My curse

Каждый шаг приближает его к неизбежному. И тем медленнее и тяжелее становится его поступь. Он останавливается в десятке метров от КПП жилищного комплекса класса люкс — ансамбля стеклянных башен и одного небоскрёба в центре, напоминающих выросшие из земли светящиеся кристаллы. Он много раз видел эти здания издалека, но никогда вблизи. Сунуться сюда по доброй воле мог только тот, кто не дружит с головой или очень хочет умереть. Он не относится ни к первой, ни ко второй категории — его диагноз намного тяжелее, и решение это он принял взвешенно и осознанно, на трезвую голову, без единой эмоции. Они выгорели в нём все за последние месяцы. И смерть его близкого друга стала последней каплей. Если бы хоть кто-то из стаи узнал, что он замыслил, его бы бросили в карцер — подальше от соблазна натворить смертельных глупостей. Поэтому он пришёл сюда один. И охрана на КПП, понимая это, пребывает в немом шоке и оцепенении. Они бездействуют долгие полминуты, прежде чем выходят ему навстречу. — Чон Чонгук?.. Конечно же, его узнают с первого взгляда. Врага нужно знать в лицо. А он самый главный потенциальный враг, потому что Вожак стареет, и только вопрос времени, когда место во главе стаи займёт наследный Принц. — Я пришёл к Старшему, — говорит Чонгук. — Один?.. — Охрана никак не возьмёт в толк, где кроется подвох. Но его нет. Чонгук правда один — впервые без своей стаи, которую оставил, потому что другого выхода у него нет. Либо он, либо они все. Выбор для него очевиден. — Один, — подтверждает спокойно. Взгляд прямой и холодный. Охрана колеблется и медлит. В конце концов связывается с Генералом по рации, докладывает ситуацию. Чонгук всё это время терпеливо ждёт. Ему некуда торопиться. У него осталось не так много времени, чтобы насладиться этой ночью и холодным сиянием звёзд. Вполне вероятно, в ближайший час он будет уже мёртв. Генерал приходит лично, чтобы убедиться, что это действительно Чон Чонгук, наследный Принц, а не сумасшедший самозванец. Он и Мин Юнги много раз встречались на поле боя. У Чонгука на память остался шрам на левой щеке, у Юнги не хватает куска правого уха. При виде старого знакомого у Чонгука сама собой появляется кривая ухмылка на лице. Юнги мрачнеет, когда понимает, что перед ним действительно тот, кого здесь ожидали увидеть в последнюю очередь. — Вы не слишком гостеприимны, — насмешливо замечает Чонгук. Нарывается, но терять ему нечего: он здесь, и назад пути нет. Он сжёг за собой все мосты. — Мы не ждали ночных гостей, — напряжённо отвечает Юнги. Убеждается, что Чонгук один. Это не приманка и не засада. — Зачем ты пришёл? — Заключить мир, — отвечает Чонгук прямо, хоть Юнги и не тот, с кем он бы хотел говорить. Но если дальше его не пустят, то всё окажется зря, поэтому он говорит как есть: — Моя жизнь в обмен на вашу безопасность и прекращение войны. — Ты ведь понимаешь, что сдаёшься в плен? — Юнги словно сомневается, что Чонгук до конца осознаёт серьёзность и необратимость своего поступка и катастрофических последствий, которые не заставят себя долго ждать. — Абсолютно. Можем не терять время, пока я не передумал? Юнги делает жест головой, веля охране досмотреть Чонгука. Те приближаются к нему на полусогнутых, с огромной осторожностью: в последний раз зазевавшегося их товарища Чонгук порвал надвое. Если это действительно уловка, то участь их будет незавидной. Но Чонгук позволяет лисам приблизиться, оставаясь неподвижным, и никак не реагирует, пока его проверяют на наличие огнестрельного оружия. Его у Чонгука с собой нет. Он смотрит сверху вниз на двух охранников, обливающихся холодным потом, и те отходят от него очень быстро, закончив с проверкой. — Всё чисто, — докладывают они с видимым облегчением. Юнги достаёт наручники из сплава серебра, к которым крепится цепь. Интересно, он их всегда с собой носит? Или специально для Чонгука захватил на случай, если охране не померещилось? Без вопросов и указаний Чонгук вытягивает перед собой руки. Юнги приближается. Шаг, ещё один… Так близко они были только в последней схватке. Но тогда они пытались убить друг друга, а теперь будто и не знают, что им делать, когда не нужно вгрызаться в чужую глотку и безжалостно рвать когтями плоть. Юнги надевает на Чонгука наручники. Щёлкают замки. Лис и волк снова смотрят друг другу в глаза, в этот раз особенно пристально. Потому что это не коварный манёвр и не розыгрыш: наследный Принц в самом деле сдаётся на милость своим врагам, которые могут его и не пощадить. Впервые во взгляде Генерала Чонгук видит что-то, похожее на уважение. Но Юнги всё равно считает, что он борзый щенок — и дёргает его за цепь, как собаку, силой вынуждая в нужном темпе переставлять ноги. Они проходят первый КПП, преграждающий въезд на территорию, и доходят до второго. Здесь ещё больше вооружённой охраны. Чонгук едва ли обращает на них внимание: расстреливать серебряными пулями его не будут. Он важен и нужен им живым. И Юнги тот, кто понимает это лучше всех. И он тот, кто убедит в этом остальных. Чонгук никак не комментирует внутренние интерьеры. За столько веков лисы успели неплохо обустроиться: на хибары в лесу эти хоромы точно не тянут. Но