Как бы я ни желала ей всего самого лучшего, как бы ни заботилась, я не могла сказать, что люблю ее. Но и не могла сказать, что ненавидела ее. Даже тот печально известный вечер был во благо. Не от ненависти. Уж точно не к ней» 2000 г.       В тот вечер отец снова вернулся домой пьяный спустя месяц отсутствия. Это было так бессмысленно, спрашивать причину и интересоваться насчет денег, но Елена все равно стала расспрашивать его. Она не кричала, спокойно, но настойчиво спрашивала, где он был в этот раз, как работал, неужели снова потратил все деньги на выпивку. На любой из вопросов Алексей уверенно молчал. Стоял как вкопанный. Пристально смотрел сверху вниз на жену. В одно мгновение его поведение переменилось. Ни один мускул на его лице не дрогнул, когда он словно обыденно замахнулся кулаком на женщину и ударил ее по лицу. Да так сильно, что слабенькая супруга свалилась на пол.       Люси от страха вскрикнула, но Каролина схватила ее одной рукой за плечи, а второй закрыла рот. Упавшая мать не успела даже закрыть руками лицо или просто сжаться, разозлившийся муж начал избивать ее по лицу, груди и животу ногами. Тяжелыми грязными сапогами давил на тоненькие пальцы рук, ломал кости, давил всем весом на ноги, а одновременно с этим кричал. Впервые в жизни он стал кричать. Кричать все, что копилось, весь гнев и раздражение. Пьяный злой язык в мгновение насилия высказал все, что так умело скрывал от жены: как презирает ее, как ненавидит ее детей, с каким счастьем пьет на заработанные деньги и спускает их на другую женщину.       Старшая дочь в ужасе застыла, раскрыв глаза. С каким вниманием она слушала все те оскорбления, что сваливались на мать и на детей… Слушала и убеждалась – она была права. То, что лезло последние три года было правдой, а то, что было на протяжении семь лет – омерзительная ложь. Хотелось откусить себе язык за когда-то произнесенные теплые слова в сторону отца.       Почувствовав, как хватка сестры ослабла, Люси выскочила из рук Каролины и бросилась с криками к маме, прикрывая ее своим телом с мольбой прекратить. На что отец еще больше вспылил и, ударив младшую дочь в живот, отбросил ее ногой как дохлого дворового щенка.       – Папа, перестань! – окликнула дрожащим голосом Каролина.       – Ты тоже свое получить хочешь? Не усвоила урок, мелкая дрянь?! – сжав руку в кулак, замахнувшись, мужчина повернулся в сторону крика старшей дочери и замер.       Так тихо.       Так незаметно.       Каролина подкралась к нему из-за спины, а когда он повернулся, уже не успел выплеснуть свою силу в кулак. Девочка стояла вплотную. А вплотную к груди острие ножа. Длинное острое лезвие отделяло их последние мгновения, в которые ни одна другая мысль не промелькнула в голове Лины. Ее заполонила лишь одна – убить. Убить. Убить дрянь. Прекратить насилие. Остановить. Спасти Люси. Отомстить. Вся уверенность этих желаний собралась в маленькие детские руки, и Каролина вонзила нож в грудь отца.       Один раз. Следом второй. Третий. Его рот открылся в немом болезненном крике, но так и не выдал звука. Мужчина отчаянно пытался вложить последние секунды сознания и сил в попытку расправиться со смелой мелкой паршивкой, но Каролина толкнула его плечом, повалила на пол и вонзила нож еще раз, только теперь в шею.       Мертв.       – Мама… – прошептала Каролина, поднявшись с окровавленным ножом в руках. Перепуганная Люси прижалась к мягкому телу матери, обхватив ее плечо и укрыв свои глаза за ним. Она еще была жива. Еще дышала и тихо бормотала: «Людочка… Милая…» Единственное, что она выдавала с улыбкой, вытянутой из последних сил разбитыми окровавленными губами.       – Люси, отойди, – строго сказала старшая сестра, подойдя к лежащей матери, не выпуская нож из руки.       – Маме нужен доктор… Кто-нибудь поможет…       – Уйди я сказала! – Каролина схватила сестру за волосы и отбросила в сторону от Елены. Та попыталась побежать к ней снова, на что только получила пощечину, и ее снова за волосы оттянули к углу комнату и строго приказали сидеть смирно и не вякать.       – Я защищаю тебя, Люси. Сиди тихо и смотри внимательно, чего на самом деле заслужили эти люди, которых мы звали родителями.       Люси от испуга послушно прижалась спиной к углу и закрыла руками рот, чтобы сестра не слышала ее криков и слез. И смотрела. Смотрела, как Каролина неспешно подходит к телу матери, как небрежно переворачивает ее с бока на спину и с минуту смотрит на нее, не шевелясь и не говоря ни слова. Лишь ее рука с ножом то и дело сжимается и слегка расслабляется, но отпускать она его не собирается. «Не страдай, мама» – с этими словами старшая без промедлений перерезала горло матери на ее последнем тяжелом вздохе.       – Ма…ма… – с большим трудом шептала Люси, глядя на безжизненное тело матери сквозь пелену слез и трясущиеся ресницы. Так хотелось кричать из последних сил, плакать навзрыд, бежать, чтобы в последний раз обнять маму, посмотреть в ее добрые глаза, но тело парализовало. Ноги не давали подняться, руки тряслись, дышать было тяжело, в центре груди невыносимо болело, словно там застрял тяжелый камень с острыми углами.       Так хотелось бежать.       Бежать. Подальше от мамы. Подальше от этой комнаты.       