Вот в чем вопрос

Кавеху нравится просыпаться по утрам в теплых объятиях, укутываться в мягкое одеяло, отлично спасавшее от зимних холодов, морщиться, чувствуя, как лицо щекочет пушистый хвост Мехрака. Глаза еще слипаются, будто бы напоминая, что сегодня, вообще-то, выходной, и в постели можно понежиться чуть подольше, а тело чуть ломит от долгого пребывания в не самой удобной позе - всем весом тела навалившись на левую руку и подмяв ее под себя, а щекой ткнувшись в телефон, который хотя бы сегодня не будит с самого утра противным рингтоном будильника. Кавех тянется в кровати, задевая по традиции свернувшегося клубком Мехрака рядом, но вот только вместо теплого тела там находит удручающую пустоту. Водя рукой по пустой простыни и убеждаясь в том, что аль-Хайтама, с которым Кавех уснул в обнимку на середине просмотра какого-то фильма, рядом уже не было. Недовольно ворча что-то под нос, он лениво переворачивается на спину, развалившись звёздочкой в кровати, и сдувает светлую прядку с лица. По телу пробегает холодок, и блондин морщится, стараясь посильнее сжаться, чтобы не утерять остатки тепла, и одновременно ругает аль-Хайтама, который — до сих пор! — так и не достал обогреватель, чем пользовался в своё удовольствие – мерзнущий Кавех прямо-таки прилипал к телу, стараясь обхватить как можно больше и крепче. И конечно это не могло не нравиться, и аль-Хайтам с радостью предоставлял себя для согревающих объятий. Кавех уже знал одну из его схем наизусть: аль-Хайтам просыпается пораньше, оставляя архитектора досматривать сладкие сны одному, а после, стоя на кухне над тостером, чувствует, как к нему жмутся со спины, ныряют прямо в руки и молча просят обнять покрепче. И он наконец тоже встаёт с кровати, надевает теплые тапочки, чтобы не касаться казалось, ледяного пола, и тихонько вылезает из комнаты. С грацией кошки спускается в гостиную, где стояла наряженная рождественская ёлка. В полутьме раннего утра огоньки гирлянды смотрелись особенно красиво, и их еле перебивал тусклый свет, струившийся из кухни. Кавех на цыпочках крадётся туда, желая застать супруга врасплох и выкатить небольшое предъявление по поводу очередного пробуждения "в полном одиночестве и жутком холоде". И застаёт. Аль-Хайтам громко матерится, и раздаётся стук падения чего-то на пол. Этим "что-то" оказалась бутылка с уксусом, видимо, задетая аль-Хайтамом и скатившаяся по столешнице, а затем и на пол. — О, я поздравляю тебя, ты в очередной раз убедился, что руки у тебя растут явно из.. — Кавех уже подготавливает чтение очередной нотации по поводу внимательности и аккуратности, вот только замечает, как лицо аль-Хайтама хмурится, а по его левой руке расползаются красные пятна. И тут уже не до шуток. Быстро обходя капли жидкости и поднимая бутылку с пола, Кавех оставляет её куда подальше. На пол кидается тряпка, и пока аль-Хайтам ещё пребывал в недоумении, откуда взялся архитектор, тот тихо материл супруга себе под нос, толкая его к раковине и открывая холодную воду. — Говорила мне мама – не выходи за всяких долбоебов, — раздражённо ворчит Кавех, подставляя чужую руку под холодную проточную воду. Хайтам не морщится – остаётся на удивление таким же непоколебимым, будто бы не он пару минут назад случайно пролил на эту же руку уксус. — Я по-твоему долбоеб? — фыркает аль-Хайтам ему в ответ и искоса смотрит на блондина, чей взгляд, кажется, пылал гневом и жег так же, как и недавно полученный ожог на руке. — А что, нет что ли? Мне кажется, на все двести процентов ты – настоящий долбоеб, — вспышкой сверкают карминовые глаза, и блондин отпускает руку, нагибаясь за полотенцем, уже впитавшим всю жидкость с пола, и держа её крайне аккуратно. — Держи вот так минут пятнадцать, а лучше больше. Я сейчас. И советую тебе начать придумывать оправдания, потому что я от тебя не отстану. — Как будто бы я тут что-то противозаконное проворачивал, — закатывает глаза аль-Хайтам и оборачивается вслед ушедшему в ванную супругу. — К твоим сведениям, я собирался приготовить панкейки, чтобы угодить одному вечно капризному архитектору, который вчера ныл мне, что хочет завтрак в постель. Ничего криминального. Из ванной слышится возня – Кавех кидает полотенце в стирку и начинает что-то наводить в небольшом тазике. Вскоре раздаётся и голос самого Кавеха: — Я же не говорил тебе лить себе на руку уксус. — Я случайно – у нас ванилин запихнут прямо за бутылку с уксусом. Случайно задел. — О, я верю тебе, — закатывает глаза Кавех и возвращается с тазом мыльной воды. Он осматривает руку аль-Хайтама и вздыхает, пододвигая тазик. — Всё не так уж и плохо, радуйся. Аль-Хайтам лишь хмыкает, натягивая "радостную" улыбку и опуская раскрасневшуюся руку в таз, чтобы дать уксусу выйти из кожи. Он черпает здоровой ладонью мыльную жидкость, поливая сверху ею ожог и чуть морщась. Кавех, скрестив руки на груди, наблюдал за этим, своим тяжёлым дыханием показывая – он недоволен. Очень недоволен. Очень-очень-очень недоволен. — Не дуйся, — хмыкает аль-Хайтам, забирая протянутое ему полотенце и аккуратно промакивая им поврежденные участки кожи, чтобы избавиться от мыла. После аккуратно оборачивает руку бинтом, так же заботливо выданный Кавехом. — Я хотел как лучше. Даже если я и долбоеб, это же ещё не привело нас к разводу. — В смысле "даже если"? — рассмеялся Кавех, ставя сковороду на плиту и начиная её разогревать, а после потянулся за миской с тестом. — Оно так и есть, Хайтам. — Ты меня унижаешь, — драматично тянет аль-Хайтам, завязывая бантик и подходя ближе. Он обвивает руками чужую талию, приобнимая со спины и утыкаясь в светлую макушку. Тянет носом и вдыхает приятный аромат шампуня и геля, делающего локоны мягкими и такими приятными. Они часто щекочут его, когда Кавех вдруг ворочается во сне, нарушая все границы личного пространства и чуть ли не укладываясь на чужой груди. — Но ты же всё равно меня любишь, да? Кавех молчит. Слегка поворачивает голову вправо, украдкой глядя на супруга из-под ресниц, и хмыкает. — И с чего это ты взял? — блондин улыбается, невольно приближаясь и искушая одной только улыбкой. — Может я вообще.. Не успевает блондин договорить – его нежно целуют, притягивая поближе и крепко сжимая в объятиях и глядя так влюбленно, что Кавех не может – утопает в чужих глубоких малахитовых глазах. С громким чмоком аль-Хайтам отрывается от желанных губ и хватает ртом воздух. И на его лице расплывается довольная улыбка, когда блондин наконец выдыхает: — Да.