волки абсолютно не падки на роскошь и блага цивилизации, поэтому больше Чонгука интересуют живые деревья в кадках, растущие в фойе среди фонтанов. Симпатично. Они доходят до стеклянных лифтов. Юнги прикладывает карту доступа к картридеру, и двери кабины приглашающе открываются. Он пропускает Чонгука вперёд и заходит следом. Нажимает последний этаж. Скоростной лифт привозит их в двухэтажный пентхаус. — Жди здесь. На месте, — приказывает Юнги. В поле зрения нет ни одного охранника: они тут ни к чему, даже муха не долетит до этого этажа, миновав такое количество охраны внизу. Чонгук послушно остаётся стоять в рекреации у лифта, снова изучая экзотические растения. Он долго борется с собой, помня о том, что не должен двигаться. Но не выдерживает и подходит ближе к кадке с яркими цветами, чтобы их понюхать. Аромат сладкий, чуть кружит голову и щекочет рецепторы в носу, но приятный. Чонгук на миг прикрывает глаза, позволяя себе переключиться. Хоть он и демонстрирует полное внешнее спокойствие и внутреннее хладнокровие, это не так. Конечно, он испытывает и страх, и тревогу, и неуверенность, и сомнения, и грусть — и много других чувств, которые, как его убеждают, лисам недоступны. Чонгук с детства воспитывался видеть в лисах бездушных тварей. Его с малых лет учили убивать их, быстро и эффективно. И все старания отца и матери пошли прахом: их драгоценный, единственный отпрыск по собственной воле сдался врагу. Когда отец узнает, где он и как здесь оказался… Чонгук вздыхает. Он не хочет об этом думать. — Иди за мной. Старший тебя ждёт, — велит Юнги, доложив о ситуации и вернувшись за пленным. Чонгук послушно следует за Генералом внутрь пентхауса, и за цепь его уже никто не дёргает: она свободно свисает с наручников. Но в гостиной Юнги всё-таки кладёт руку ему на плечо, жёстко сжимая пальцы, и давит, вынуждая силой опуститься на колени. Чонгук, подавив внутренний протест, подчиняется, стиснув зубы и сверкнув неоновыми глазами, которые тут же тухнут. Хоть по меркам его вида он и молод, его самоконтролю может позавидовать даже его отец. Чонгук успевает бросить убийственный взгляд исподлобья на стоящего рядом флегматично-невозмутимого Юнги, но реагирует на движение на периферии. И наконец видит Старшего. Тот приближается мягкой, плавной, бесшумной поступью. Сперва смотрит сверху вниз на ночного гостя, сверкая в полумраке золотистыми глазами, словно выплавленными из драгоценного металла, а после присаживается на корточки прямо перед Чонгуком. Его запах резко ударяет в ноздри — Чонгук не хочет, но вдыхает его против воли. Он такой же сладкий и дурманящий, как у тех растений в рекреации. Чонгук смотрит своему главному врагу прямо в глаза, не моргая и не отводя взгляд. Он не боится Старшего, потому что не боится ни боли, ни смерти. Но не может отрицать, что древнее существо перед ним прекрасно настолько, что невольно захватывает дух. Чонгук борется с этими чарами, подавляя пытающийся ускориться сердечный ритм. Внешне Чонгук становится ещё более холодным и отстранённым, чем до прихода сюда. Старший протягивает свою утончённую руку и подцепляет его подбородок указательным пальцем, заставляя приподнять голову, а не глядеть волком исподлобья. Чонгук ни разу за всё время не отводит глаз — это вызов и противостояние, ментальная борьба, которую он не проиграет. Его нельзя сломить. Потому что за столько лет бесконечных потерь и страданий он успел сотни раз сломаться, но в итоге это сделало его лишь сильнее. И только благодаря этой силе у него получается не поддаться слабости, которую вызывает в нём Старший одним своим видом, представ красивым и бесспорно привлекательным молодым мужчиной. Волосы лунного, белоснежного цвета едва не светятся, а соблазнительно пухлые губы растягиваются в лукавой улыбке, делая взгляд чарующе медовых глаз совсем лисьим. Не этого Чонгук ожидал, сдаваясь добровольно в плен и требуя отвести себя к Старшему. Он хорошо осведомлён, что лисы — коварные обольстители, умеющие принимать облик любого пола. Но Старшего в глаза никогда не видел, а оттого рисовал себе совсем иной образ. Конечно, не седого и дряхлого старика, но и уж точно не обворожительного молодого мужчины с кокетливо-лисьим взглядом и сумасшедше дурманящей улыбкой. — Вот так подарочек на ночь глядя, — голос Чимина мелодичный, высокий, отдаётся приятной вибрацией в чувствительных перепонках, и Чонгук теперь борется ещё и со сладким ядом, который льётся ему в уши. Он уже почти не дышит, из последних сил сопротивляясь мороку. — Сам Принц явился на порог моего дома. М-м-м… — сладко тянет. — И что мне с Вами делать, Ваше Высочество? — с насмешкой произносит Старший, ухватив Чонгука пальцами за нижнюю челюсть, не боясь, что ему могут их откусить. Сдавливает сильнее и крутит его голову то в одну сторону, то в другую, не обращая внимания на ощутимое сопротивление и беззастенчиво рассматривая в ответ. — А ты смазливенький, как для собаки, — намеренно оскорбляет, не послабляя хватки на лице. Чимину хочется увидеть, как далеко готов зайти этот щенок: Юнги сообщил ему о намерениях Чонгука. И раз уж он на такое решился, то выдержки и самоконтроля ему не занимать. Если