Но нужно было делать это раньше. А сейчас смотреть… Как и приказала сестра – смотреть. Смотреть, как она снова берется за нож и возвращается к давно мертвому отцу. Как становится голыми коленями в лужу крови и вонзает в грудь мужчины грязное лезвие. Снова и снова. Раз за разом. Пока все тело не обольется кровью. Если конечно можно будет назвать то, что останется, телом.       Всю ночь Люси просидела в том углом, не отрывая глаз от тел родителей и Каролины. Всю ночь она смотрела на ужас, творящейся в этой маленькой комнате. В ней было тяжело дышать, словно темные стены надвигались друг на друга и сдавливали со всех сторон, густая тьма пугала силуэтами, которые в ней скрывались. Как из одного края комнаты в другой шаталась молчаливая фигура сестры, с пальцев которой капала кровь, собираясь маленькими лужицами по полу. Лишь она легонько блестела в свете изредка выглядывающей из-за туч луны.       А утром при первых лучах солнца Люси увидела Каролину, лежащую посреди комнаты между телами родителей. Не шевелилась. Девочка с трудом попыталась выдвинуть торс вперед и упереться в пол руками. Она смогла встать на четвереньки, медленно ползя к старшей сестре. Неужели и она тоже…       – Черт… – неразборчиво тихо выдала Лина, резко поднявшись, согнувшись и выплеснув из приоткрытых губ обильное кровавое месиво. Выплюнув, казалось бы, последние капли, Каролина ненадолго смогла расслабиться и отдышаться. На это хватило пару глубоких вдохов, но дыхание снова сперло. В груди начало болеть, голову охватила давящая волна, в ушах начало звенеть, а в дрожащем от слабости теле бешено билось сердце. Это чувствовалось повсюду, пульсация отдавалась неприятным ощущением в ногах, руках, в шее, слышалась стуком в ушах. Все это она ощутила одновременно за несколько секунд перед тем, чтобы снова раскрыть рот и дать содержимому переполненного желудка выйти наружу, стекаясь по подбородку, шее, пачкая руки, на которые Лина опиралась. Но и они не могли долго поддерживать ее. Расслабились и заставили старшую упасть, согнувшись и сжав зубы от невыносимой боли в животе.       Так с болью Каролина пролежала на полу на кухне весь день в окружении родителей. А Люси не проронила и слова, лишь смогла заставить себя уйти в комнату, забраться на родительскую кровать и забиться в угол, сжимая мамину подушку.       Холодную…       И после суток тишины дом снова зашевелился в суете. Каролина немного оправилась от боли и наконец-то поднялась, чтобы закончить грязную работу. Сначала она выкопала на заднем дворе дома большую яму, потом вернулась и перетащила на улицу родителей; снова вернулась, вымыла полы от крови; ушла обратно за дом и свалила тела в землю, обратно с таким же трудом слабого худощавого тела закапывая. А напоследок она воткнула в их могилу маленькую еловую ветку.       Каролина спокойно вернулась домой. В сенях бросила грязную лопату, оставила у порога перепачканные ботинки, закрыла за собой дверь на замок и робким шагом прошла в центр комнаты. Остановилась. Взглянула по сторонам.       – Нет… Нет-нет-нет. Нет! Все не так! Все совершенно не так! Нет! Не я! Это не я! Я… Это я… Я не виновата! Нет! – мотала Каролина головой, непроизвольно постепенно повышая голос, срываясь наконец на крик. Дышать снова стало тяжело. Перепуганная, она вертелась по сторонам, запутываясь в собственных ногах и запинаясь на ровном месте. – Нет, почему, нет. Здесь нет крови, нет! Все не так! – схватилась она за волосы, мечась из стороны в сторону, словно избегая ступать на несуществующие лужи крови. Но вот они. Перед глазами. Повсюду. Густые лужи крови.       Ноги подкашивались, совершенно не держали. Качаясь из стороны в сторону, она падала на обеденный стол, на столешницу кухонного гарнитура, прижималась к стенам, забивалась в углы, ногтями впиваясь в старое дерево.       – Мама… Мама… Люси… Люси! – Каролина сорвалась с места и побежала к сестре, что все это время так и не сходила с кровати. Она подбежала к ней, встала у кровати на колени и схватилась за щеки сестренки. – Да, да-а, мама, вполне похожа, маленькая, но похожа, совсем скоро будет совсем похожа. Да, как мама. Мама… А папа? Папа…       Опять резко дернувшись, Лина побежала к шкафу, на обратной стороне дверцы которого было прибито зеркало. Она со всей силы дернула маленькую ручку, распахнула дверцу и прижалась ладонями к зеркалу.       – Папа. Папа, папа. Папа. Отец… Он… Да, верно. Папа, – плечи начали высоко подниматься на каждом частом глубоком вдохе. – Папа, папа, папа, папа, папа, папа… Ублюдок! – сжав ладонь в кулак, Каролина замахнулась и ударила в свое отражение, разбив стекло. Трещины прошли ко всем краям, а в центре мелкие кусочки выпали на пол, оставив дыру на месте лица в искривленном отражении девочки.       Но, опустив взгляд, среди мелких осколков Каролина подметила один крупный кусочек. Она медленно согнула колени, подняла его, не отрывая пристального внимания от собственного лица в нем. Дрожащие руки внезапно напряглись и уверенно сжали этот осколок, повернув длинным острым углом в сторону тела.       – Четырнадцатое августа… – прошептала Лина и, прислонив угол к руке, резким махом оставила на чистой белой коже первый глубокий порез. И на этом она не остановилась, увлеченно продолжила снова уродовать левую руку множеством ран. Она кричит от боли, сжимает руку, но не отдергивает ее от правой, что словно под необратимым гипнозом увечила предплечье.       – Лина, пожалуйста… Пожалуйста, не надо! – и вот за два дня из уст Люси выпали слова. Это было страшно… Перечить сестре сейчас. Но что еще страшнее – опять видеть кровь. Она вскочила с кровати, бросив подушку на пол, и кинулась в ноги Каролине, со слезами на глазах умоляя ее остановиться, на что старшая пинала мелкую девчушку в сторону, только интенсивнее терзая руку осколком зеркала и проклиная себя за совершенное.       В этом страхе Люси провела еще несколько дней. Каролина ничего не ела, не спала. Ее единственным занятием было хождение туда-сюда по дому. Или же наоборот, она целый день могла молча лежать на кровати. В один из ней она не затыкалась вовсе: бормотала с утра до вечера бессвязную чепуху обо всем на свете, – а к вечеру сваливалась в слезах. Но единственное, что она делала традиционно каждый день – резала себя. Резала левую руку, правую, переходила на ноги. Она теряла много крови, ходила слабая, но не переставала. Резала и останавливала, резала и останавливала, уже и нечем было, старые тряпки в несколько слоев были вымочены кровью. Спас ее однажды только обморок. Только тогда она наконец-то смогла отдохнуть и поспать впервые за столько дней. Начался спокойный период.       Через неделю после исчезновения продолжительного приступа Каролины девочки пришли к Марии. Люси, как и было велено, молча стояла, придавшись к руке старшей сестры, а та в свою очередь рассказала такую сказку: мама тяжело заболела и папа, когда снова ненадолго приезжал, забрал ее в город, в больницу, а через неделю вернулся, сообщил о смерти мамы и бросил своих детей, пообещав больше никогда не возвращаться.       «Я в убийстве своей вины не вижу, и родителей своих я не прощу. Я лишь жалею, что испортила жизнь себе, сестре и всему этому чертовому миру»       Более-менее жизнь двух сироток пришла в норму. В доме стало значительно тише. Каролина вернулась к своим обязанностям: убиралась, стирала, готовила, – только делала все очень медленно из-за боли в руках. Потянуться во время уборки больно, чуть вода, а если хуже, с мылом, попадет на запястья, дергалась, отчего порой разбивала посуду. Так в первой половине дня занималась хозяйством, иногда заходила к Марии за помощью, за советом или едой, а вечерами вместо посиделок у реки часами проводила время у могилы родителей. Но слезы никак не шли, лишь болели старые шрамы. До новых тоже было не далеко. Когда она приходила, прибивалась к углу между кроватью и стеной и резалась снова. Люси всегда отворачивалась от этого. Она не могла спать и в отсутствии сестры, и когда та начинала себя наказывать.       А через месяц Каролина стала пропадать. Раз в две недели в один из рабочих дней она выезжала в город, а возвращалась поздно вечером, принося разную еду и подарки для сестры, всякая мелочь: или мелкая игрушка, или сладость, будь то крошечная шоколадка или леденец.       Хотелось, чтобы с этим ничего не изменилось. На первый взгляд все осталось на своих местах, но после поездки в город Каролину еще на протяжении недели мучали тревожные сны. Она могла вскакивать посреди ночи с криком, бежать на кухню и судорожно мыть свои руки. Расчесывать их до тех пор, пока немного зажившие свежие раны не начинали кровоточить снова. После таких снов она целый день ходила дерганная, ее руки тряслись, она боялась на них смотреть, но, когда подходил очередной день поездки, она становилась очень строгой и грубой.       Что касается Люси, на нее старшая сестра почти не обращала внимания, словно жила одна. Нет, конечно, она кормила ее, стирала вещи, следила, чтобы она мылась и хорошо чистила зубы, но не более. Даже разговаривала она с ней редко. Если и обращалась к ней, то только чтобы поругать, попросить не мешаться или помочь с чем-нибудь по мелочи: придержать что-нибудь, пока она моет полы, развесить свои выстиранные сарафаны.       В первый раз Каролина заметила собственную сестру, когда ей надоели ее длинные волосы. Ни с того ни с сего одним вечером она схватила Люси за волосы, намотала их на кулак и срезала их ножом коротко и неаккуратно. Ей тогда было пять лет.       И времена, когда Лина не обращала на сестру внимания, были на самом деле лучшими, несмотря на насилие, непредсказуемость и страх. Можно было стерпеть все: удар без причины, злые раздраженные крики, ее приступы безумия из-за вины в произошедшем, – но стало совсем худо, когда Каролина второй раз обратила внимание на сестру.       В один из своих рабочих дней перед тем, как уйти, старшая остановилась в дверях. С неожиданной улыбкой и приятным тоном голоса она предложила сестренка прокатиться с ней в город и посмотреть, как же успешно работает дорогая Каролина, чтобы кормить свою родную Люси и радовать ее подарками. Такое предложение воодушевило маленькую девочку, она конечно же согласилась и стала быстро собираться, чтобы только сестрица не передумала и взяла ее с собой. Это же так интересно! Наконец-то она отправится в приключение, да еще на работу! Счастью не было предела! Но недолго. Пока они не приехали. Возможно, Каролина смогла бы пойти по пути матери, работать так же, как она, ведь что могло у нее получаться лучше, чем уборка. Оказалось, есть что-то более эффективное и не такое трудоемкое. И этой работой было – убивать и грабить невинных прохожих. Каролина знала, что Люси никуда не убежит. При виде насилия ее снова охватит ступор, и ей останется только наблюдать за всем до самого конца. Этим и воспользовалась Лина, сделав это на глазах маленькой девочки снова – убив человека. Но заколола она несчастного мужчину так, что