Кащей ждет Адидаса

      — За Мараткой приглядывай…       Кащей смотрит, как Вова Адидас пригибается, чтобы не стукнуться о притолоку и шагает за порог.       — Эй, ты че? Вот так прям уйдешь? Даже руки не подашь?       Адидас замирает, разворачивается, глядит на Кащея пристально.       — Мне ехать надо. Сейчас обниму тебя — и больно будет отпускать.       — Ты с каких пор боли боишься? На махачах такой смелый всегда. Куда тебя несет вообще? — орет Кащей.       — Бывай, брат, — Адидас разворачивается и шагает в темноту.

***

      Ну охуеть, думает Кащей. Уезжает чуть ли ни на тот свет, и даже руки не подал. Такое схавать нельзя. Пустота разрастается и заглатывает целиком. Кащей ложится на скрипучую тахту, накрытую куском ковра, пялится на свисающую с потолка лампочку, но видит другое: переплетенные пальцы в порезах и ссадинах, растрепанные русые волосы, мягкие как у девчонки, сухие быстрые поцелуи, лиловые вены на мощном стояке, потемневшие от похоти глаза… Кащей резко вскакивает, чуть не бьется головой о низкий, в желтых подтеках потолок.       Мать твою. Если он с ним так, после всего, что они вместе пережили, то пусть на хуй идет.       — На хуй тебя. Пошел на хуй, Вова — Кащей вопит во всю глотку, а легче не становится. Идет воспитывать скорлупу, ловит универсамовского пацаненка с сигаретой, от души отвешивает оплеух. Не легче. Видит у киоска сутулого чушпана, в сложении есть что-то от Володи, подлетает, бьет со всего маху, без предупреждения. Чушпан оказывается не из робких, выдает боксерские приемчики. С заплывшим глазом и разбитой губой Кащей идет обратно в их барак. В свой барак. Не успев остановить себя, Кащей вдруг кидается в снег, перекатывается с боку на бок и воет.       — Кащей, ты?! Ты чего? Это кто тебя? Щас позову пацанов, решим вопрос. Мать твою. Зима, откуда ни возьмись. Кощей еле сдерживается, чтобы и ему не засадить по ребрам.       — За водярой и на базу ко мне. Десять минут даю. И сиги захвати.       У Зимы лицо круглое, скуластое, взгляд туповатый. Он таращится на Кащея, пока тот поднимается и, покачиваясь, идет через двор.       — Че стоишь-то, оглох? Или въебать надо?       Зима срывается с места, несется к ларьку. Кащей возвращается в барак, снова ложится на тахту. Изо всех сил старается не думать. Только бы Зима никуда не зарулил по дороге.       — Вот принес. Только она это, паленка, может. Ты осторожнее... Кащей зыркает остервенело.       — Скройся.       Зима сдвигает шапку на затылок и растворяется в студеном уличном воздухе. Кащей пьет. Бутылку в одну глотку. Зима не соврал. Паль. Да похуй. Быстрее отключит, ему того и надо. Пьет завтра. Пьет послезавтра. Пьет пока Вова едет на сборы. Пьет, пока Вову отправляют за ленту. Пьет, пока Вова вычищает из глаз и пересохшего горла ебучий песок и строчит ему письма.       Письма доходят плохо. Кащей уверен — скоро перестанут приходить совсем. В каждом письме Адидас просит черкануть ему хоть пару строк. Пишет общими фразами, боится перехватят, но и по сухим обрывкам ясно, как ему там хреново. И Кащею так просто подбодрить, накропать письмецо, и иногда он садится, выводит скачущие по строкам каракули, под водярой исписывает половину тетради, сует листки в конверт и никогда не отправляет. Не может. Ведь не подал же Вова ему руки на прощанье. Как отбросу. Как нелюдю. Как чушпану.

***

      Улица беспощадна. Вопросы копятся, и разруливать их ему. Место автора, головы “Универсама” Кащей не упустит даже из-за предательства Вовки Адидаса, поэтому между запоями он решает вопросы на сходках, учит пацанов уму-разуму на общих сборах, кумекает, как им подзаработать, как укрепить авторитет, как сделать то, как это… Но каждую секунду, пока мозги не пропитало спиртом, Кащей ждет Адидаса. В драках ему страшнее: Вовка не прикроет, если что, как бывало много раз. Нету его, нет. А что если… Новости про сгинувших в Афгане пацанов гоняет по улицам холодный ветер. Слыхал про этого, ну с “Дом быта”— Двухсотый... Каждый раз от таких вестей Кащей, оправдывая прозвище, как будто костенеет. Если Адидас не вернется, он натравит на себя “Хади Такташ”, подохнет в бою. Все равно, кроме улицы ему ничего в жизни не светит, а печень не резиновая. Это даже такому долбоебу как он нетрудно понять.       Ведешь себя как баба. Страдаешь, вон, убиться хочешь. Зашквар. Пацаны так себя не ведут. Пацаны с пацанами не трахаются. Тем более не позволяют себя иметь. То, что их ни разу не застукали — словами не описать какая удача. И авторитет бы не спас. Не то, что отшили, их бы прикончили. Хотя Адидас мог и отвертеться. Теоретически. Хотя кто-бы там стал разбираться… Так что, может, и правильно Вован сбежал. И ведь не скажешь, что трус. Нет, очень смело сбежал. По-пацански… Сам бы он туда ехать зассал.       Одни и те же мысли по кругу. Водка действует все хуже. Полтора пузыря едва хватает, чтоб отключится. А бабло само себя не поднимет, нужно время от времени просыхать. Дни, недели, месяцы — мешанина из тоски, ужаса и ожидания, липкого, вязкого, неизбежного как сопли на ветру.

***

      — Слыхали, пацаны, братан домой возвращается! Вот ток письмо получил. Маратка светится, так и тянет отвесить ему подзатыльник. Кащею Вова не писал полгода. И правильно. Смысл писать, когда тебе не отвечают. Какие-то слухи все равно крутились, не давали окончательно двинуться от неизвестности и вины. Ждал. Сколько он ждал. Два года. По ощущениям лет двести. Ждал, и все равно — новость как ушат воды за шиворот: знаешь, что польется, а вздрагиваешь судорожно. Адидас едет. Вова, мать его, Адидас.