Принц и правда собирается таким образом заключить перемирие, то Чимин должен быть уверен, что тот понимает, на что подписался. В лисьем логове волков не жалуют — Чонгуку здесь придётся несладко. И Чимин для этого постарается. Очарование прекрасным и опасным лисом проходит быстро и бесследно, как туманное видение. Чонгук, растеряв всё своё восхищение, крепко стискивает зубы. Терпит насмешливое и надменное отношение, очередные оскорбления, за которые в иной ситуации перекусил бы глотку. Но он был к этому готов. На самом деле он готов и к более худшему исходу, и то, что его до сих пор не вспороли острые когти этого златоглазого демона, даёт надежду, что его предложение всё-таки примут. Если у этого высокомерного лиса совсем мозги от старости не ссохлись, он должен понимать, что в интересах его вида сохранить Чонгуку жизнь и шантажировать ею Вожака. Тот никогда не отважится напасть, зная, что Принца могут в любой момент расчленить и отправить ему обратно по кусочкам. Чимин хмыкает, чувствуя под пальцами, как напрягаются чужие желваки. Чонгук едва слышно утробно рычит, клокоча, но ещё сдерживаясь, сильнее стискивая челюсти. Чимин наконец выпускает его лицо, замирая ладонью у широкой, мощной шеи с ярко выраженным кадыком, по которому непременно хочется пройтись когтями, оставив отметины. И останавливается взглядом на ярёмной ямке между резными ключицами. На мгновение Чимин замирает, не двигается, глядя на чужую шею и тяжело сглатывая. Со стороны может показаться, что ему вдруг сильно захотелось вгрызться в мягкую кожу зубами, словно он не лис, а вампир, измученный жаждой крови. Но всё совсем не так, и глядит Чимин не на шею и не на рельефную впадинку, а чуть ниже. Туда, где виднеется за воротом свободно распахнутой рубашки слабое, светлое родимое пятно на коже в виде размытого полумесяца. Чимин видел что-то подобное всего раз. Очень, очень давно, и сейчас буквально сбит с толку, вырван на мгновение из реальности и брошен в омут воспоминаний, в липкость болезненного прошлого. Но это невозможно. Это просто… совпадение? Чимин непроизвольно морщится, чувствуя болезненный укол в груди от всколыхнувшихся в памяти воспоминаний. Едва не рычит сквозь зубы, не контролируя себя и свои эмоции. Медленно отрывает взгляд от отметины на чужой коже, поднимая глаза на лицо перед собой, словно пытается убедить себя в чём-то, и резко одёргивает руку, будто обжегшись. Чонгук воспринимает это на свой счёт и сводит брови, сдерживая оскал. Раз он для Старшего вшивая псина, вызывающая лишь презрение и брезгливость, нечего его трогать — Чимину вообще никто права не давал руки распускать. Чужие ладони оказались неожиданно нежные, тёплые, мягкие, приятные… Призрачная шерсть на загривке тут же вздыбливается. Но Чимин уже возвращает себе контроль, резко выдыхает и отводит взгляд. На лицо снова опускается былая маска надменности и презрения. Чимин плавно встаёт, глядя на волка у своих ног сверху вниз, ещё более высокомерно и холодно, чем раньше. — Подготовь для него комнату, — отдаёт приказ Чимин, уводя искрящийся древним янтарём взгляд от своего пленника. Юнги наконец оживает, будучи недвижимым всё это время. Кивает и подходит ближе. Укладывает ладонь у основания шеи Чонгука, сжимая пальцы на вороте его плаща, чтобы потом потянуть на себя, заставляя того встать с колен. — Здесь. В пентхаусе, — уточняет Старший. А Юнги резко переводит вспыхнувшие удивлением зеленоватые глаза на Чимина. Недоумение быстро рассеивается, когда он сталкивается с серьёзностью на лице Старшего. Генерал не имеет права ослушаться, но это не мешает ему выказать собственные опасения или предостережения на этот счёт Чимину позже. — Всё, как подобает. Он же Принц, в конце концов, — уничижительно кидает напоследок Чимин и изящным жестом указывает на выход. Чонгука, ещё несколько раз враждебно на Чимина обернувшегося, уводят, а Старший, проигнорировав убийственные взгляды в свою сторону, остаётся один в огромной гостиной. Усаживается на внушительных размеров кожаный диван и прокручивает образ волчьего наследника перед глазами. У лисов стойкая неприязнь к волкам испокон веков. Чимину больше тысячи лет, и война между видами сохраняется и по сей день. А старая, глубокая рана на сердце вдруг предательски ноет, не давая о себе забыть. Но Чимин и не забывал. Ни на день. Эта боль преследует его сотнями лет, став его верной подругой, шагая с ним бок о бок. Чонгук прожил куда меньше, но пережил уже многое: и смерть матери, и дяди, и тёти, и своих сводных братьев и сестёр, и друзей, и своего названного брата. И боль от его потери, случившейся на днях, Чонгука до сих пор не отпускает. Он и Ханыль родились в один день, выросли вместе, он был его верным другом и боевым товарищем. И когда принесли его тело, Чонгук до последнего отказывался верить, что тот мёртв. И сделали это лисы. Чонгук стискивает кулаки, чувствуя, как впиваются в ладони превратившиеся уже в чёрные когти человеческие ногти. — Без глупостей, — холодно предостерегает его Юнги. Он ждёт, когда Чонгук поднимет голову, обнажив шею, чтобы застегнуть на ней серебряный ошейник — точный гарант того, что тот не перекинется и не устроит