тот еще недолгое время был в сознании. И в это недолгое время Каролина заставила Люси взять нож и добить его. Всадить лезвие в шею и прекратить его страдания так же, как это было с матерью. Ей тогда было шесть лет. И уже тогда Каролина, предвещая свою возможную скорую смерть, твердила младшей сестре о том, что быть хищником – единственный способ выжить в этом жестоком мире. Ей ли не знать. За годы этой работы она столкнулась с десятками городских бандитов, сама была тайным свидетелем преследований, перестрелок и жестоких убийств. И никто не мог дать им отпор или сбежать. Они – сила и страх, они точно найдут способ выжить даже в самой тяжелой ситуации. Этому научил ее мир, в котором она мечтала найти помощь. А теперь она будет учить этому же и сестру, ведь у таких как они никогда не будет иного способа выйти на дорожку самой простой цели – выжить.       «Вопрос: «Когда все началось?» – я слышала очень часто. Чаще, чем было нужно, ведь помимо реально окружающих меня людей, в моей жизни есть давно или никогда не существовавшие фигуры. И как бы все они не рылись в моей голове – я не знаю ответа. Быть может сейчас или когда я родилась, может, когда появилась на свет Мишель. А может все ранее произошедшее привело к этому массовому наказанию… К сожалению, но фамилию Сугимото запомнят еще на очень долгий срок, даже после завершения работы системы Мишель Милтон»       Уже год Каролина не выезжала в город на свою работу, здоровье на позволяло. Лина перестала заниматься домом, запустила свой внешний вид, стала более раздражительной, срывалась по любому малейшему поводу. Люси всегда не везло попадаться под горячую руку сестре. С истязаний рук и ног девушка перешла на другие части тела, часто в безумстве бормотала о смерти, о загробной жизни, как продолжит мешать покою убитых ею родителей. И теперь на кухне у окна она снова стала сидеть и ждать. Ждать свою подступающую мучительную смерть. 2004 г.       Каролина стала спать очень много. Она обессиленно закрывала глаза еще до заката, а просыпалась ближе к обеду, но энергии это нисколько не прибавляло, с каждым днем только наоборот, отнимало их. «В один день я обязательно больше не проснусь…» – думала она, когда просыпалась и нехотя открывала красные глаза от постоянной режущей боли.       – С добрым утром… – шепнула Люси, проскользнув из спальни на кухню. Она сразу же взяла с полочки тряпку, смочила ее чуть теплой водой и начала отмывать стол от вчерашних истязаний сестры. Быстро, но тщательно, чтобы Каролина не начала ругаться. Это выглядит так страшно… Она лежит на своей руке, смотрит своими стеклянными глазами в никуда, а иногда так пугающе резко поднимает взгляд на младшую. Ничего не говоря, только смотря на нее с несколько секунд и снова отвлекаясь в свои отстраненные мысли. А Люси от этого вздрагивала и бежала выжать тряпку, чтобы скорее пройтись еще раз и убрать еле заметные розоватые разводы. На этом последствия не заканчивались, нужно было перемыть испачканные ножи и тарелки, что скопились со вчерашнего утра. Люси опоздала сегодня с уборкой, но обошлось, ведь обычно сестра начинает ругаться, если после нее остался беспорядок. Редкие деньки были тихими и без боли, но от этого они не становились ценными, ведь куда лучше один раз утром пережить это, чем весь день вздрагивать на каждом шорохе, вслушиваться в интонацию каждого слова, в каждый вздох.       Вымыв посуду, Люси подставила к столешнице маленькую табуретку, поднялась на нее и встала на носочки, только так она могла дотянуться до нужной полочки. Табуретка была крепкая, зато детские ручки стали совсем слабыми. Тряслись, поднимая несколько тарелок за раз, пока девочка одним неаккуратным движением не вывернула плечо и все они свалились с грохотом на пол, разбившись на мелкие кусочки и разлетевшись по всем углам комнаты.       – Неужели так сложно просто сделать что-то нормально? – тут же с раздражением, но не повышая голос, спрашивает Лина, поднимаясь и садясь перед испуганной сестрой на корточки. – Хватит реветь, у меня уши от тебя болят. Лучше б сама грохнулась. Такой шум подняла.       – Я устала… Я есть хочу, – плакала девочка, закрывая лицо руками.       – Вот как?! – воскликнула старшая и ударила сестру по ладоням. – Нет у меня сил на тебя! Я из последних сил стараюсь, а ты смеешь ныть?! Что ты там, устала бедненькая, кушать хочешь? А я не хочу?! Жаль папки рядом нет. Знаешь каково это?! – хватив Люси за короткие волосы, она прижала ее губами к своей окровавленной руке, водя из стороны в сторону, чтобы кровь точно просочилась сквозь губы, окрасила зубы и добралась сквозь мелкие щели к языку.       «Почему ты просто не попросишь помощи?» – издевательски звучал голос в голове поверх немого шевеления губ Люси.       – Не буду я просить о помощи! Я не слабая! Я Сугимото-Раевская, я не посмею сравнивать себя с грязью этой чертовой помощью!!! Но если бы не ты! – Каролина отбросила сестру в сторону от себя и схватилась за чистый нож со стола. – Лучше бы ты вообще не рождалась. Если бы тебя не было, я бы и дальше жила как нормальный человек, а не отдавала все тебе. Все для нашей маленькой Люси, для этого милого ангелочка! Жестокое создание! Все только на тебя!       Замахнувшись ножом, Каролина подалась вперед, падая с пальцев ног на колени и направляя лезвие на Люси. Одно мгновение тогда сыграло судьбу маленькой девочки: не успей она дернуться назад, нож бы пронзил ее глаз, но вместо этого острый угол оставил только безобразный шрам, тянущийся от брови до нижней части щеки, аккуратно пройдя через веко.       