здесь кровавую бойню. Если попробует, ему перережет глотку. Чонгук скрипит зубами, справляясь со своими бурлящими эмоциями, от ненависти до унижения через все оттенки бессильной ярости, но позволяет Юнги надеть на себя ошейник, словно он правда собака. После чего с него снимают наручники, и Чонгук невольно трёт запястья, избавляясь от неприятных ощущений. — Не знаю, дурак ты или герой, — бросает ему Генерал перед тем, как уйти и закрыть дверь. Чонгук остаётся один. Он осматривается. Похоже на небольшую комнату отдыха: есть кушетка у окна, пара кресел, стол, шкафы с книгами и две двери: одна ведёт в ванную, вторая на балкон. Изо всех сил стараясь абстрагироваться от жалящего холода серебра на шее, Чонгук выходит через раздвижную, полностью стеклянную дверь на улицу. Подходит к такому же стеклянному ограждению, опустив руки на металлические перила, и смотрит вниз. Если с такой высоты спрыгнуть, его ждёт верная смерть — с такими повреждениями не справится никакая регенерация. Но Чонгук прыгать и не собирается. Он должен оставаться жив, чтобы держать в узде своего отца. И если за волков Чонгук может ручаться, то за лисов — точно нет. Они могут легко воспользоваться сложившейся ситуацией и атаковать. Но зная, сколько они понесли потерь, Чонгук всё-таки надеется на то, что они устали от этих бессмысленных смертей так же сильно, как и его стая. Если лисы не станут нарываться и провоцировать волков, отец прекратит эту войну и согласится на переговоры. Он сделает всё, чтобы Чонгука вернуть. А Чонгук сделает всё, что от него зависит, чтобы дожить до этого момента. Поэтому он держит себя в руках, ничего не громит, не трогает и ведёт себя тихо. Он стерпит что угодно. И ему даже интересно узнать, что захочет сделать с ним Старший — как сильно он ненавидит их вид и хочет отомстить Вожаку? Собственное положение для Чонгука всё ещё остаётся непонятным. Он думал, его кинут в карцер, в кандалах и наморднике, а не оставят в пентхаусе, практически свободного. Хотят, чтобы он расслабился и потерял бдительность? Или, как жертвенного барашка, всячески холят и лелеют, прежде чем перерезать глотку? Чонгук мрачно усмехается своим мыслям и садится на кушетку. Ему ничего не остаётся, как ждать. Его жизнь и судьба теперь в маленьких, изящных руках Пак Чимина.

***

Проходит несколько часов, прежде чем Чимин избавляется от ненавистных и болезненных воспоминаний, вдруг вспыхнувших так внезапно при виде этого волчонка. Такого ранее не случалось, а память покорно таила все образы где-то на дне, не позволяя им травмировать и без того израненное сердце. Чимину не хочется задумываться о причине, потому что в таком случае он вновь увязнет в этой боли, ослабнет морально, но сейчас он не имеет такой роскоши: в его лапы попал сам волчий Принц. И теперь, владея таким козырем, Чимин должен сохранять хладнокровие и трезвость ума. Он подзывает к себе прислугу и отдаёт приказ подготовить для пленника ужин: отборное свежее мясо и бокал сухого красного. Чимин не планирует морить Чонгука голодом. Смерть наследника не в его интересах, хоть желание пройтись острыми когтями по его сонной артерии и пульсирует на кончиках пальцев. Жизнь Чонгука — залог благополучия его вида. Когда-то же надо положить конец этой войне, которая приносит одни только потери и боль. Однажды Чимин уже пытался, но тогда это обернулось самой большой трагедией для него самого и сделало только хуже, усугубив вражду. — Оповести, как будет готово. Я сам отнесу его, — добавляет Старший, чем вызывает удивление на лице прислуги, но та не рискует его показывать, пряча глаза, устремив взгляд в пол. Согласно кивает и удаляется, оставляя Чимина вновь наедине с собой и своими мыслями. Он осушает не один стакан виски, прежде чем его просьба оказывается выполненной. Перед ним стоит стеклянный сервировочный столик на колёсиках с бокалом вина и свежим мясом, аккуратно нарезанным на небольшие кусочки, на блюде, накрытом металлическим клошем. Чимин открывает его, проверяя содержимое. — Отлично, — говорит он, накрывая блюдо обратно. — Отвези это к его комнате и оставь у двери, я сейчас подойду, — встаёт с дивана и указывает взглядом прислуге на чужой ужин. Та согласно кивает, кланяется и скрывается из виду вместе с сервировочным столиком. Чимин медлит, сам не ведая почему. Словно боится очередной их встречи и того, что болезненные воспоминания снова обрушатся на него лавиной, а причину этому он так и не распознал. Но он не вправе расслабляться и показывать слабость, даже если это всё словно бьёт в солнечное сплетение, заставляя отчаянно задыхаться. Чимин останавливается у двери в комнату, отведённую Чонгуку, поворачивает ручку и толкает дверь ногой, включая режим хладнокровия. Проходит по-хозяйски и затягивает вслед за собой сервировочный столик. — Ужин подан, — издевательски произносит он, улыбаясь так слащаво и приторно, что Чонгуку хочется поморщиться. Его напрягает, что сам Пак Чимин принёс ему ужин — любовно нашпиговал мясо серебром? Заботливо подлил отвара аконита в вино? Чонгук невольно принюхивается, заранее готовясь к любой подлянке. Может, убивать его быстро не в интересах этого смазливого чудовища? Может, Чимин хочет посмотреть, как он будет часами биться в мучительной агонии, захлебываясь кровавой пеной? Чонгук пропускает мимо ушей тон Старшего, абсолютно никак не реагируя и даже не двинувшись с места. Кушетка пришлась ему по вкусу: широкая, удобная, вид из окна отличный. Пришлось, правда, снять берцы, потому что пол подогревается и в принципе система климат-контроля выставлена на комфортную для большинства температуру, но для Чонгука это слишком жарко. Поэтому он давно избавился от плаща и рубашки, оставшись только в одних штанах. И Чонгук видит, как взгляд Чимина медленно перемещается от его лица вниз по его обнажённому торсу, остановившись на пару секунд где-то в районе пряжки ремня, а потом вернувшись к глазам. Понять при этом, о чём Чимин думал эти секунды, пока изучал его тело, невозможно: его лицо абсолютно ничего не выражает, застыв, как маска. — Спасибо, гарсон, свободен, — скалится Чонгук в ответ, раз уж Чимин сам решил побыть его официантом. Если Чимин думал, что Чонгук будет перед ним трястись, поджав хвост, и бояться лишний раз взглянуть, не то что тявкнуть, то он жестоко ошибался на его счёт. Юнги предупреждал своего Старшего, что Чон Чонгук своенравный и дикий, куда менее ассимилировавшийся в человеческом мире, чем другие его собратья. Чонгука нельзя было встретить в городе — он ненавидит скопления шумных людей, загрязнённый выхлопными газами воздух и раскаляющийся на солнце асфальт. Большую часть своей жизни он провёл в лесах, вынужденно вступая в конфронтацию тогда, когда выбора не оставалось. Стычки с лисами происходили на нейтральной территории повсеместно, и до определённого момента Чонгук не вмешивался. Пока это не коснулось его лично. Когда серьёзно ранили его мать, Чонгук, несмотря на запрет отца, всё равно ослушался его и первый раз вступил в бой вместе с волками Намджуна. Он не собирался никого убивать, только покалечить и припугнуть. Но лисы, восприняв это, как слабость, посчитали, что смогут легко от него избавиться. Эта ошибка, основанная на поспешных выводах, стоила им жизни. Чимин же прекрасно осведомлён о том, с кем имеет дело. На счету Чонгука множество лисьих смертей, а ещё часть уха Юнги — и за последние лет пятьсот минимум Чонгук оказался единственным волком, который смог ранить Генерала, а если бы его гигантские челюсти успели дотянуться до шеи, то и убить. Возможно, всё же стоило бросить Принца в карцер и связать как следует. Чимину стоит опасаться Чонгука в первую очередь: смерть Старшего волкам только на руку. Этот жест доброй воли, самопожертвование ради мира, вполне может оказаться расчётливым планом волков добраться до главного лиса, который не покидает своей норы; убить его, тем самым дестабилизировав и дезориентировав врага, и истребить лисов окончательно. Но Чонгук не делает и попытки на Чимина наброситься, хоть они и одни. Обратиться он не может, но и в этой форме силы ему не занимать. Тем не менее он не двигается, только глазами пристально наблюдает за Чимином. Ждёт, что тот собирается делать дальше. Старший будто что-то для себя решает. Чимин анализирует свои ощущения. Он на удивление абсолютно не чувствует никакой опасности, хоть и должен. Он никогда не отличался безрассудством, ведь иначе его давно бы уже свергли или просто убили. Чимин умён, хитёр, коварен и проницателен, а за последние столетия ещё жесток и безжалостен, особенно с теми, кто посягает на безопасность его вида. Сейчас же Чимину хочется просто поиграть. Подразнить забавы ради. Такова его натура, и ничего с этим не поделаешь. Он открывает блюдо с мясом, подцепив когтями один кусочек. — Ты, должно быть, голоден, — урчит, подходя ближе к кушетке Чонгука. — Нет, не голоден, но тебя бы сожрал, — дерзит ему в ответ Чонгук, не пошевелив даже пальцем. Он не испытывает страха, но всё же напряжен: этот безумный лис в любой момент может выкинуть что угодно. — В самом деле не голоден? — наигранно удивляется Чимин, пропустив пустую угрозу мимо ушей. Это чистой воды блеф. И они оба прекрасно это понимают: ничего Чонгук ему не сделает, когда его жизнь буквально находится в руках Чимина. — Жаль выбрасывать такое мясо, — он демонстративно роняет кусок из рук на пол, а потом переворачивает и всю тарелку. Чонгук равнодушно смотрит на свой ужин, оказавшийся на полу, а потом поднимает спокойный взгляд на Чимина, глядящего на него с лёгким презрением сверху вниз. — Посмотрим, как ты заговоришь, когда посидишь недельку голодным. Мне интересно, на что ты тогда будешь готов, чтобы получить кусок мяса? И получишь ли? — ехидно скалится Чимин. — Придётся заняться твоим упущенным воспитанием. Я научу тебя быть благодарным. Опрометчиво кусать руку, которая тебя кормит. Она ведь может и ударить. В ответ Чонгук мрачно молчит, глядит исподлобья своими ледяными голубыми глазами. Чимин вальяжно берёт себе бокал вина, решив и его Чонгуку не оставлять. Пусть для начала прижмёт уши, опустит вздыбленную холку и поднятый хвост, примет позу подчинения. Чимину в самом деле любопытно, насколько этого гордого и борзого щенка хватит. Голод заставит его есть и с пола, а то и с его руки. Чимину всего-то нужно чуть-чуть подождать.