В это движение Каролина выплеснула все силы, что у нее остались, и упала на пол. Большего она сделать не может. Не может добить ее…       Но Люси предоставился шанс, и она им воспользовалась. Поднялась с пола и побежала мимо лежащей сестры к выходу.       Упала.       – Люси… Люси, пожалуйста. Пожалуйста, умоляю, прости меня. Люси, прошу, – бормочет Сугимото, держа девочку за ногу. – Маленькая моя, пожалуйста, мне очень жаль. Не бросай меня, – поднимает она лицо со слезами на глазах.       Собрав всю смелость, что была загнана в пучину страха все эти четыре года, Люси смогла ударить сестру по плечу другой ногой и вырваться из плена, сломя голову выбегая из дома в сторону деревни к Марии. Она кричала ей о помощи, зажималась в страхе, бежала в самый дальний угол дома, пряталась, чтобы сестра вдруг не нашла ее, если придет, но ничего не рассказывала… Даже когда с побега прошло несколько часов и была полная уверенность в том, что Каролины не вернется, Люси не могла рассказать всю правду единственному человеку, что мог ей помочь. Единственной помощью была вызванная милиция. И этого хватило. На следующий день ее забрали. Две шумные машины приехали в деревню и вломились в старенький дом в лесной части. Лина все это время пролежала у двери и от слабости сопротивления не оказала. Но и помучиться двум парням пришлось, таща девушку за руки по земле.       – Что будем делать с ней? – спросил один из оперов, что выезжал задерживать Каролину, когда следователь вышел из комнаты для допроса. Они близкие товарищи, так что даже не из простого любопытства этот парень дожидался несколько часов. Нелегкое же дело попалось его коллеге.       – Тоже бы хотелось узнать, – из-за спины следователя вышел начальник отделения милиции и стал рядом с молодыми сотрудниками. – Что она рассказала?       – Много чего. Даже давить не пришлось, она сама все охотно выдала. Рассказала и о случившемся вчера, и о том, как она заколола своих родителей четыре года назад. Не знаю, верить или нет, серьезно она это или нет, но отца, говорит, съела.       – Что значит съела?       – В эти подробности я не вдавался. Сомневаюсь, что я смог бы выслушать такие описания. В любом случае, факт есть факт. Но я в затруднительном положении. Она ведь была совсем ребенком, когда совершила убийство. По ее рассказу я бы предложил в первую очередь провести психиатрическую экспертизу, но…       – Но?       – По тому, как именно она убила своих родителей и по некоторым деталям ее рассказа о их жизни с младшей сестрой, у меня появились некоторые подозрения. Возможно, жертв гораздо больше. Помните, как три года подряд за городом раз в две недели находили по трупу? Стабильно раз в две недели, все три года подряд, при этом это продолжалось только шесть месяцев, зимой, в мае, сентябре и октябре не было зафиксировано ни одного убийства, подходящего под почерк этого убийцы.       – Намекаешь, что на это способна эта девчонка?       – Так точно. Эти случаи начались где-то через месяц-два после убийства родителей. К тому же они жили бедно, думаю, она не могла выезжать за добычей просто-напросто из-за холода.       – И сколько их было?       – Могу ошибаться в цифре, но я уверен, на счету этой девочки еще около сорока человек.       – Вот как… Надеюсь, ты не слишком спешишь домой после работы?       – Не то, чтобы прям спешу, но жена, наверное, будет ругаться, если я сильно опоздаю на ужин.       – Думаю, это не займет слишком много времени. Тебе нужно будет позвонить кое-куда, – начальник тяжело прокряхтел, сунув руку в пиджак и достав из внутреннего кармана аккуратно сложенный листок с иностранным номером телефона. – Английский хорошо знаешь?       – Ну есть немного…       – Тогда ты справишься.       – Могу поинтересоваться, кому я должен позвонить? Что мне сказать?       – Слыхал про детектива из Англии, которому вздумалось преступников перевоспитывать? Я и сам не в восторге от этого цирка, с радостью бы передал это в Москву, но эта девица требовала лично звонить тому, кто найдет ей подходящую жертву. Так что тебе придется взять эту ответственность.       По распоряжению начальника после работы следователь дошел до ближайшего отделения почты, где был таксофон, и очень внимательно набрал длинный причудливый телефонный номер.       – Детектив Мишель Милтон, я вас внимательно слушаю, – раздался на той стороне женский игривый голосок.       – Россия, Забайкальский край, следователь читинского отделения милиции. Мне сказали, что вас нужно оповещать о неких «подходящий преступниках» для ваших замыслов.       – Да, продолжайте, я вся во внимании. Очень надеюсь, что ваша попытка будет более успешной.       – Сугимото-Раевская Каролина Алексеевна, тысяча девятьсот девяностого года рождения, сегодня была задержана вследствие покушения на убийство своей младшей сестры. В ходе допроса созналась в убийстве своих родителей. Подозревается в трехлетней серии убийств, насчитывающей около сорока жертв.       – Любопытно… – заинтересованно протянула девушка. – Передайте все, что у вас есть, в Москву, чуть позже я свяжусь с ней. Всего доброго, следователь, приятно было послушать, у вас неплохой английский.       