***

Юнги о волчьем Принце худшего мнения: он проигрывает Чимину спор, назвав пять дней, в то время как Старший остановился на двух неделях. Чонгука по факту хватает на восемь дней. Обычно волки спокойно переносят длительный голод. Но это относится лишь к тем, кто не развивает методично свои способности и тело, вынуждая его функционировать на пределе возможностей. А для этого нужно биологическое топливо. Максимально разогнанный метаболизм Чонгука буквально сам его пожирает день за днём. Когда на седьмое утро в своей комфортабельной люкс-клетке он, встав с кушетки, ощущает головокружение и вынужден схватиться за стену, чтобы не упасть, для него это тревожный звоночек. Если продолжит упрямиться, сам себя добьёт. Но проблема не в том, что он боится, что еда будет отравлена. А в том, что гордость не позволяет унижаться и вымаливать эту еду у этого, будь он сто раз проклят, Пак Чимина. Тот ему её больше и не предлагает. Ждёт, что Чонгук сам приползёт к нему, упадёт в ноги и начнёт скулить, чтобы над ним сжалились и пощадили. От одной мысли об этом хочется взвыть. Для волков нормально питаться падалью: они её прекрасно усваивают, выжимая максимум питательных веществ из всего, что попадает внутрь, даже из костей. Но Чонгук был недальновиден: то мясо, которое Чимин первый и последний раз принёс ему, он смыл в унитаз, играя в глупый, демонстрационный протест, о котором теперь жалеет. Он бы то мясо и тухлым с пола сейчас сожрал. Чонгук знает, что дверь не заперта — какой в этом смысл, когда при желании он может пройти и через стену, проломив её без особых проблем? Но ни разу за эти дни он не пробовал выйти. Он понятия не имеет, что происходит во внешнем мире. Юнги приходил к Старшему по делам только пару раз, но Чонгук не слышал, о чём они с Чимином говорили: звукоизоляция отменная, непроницаемая даже для его волчьих ушей. Отец, наверное, уже землю роет, разыскивает своего пропавшего сына повсюду, но логово лисов последнее место, где его станут искать, если, конечно, кто-то не допустит мысль, что Принца могли похитить. А то и убить. И кто? Ясно, что лисы. Может быть, Чимин уже сообщил его отцу, что Чонгук теперь у него? И велел Вожаку и его волкам сидеть теперь тихо, если они не хотят лишиться своего будущего. Право вести за собой стаю всегда лежало на волках из рода Чонов. И так вышло, что Чонгук и отец остались единственными, в ком течёт «голубая» кровь. По ряду причин нового наследника отец зачать не может: они с мамой много раз пытались, когда она ещё была жива. Если Чонгук умрёт, в стае могут возникнуть распри, ведь вести их дальше и обеспечивать выживание вида будет некому. На сколько ещё отца хватит? Ему уже давно перевалило за три сотни. Чонгук не хочет терять и его, но это неизбежно: пройдёт ещё полвека, может, век, и отец их покинет, отправившись к Предкам. Чонгук тоже наследника не оставил, потому что так и не повстречал ту единственную, кого бы выбрал своей парой на всю оставшуюся жизнь. Его отец нашёл маму тоже очень поздно. И только благословением Предков им удалось зачать и родить Чонгука. Его жизнь бесценна. И он так просто отдал её в лапы этому заносчивому престарелому лису. Проходит восемь дней, когда Чонгук наконец в полной мере начинает понимать, что натворил. Но дело уже сделано. Он здесь. И нужно придумывать, как жить дальше, исходя из тех обстоятельств, которые он изменить не может. Чонгук ожидает встретить недовольство или удивление, когда появляется на отведённой под обеденный зал площади пентхауса, где Чимин завтракает один, сидя во главе длинного стеклянного стола на двадцать одну персону: оставшиеся двадцать стульев пустуют. Странное зрелище. И отчего-то немного грустное. Чонгук привык разделять каждую трапезу со своими собратьями. Чимину же, похоже, комфортно и одному. Он не выглядит одиноким: скорее так, что подходить к нему не хочется. Чонгук и не подходит. Старший едва ли обращает внимание на его приход, бросив один короткий, безразличный взгляд. — Надо же, не сдох, — снова глядя в свою тарелку и отрезая от ароматной вафли аккуратный кусочек, поливая его ягодным сиропом. Кладёт его в рот и наигранно стонет от удовольствия, прикрыв глаза. Облизывает пухлые губы от малинового цвета капель, оставшихся от сиропа. Чонгук старается не думать, что они похожи по цвету на кровь. Он и так с трудом контролирует свой голод. — Ты ешь или сексом с едой занимаешься? — морщится Чонгук, невольно наблюдая за прелюбодеянием с пищей — по-другому и не назовёшь. Стонет Чимин так, будто правда кончает. Ближе подходить не хочется. Да Чонгук и не рискует: жгучий голод сводит все внутренности и едва не стягивает горло в спазме. Если начнётся неподконтрольная трансформация, он задохнётся от впившегося в шею ошейника и удушится на нём. — Лучше тебе не знать, как я занимаюсь сексом, — буднично произносит Чимин, проглотив свой завтрак. Факт того, что Чонгук выполз из комнаты, говорит о том, что им руководит инстинкт самосохранения. Голод истощил его. Это видно невооруженным глазом. Щёки запали, кожа побледнела, губы сухие, а пальцы едва не подрагивают. И теперь их ждёт самое интересное: на что готов этот волчонок, поставленный на грань выживания? — Действительно, это то, чего я точно не хочу знать, — цедит Чонгук. У лисов и волков схожая физиология, так что ничего нового и интересного любопытный от природы Чонгук всё равно не узнает. И представлять Чимина в подобном контексте не хочется тем более: потянет блевать, а блевать нечем. Чимин ожидаемо пропускает едкий комментарий мимо ушей. — Так что, ты проголодался-таки? — бросает очередной холодный взгляд на своего гостя, садясь удобнее и откидываясь на спинку стула. Берёт в руки чашку с кофе. — Глядя на тебя, пропал весь аппетит. Зачем такой огромный стол, если ты онанируешь тут один? Императорские замашки? — Чонгук игнорирует заданный вопрос. Ему не хочется, чтобы этот престарелый лис захлёбывался в злорадстве. Но поесть ему действительно надо. Только как об этом сказать? — Не те вопросы задаёшь, щенок, — Чимин прячет ухмылку в чашке с кофе. Он прекрасно понимает, что Чонгук явился не понаблюдать за тем, как он трапезничает. — Не любопытства же ради ты выполз из своей комнаты? — продолжает Чимин, закинув ногу на ногу. — Лицезреть твой изголодавшийся труп для меня, конечно, очень заманчивое предложение, но не выгодное. Прости, — изящным жестом подзывает прислугу, отдавая немой приказ кивком головы. Девушка сиюминутно исчезает, а после появляется спустя минуту в руках с очередным огромным блюдом. Ставит его на стол и, откланявшись, скрывается в недрах пентхауса. Чонгук провожает её неотрывно голодным взглядом: её догнать и сожрать хочется намного сильнее, чем то, что она принесла. Но он берёт себя в руки. Будь он ещё лет на двадцать помладше, кинулся бы, не думая о последствиях. — Даже если ты надумал подохнуть от голода, такой роскоши я тебе не предоставлю, — Чимин, оценив выдержку Чонгука, открывает металлический клош. Свежее мясо едва не сочится кровью, а у Чонгука перед глазами — всё ещё мелькающие под юбкой тонкие щиколотки и беззащитная шея под собранными в пучок волосами. Во рту всё сводит спазмом и ноют дёсна от прорезающихся клыков. Но он гонит от себя этот соблазнительный образ пытающейся спастись бегством жертвы, пробуждающей его охотничий инстинкт, и сосредотачивается на сыром мясе, его виде и запахе. — Если ты и сдохнешь, то только от моих рук, — заканчивает Чимин. Говорит совсем тихо, почти что одними губами, на выдохе. Чонгук обессилен от голода, и все его способности притуплены, но он всё равно это слышит, не придавая пустым словам никакого значения. Слишком самонадеянно для старого придурка думать, что он сможет Чонгука так легко, как обычную псину, убить. Это Чонгук последние десятки лет только и занимался тем, что дрался и убивал, оттачивая свои навыки и технику до совершенства, а Старший в этом небоскрёбе сидит уже столетиями, не участвуя в боях, и наверняка растерял всё своё мастерство. Чонгук, хоть уже и здесь, всё равно продолжает бороться с собой. Как же бесит его эта самодовольная лисья морда. И если бы не сложившиеся обстоятельства и поступок, на который он решился — из отчаяния и безысходности, чтобы что-то наконец изменить, — он бы с маниакальным удовольствием повырывал все хвосты этому мерзкому, до рвоты обворожительному лису. Все девять. Один за другим, упиваясь его звонкими воплями боли. Но положение его сейчас шаткое, а потому он просто молчит и сглатывает вязкую слюну — хочется ему или нет, а условные рефлексы работают. Загоревшихся неоном глаз от мяса оторвать уже невозможно. Чимин всё прекрасно видит. Тонко улыбается. Встаёт со своего места, бросая на стол хлопковую салфетку, накрывавшую его брюки. Берёт сочный кусочек мяса, предварительно зависнув над блюдом пальцами, выбирая самый идеальный. Растирает его между подушечками, провоцируя тем самым Чонгука: запах свежего мяса и крови мигом ударяют ему в нос. Чимин всё ближе, а Чонгуку всё хуже. Он едва