Со следующего дня дальнейшая судьба Каролины передалась в руки врачей психиатрической клиники, где она провела полтора месяца. Но в ее голову особо не влезали. Уж точно не врачи. Приходили только следователи и выясняли подробности, хотели подтвердить догадку и перевести ее из статуса подозреваемой в обвиняемую по серии тех жестоких убийств. И хотя чистосердечного признания они не добились, все извилистые подсказки от девушки без сомнений вели к ее причастности. Для этого и было отведено столько времени – собрать как можно больше фактов и передать их детективу, чтобы та приняла решение – брать эту девочку в свой план или нет. И хотя на переговорах Мишель кокетничала, бросалась противоречивыми фразочками, то вселяя надежду, то расстраивая своим возможным отказом – в конце концов приняла решение и порадовала встревоженных важных людей своим согласием забрать столь опасную молодую особу под свое крыло.       И когда все было готово, под строгим надзором толпы охраны Каролину Сугимото перевезли в психиатрическую лечебницу Лондона и передали доверенному лицу – лечащим врачом молодой преступницы стал молодой специалист Маргарет Милтон, являющаяся Мишель золовкой.       – Я надеюсь на тебя, Маргарет. Не подведи меня, пожалуйста.       – Но что я могу сделать? Я только-только выпустилась же, как я могу быть чьим-то лечащим врачом?       – Мне все равно на систему, здесь в отношении этой девочки главная я. К тому же я должна быть уверена в том, что все действительно будет по-моему, а для этого работать должен мой человек, тот, который будет предан моим планам и не будет действовать против них.       Так Каролина в первый раз познакомилась со своим будущим боссом. Но она не знала, кто была эта девушка, стоящая рядом с фигурой ее лечащего врача. Лишь голос и мутная тень виднелась сквозь полупрозрачное стекло в двери.       «Попасть в другую страну было очень странно. Я совершенно не понимала, о чем все так много говорят, но мне и не нужно было. Первую неделю меня только поили таблетками и старались откормить. Но мой врач здоровалась каждый день и говорила мне ласковые слова по-русски. Приятно было… Она мне сразу понравилась»       Что эта первая неделя, что месяц – все было одинаково – ничего особенного. Никакого лечения еще не назначалось, только таблетками поили, чтобы взять под контроль возбужденное поведение, проявляющееся однообразно. Каждый раз санитары видели и слушали одно и то же: понятные им вопли, грохот в дверь, расчесанные свежие шрамы на руках (кровь снова была повсюду: стекала от локтей к ладоням, закручиваясь по запястью, засыхала под ногтями, следы оставались на щеках после прикосновений). Такое, к несчастью, приходилось каждую ночь переживать дежурному врачу, пока утром не придут уже привыкшие к ее бунтарскому поведению люди и не вернут ее к «нормальному» состоянию. По их мнению нормальным было видеть вместо объяснимого страха девочки ее «растительного» двойника, молчаливо присевшего на полу в углу комнаты, покорно отвечая на вопросы монотонным голосом, будто бы передразнивая противную интонацию какого-то корявого, сморщенного дядьки-переводчика. Что уж говорить, даже лечащим врачом для Каролины назначили не какого опытного психиатра, а только-только выпустившуюся молодую девушку. И хотя Мишель сказала, что ей нужен свой человек, главнейшей причиной была та, что у детектива совершенно не было цели вылечить. Ей не нужен был опытный человек, ей нужен был тот, кто исполнял бы абсолютно неправильные приказы начальства, передавал информацию и был другом, а не врагом для проклинающей весь мир девочки. Ей нужно было узнать, к чему способно привести разум скрывающееся в глубине чудовищное безумие, какое будущее оно увидит для себя, и подходит ли оно к плану, который Мишель Милтон так мечтает воплотить.       Когда поведение Каролины Сугимото удалось привести в порядок, так, чтобы без помощи жутких препаратов она вела себя спокойно, по наставлению Мишель ее перевели в другое отделение в общую палату к нескольким другим девочкам-подросткам чуть старшего возраста. Понимали они друг друга плохо. Точнее, Лина могла им что-то сказать отельными словами, которые она запомнила от Маргарет, но в свою сторону она не могла понять их неразборчивую скорую речь. Воспринимала только такие частые вещи, как «доброе утро», «доброй ночи», «хорошо», «красиво».       Сама Каролина мало уделяла внимания своим соседкам по палате. Ей хватало того, что с ними в одной комнате она спала, с ними ходила умываться и с ними ела за одним столом. Говорила что-то редко, и то грубым недовольным тоном. Сами же девушки часто делали попытки подружиться с ней: предлагали поиграть вместе во что-нибудь, делали ей комплименты, помогали ей, жалели, когда у нее снова возникали боли в руках, но в ответ на их доброту Лина лишь позволяла им сидеть рядом с ней во время рисования. Карандаш и бумага – единственное, что имела Сугимото помимо средств личной гигиены. Рисование было ее единственным занятием и получалось у нее это достаточно хорошо, соседки всегда с восхищением наблюдали за ее работами, а когда мед. сестры приходили с таблетками, советовали им попросить взглянуть в ее альбом.       В общей палате вместе с этими девушками Каролина провела три месяца. Потом ее снова перевели в одиночную палату, но для этого решения больницы потребовалось не мнение Мишель Милтон, а сложившаяся ситуация. Спустя три месяца ей удалось сбежать из психиатрической больницы. Казалось, это был успех, даже несмотря на то, что это стоило смерти двух людей. Ей удалось бежать, укрыться от поисков, спрятаться там, где она почувствовала себя на свободе, в плену своего разума и своих чувств, а не того плоского шаблона, к которому стремились врачи. Но именно в тот вечер ей не повезло встретить двух пьяных мужчин на своем пути. Вновь мужчины переворачивали ее жизнь с ног на голову и заставляли страдать… А день побега стал днем ошибки и возвращения.       Отвратительные… Мерзкие… Страшные. «Почему именно я?.. Почему я?» – думала Каролина сквозь затуманенный разум. Спрашивала себя не со злостью, не со страхом, а с отчаянием. Почему именно она стала жертвой? Почему именно она в свои пятнадцать лет испытала это отвратительное чувство. Чувство вещи… Дешевой куклы, что на удачу попалась нуждающимся в насилии, в удовольствии воспользоваться беспомощным ребенком, который, казалось бы, не имел черт, способных разогреть в человеке страсть и желание. «Почему я не имею права жить счастливо, как все?..» – не переставала она спрашивать себя, когда двое отвратительных мужчин крепко держали ее за руки, беспощадно рвали одежду и прикасались холодными ладонями с их грубой кожей к нежному детскому чувствительному телу, реагирующему болезненной дрожью. Только благодаря ее одурманивающему эффекту это время запомнилось каким-то мутным, неразборчивым. Перед кружащимся взглядом мелькали зловещие ухмылки, еле слышались и без того непонятные иностранные фразы. Даже боль не запомнилась в той мере, в которой могла бы. Столько боли до этого она уже испытала, что эта была чем-то вторичным. Но эффект на разум был совершенно иной… Когда она резала себя, в том была ее вина, это были наказания за ошибки, а эта боль случайна… Несправедлива… Когда они закончили, Каролина осталась еще на всю ночь в парке, в котором она, казалось бы, пряталась и была в безопасности. Всю холодную ночь она провела на мокрой лавочке, стараясь укрыть оборванными частями одежды большую часть оголенного холодного тела, покрытого синяками, красными следами от сжатых рук, с кровью между ног от разорванных шрамов на бедрах и самого последствия грубейшего отношения с девственным телом.       Ее нашли только утром. Дрожащую от холода, плачущую, еле живую. И перевезли на время в обычную больницу. Там было спокойно, тихо, были заботливые врачи, мягкая постель. Это было словно подарком, после месяцев в психушке, но ради этого пришлось пережить операцию аборта. Никому не нужен был этот ребенок. Если бы он родился. С таким худощавым телом выносить и родить было бы крайне тяжело. Но Каролина оставила себе об этом еще одно воспоминание – ее бы звали Грета. Где-то услышала это имя, и оно ей понравилось.       «Единственное, что я помню из этих двух месяцев до возвращения в психушку – сожаление, что не имела сил убить тех двух подонков сразу… Зато еда в другой больнице была вкуснее. И много мяса…»       После двух месяцев в больнице Каролину вернули в психиатрическую лечебницу в родную одиночную палату, ту же самую. В прочем, иного варианта не было, она была там одна такая подходящая в остром отделении. Самая дальняя и самая старая, до ее ремонта очередь дойдет не скоро.       С тех же самых пор работающие с ней санитары по-издевательски прозвали ее Ракетой. Конечно, двух убитых охранников было жалко, но особо неравнодушным к этой непростой пациентке было в развлечение наблюдать за тем, как ломается ее разум, а навыки убийства крепчают и приобретают иной характер их применения. А прозвали так в насмешку над ее высоким ростом одновременно с некоторым восхищением ее ловкости в своих преступлениях.       Но какими бы жестокими не казались эти люди, они лишь на словах были смелыми и издевались над девушкой через окно в двери. В действительности они ее боялись. До безумства боялись ее выходок, ее способности влезть в чужую голову. Но больше боялись свой беспомощности: сами не в силах противостоять, и им никто помочь не может.       Помимо того, что Мишель потребовала не запрещать ей истязать себя, держать при себе режущие предметы, сама Ракета помимо этого стала нуждаться в насилии к себе со стороны. Ей требовались наказания не только совести, но и людей, жизнь которых она портит. Но этим им не помогала. Она провоцировала своих санитаров целую неделю, пока не отравила их разум настолько, что те стали поддаваться на ее мольбу причинить ей боль. И как бы они не пытались сопротивляться, «не навреди» стерлось из их обязанностей под гипнотическим влиянием Каролины Сугимото. А Мишель Милтон такое позволяла. Единственным спасением от этого проклятия было увольнение. Но сколько бы раз не сменялись ее надзиратели, эта девочка, съеденная своим чувством вины, продолжала заставлять всех новых людей не сдерживать их ненависть и отвращение.       «Если бы я знала, что такое начало будет положено в мою карьеру, я бы никогда не стала заканчивать университет и сошла бы с этого пути даже стоя вот-вот на пороге окончания его одного из сложнейших испытаний. Сбежала бы с вручения дипломов. Что угодно! Я с самого начала не доверяла этим планам и долго противилась ему. Как я могу взять на себя такую ответственность? Но Эдвард всегда был прав. Я слабая. Несмотря на свой побег из этой семьи, я слабая. Я не смогла отказать жене своего брата, не смогла стать независимой, как хотела.       Я много раз пыталась убедить Мишель что-то с этим сделать, прекратить эти пытки в стенах больницы, но в ответ получала только ухмылку, легкий стук по плечу и спокойное: «Ты справишься, Маргарет, я в тебя верю. Не подведи меня, пожалуйста». Пришлось смириться. Закрыть глаза на все это и вести себя, будто все нормально, как бы долго я не плакала каждую ночь от своего бессилия.       Но единственным моим утешением стала внезапная просьба Каролины. «Я хочу заслужить право на жизнь. Я не хочу быть такой. Не хочу, чтобы люди желали мне смерти» – услышала я однажды. Я не знала, как ее понять. Столько лет она хочет своей смерти, понимая все свои ошибки, но при этом искренне не хочет умирать. Хочет избавить мир от бед, но не хочет исчезать, хочет заполучить свой второй шанс. Не знаю, правильно ли я поступила, но я дала его ей. Стала исполнять ее давнюю мечту о учебе. И такого стремления к знаниям я не видела еще ни у кого»

Маргарет Милтон, 2005 г.

      Следующие почти три с половиной года Каролина провела за активной учебой, усвоив все необходимые ей предметы: математику, биологию, химию, физику, за время учебы в совершенстве овладела английским и родным русским, учась параллельно по учебникам на разных языках, – а также, помимо школьного курса, охватила часть университетской программы. Она училась каждый день, выходных у нее не было, отдых выделяла себе только на сон. Но своеобразным отдыхом можно, наверное, считать и моменты, когда от усталости с учебы, и от истощения с истязаний она по два дня подряд могла не вставать с кровати. В самом же обучении Сугимото не сталкивалась с проблемами – у нее определенно был талант: она с легкостью запоминала большое количество информации, усваивала сложнейшие темы, легко давались ей математические науки. А ее раны стали чем-то повседневным. Как долг, что она должна выполнять. Напоминать себе периодически, но не поддаваться безумству оценивать масштаб этих грехов и их последствия, ведь сейчас цель сделать так, чтобы сгладить их колющие углы. 5 марта 2008 г.       После четырех лет пребывания в психиатрической больнице в восемнадцатый день рождения Каролину Сугимото ждал подарок – долгожданная выписка. Но ждали этой выписки больше врачи, чем сама Каролина. Ждали этого дня, чтобы поскорее проводить пациентку и больше не видеть в этих стенах. Позорный факт истории для этого места – отпускать человека, что провел столько лет в тюрьме, а не в больнице, не получив никакого лечения. Ничего нельзя было с этим сделать, на то распоряжение Мишель Милтон, на то одобрение правительства.       Как было четыре года назад, по коридорам больницы Ракету вели в наручниках, провожая на крыльцо. Запаздывают гости на такой торжественный момент. Ей не сказали, кто именно должен приехать на ее выписку, но на улице людей выстроилось много. Сама Ракета устало присела на ступеньки лестницы, скучающе болтая связанными руками между ногами.       Через двадцать минут ожидания вдалеке послышался шум нескольких машин. Судя по характеру звука, как предположила Ракета, две легковые и одна какая-то крупная. То были полицейские машины, одной из которых как раз была предназначена для перевозки преступников. Сразу как машины остановились, из этой большой выскочила девушка, а следом за ней вышли полицейские. Целая толпа… Человек десять. Но они остались стоять в стороне, пока высокая девушка с розовыми кудрявыми волосами в строгом черном костюмчике с улыбкой бежала к Каролине.       – Ну здравствуй, Ракета, рада наконец-то встретиться с тобой, – заговорила девушка на родном для Каролины русском языке. С акцентом, конечно, но без единой ошибки и очень уверенно. – Я детектив Мишель Милтон, благодаря мне ты оказалась здесь.       – Я помню вас. Ваша фигура была в стекле четыре года назад. И что мне теперь, благодарить вас?       – Согласна, в психушке мало чего приятного, но я лишь хотела помочь тебе, чтобы сегодня сделать тебе предложение, от которого тяжело будет отказаться.       – Что вам нужно от меня?       – Мне нужен твой талант, Каролина Сугимото, и твой ум. Только и всего. А взамен эти парни увезут тебя на этой машине не в зал суда, а в новый дом.       Ракета расслабила нахмуренные брови и подняла голову, смотря на Мишель уже не исподлобья.       – Взамен на твою помощь, я подарю тебе свободу, защиту и возможность исполнить твою мечту. Ты ведь хочешь принести пользу людям, верно? – Милтон ласково улыбнулась. – У меня есть силы вытащить тебя из этого ада. Ты станешь жить как обычный человек, в спокойствии, в безопасности, у тебя будет дом и работа.       – Почему я?       – Я долго искала тебя, Каролина. Ты именно та, кто может помочь мне исправить этот мир. Только ты, никто другой.       Детектив протянула девушке руку, не сводя с нее взгляда. Каролина же неуверенно взглянула по сторонам: на врачей, что были по бокам от нее, и на полицейских за спиной детектива. И согласилась, молча вытянув связанные руки и обхватив ими ладонь детектива, скромно сжав.       «В тот день я не могла и подумать, что какая-то девушка так круто изменит мой мир. Я не доверяла ей, но когда я посмотрела в ее глаза… Я увидела в них уверенность, власть и нечеловеческое сознание и поняла – этот человек пришел в этот мир для чего-то великого. А еще… У нее очень хороший русский, словно все эти годы она учила его только для меня. И сказал бы кто это сразу – не поверила бы. Правда ведь, ради кого… Ради меня?»