себя контролирует, крепко сжав челюсти, голубая радужка вокруг глаз опасно переливается неоном. Если этот убогий продолжит издеваться, Чонгук не может гарантировать, что не откусит этот кусок мяса вместе с его рукой. Чимин застывает в полушаге от Чонгука, и теперь очередь Чонгука смотреть сверху вниз: у них разница в полголовы в его пользу. Но Чимина она не смущает: он всё ещё глядит на него надменно, задрав маленький нос. Держит перед ним окровавленный кусочек, некогда бывший оленем. Неожиданно проходится костяшками другой ладони по Чонгуковой щеке, ловя взглядом недовольство и едва ли не оскал. А после сильно сдавливает челюсть пальцами, придвигая его лицо к себе ближе. Чонгук вынужден наклониться, но прямого и яростного взгляда не отводит. Чимин видит, как гневно раздуваются его ноздри. — Надо будет, я тебя силой заставлю сожрать всё это блюдо, — давит пальцами одной руки на стыки челюстей и с усилием проталкивает Чонгуку в рот несчастный кусок мяса, пачкая кровью его губы. Глядит так пристально, сверкая золотом в глазах. Смотреть в это мерцание опасно — чревато остаться под его чарами. Но Чонгук рисковый и упрямый, поэтому глядит неотрывно. И на мгновение, глядя в неоновую глубину пылающих глаз напротив, которые отражают всё волчье естество, Чимину они кажутся знакомыми. Странное чувство. Что-то внутри неприятно сдавливает, напоминая на долю секунды о давно забытых ощущениях, словно лёгкое жжение в районе солнечного сплетения. Ощущения, покрывшиеся многовековой пылью, заросшие мхом за столетия. Жалкое мгновение. Несчастная секунда, а Чимину будто вспороли старый, затягивавшийся годами шрам, снова оголив уязвимое место. И причины этому ему неизвестны. Он тяжело сглатывает, пытаясь не показать своей мимолётной слабости, которую быстро смаргивает. Отпускает лицо Чонгука и снова отстраняется, словно обжегшись. Что это за чертовщина такая? Чонгук хмурится. Больше из-за реакции Чимина, чем из-за того, что позволил ему насильно затолкать себе в рот мясо. Он не знает, как так вышло. Он вроде пришёл сюда с мыслью, что ему нужна еда и за неё он уже готов унизиться. А теперь его приходится будто кормить насильно. И всё из-за того, что от одного вида этого лиса челюсти сжимаются сами собой и кусок в горло не лезет. Но Чонгук делает над собой усилие, прожёвывает мясо и проглатывает его. Не хочет, чтобы Чимин продолжал кормить его с рук — ему это не нравится, словно очередное издевательство. — Я не собираюсь вступать в твой клуб анонимных онанистов, — говорит он. — Я лучше доем у себя, чтобы тебе не портить атмосферу беспросветного одиночества. А ты можешь продолжать упиваться своим завтраком. Оставаться дольше необходимого рядом со Старшим ему не хочется. Им обоим будет лучше, если Чонгук просто заберёт блюдо и вернётся к себе, чтобы там жадно на него наброситься. Но тогда Чимин не сможет быть уверен в том, что тот действительно поел, а не снова спустил парную оленину в унитаз. Поэтому он медлит с решением: поверить ему в осознанность и ответственность Чонгука или лучше не рисковать, учитывая, какой тот оказался не по годам принципиальный? Чимин вполне может заставить его сесть за стол и съесть всё до последнего кусочка под своим чутким присмотром. Только вряд ли сам лис, привыкший быть один, оценит его общество за своим роскошным, но пустым столом. С одной стороны, Чимину хочется, чтобы этот кобель скрылся с его глаз и желательно больше никогда не показывался, но с другой… Чимин должен понять природу возникшего ощущения внутри — оно опасно для него, а это, в свою очередь, может поставить под удар и весь его вид. Ему нельзя допускать оплошности. А потому, крепко сжав кулаки, он проглатывает всё своё отвращение и впервые ломает свои же правила. — Нет уж. Ты съешь это здесь. При мне, — чеканит Старший. Чимин ненавидит есть в присутствии кого-то или с кем-то за компанию. Он не терпит посторонних. Его раздражает буквально то, как кто-то дышит рядом с ним за одним столом. О чавканье и других дурных привычках можно даже не говорить. В его жизни был лишь один, чьему присутствию он был рад всегда и во всём. Тот, кому он позволял делить с собой трапезу и свою постель. Но его нет вот уже много веков, и Чимин никому не позволит занять это место. Никогда. Не сможет, даже если захочет. Но сейчас ситуация вынуждает его ломать собственные принципы, наступать себе же на горло. Он тоже готов на многое пойти, чтобы уберечь свой вид. Будь это иначе, он бы не стоял сейчас здесь, скрипя зубами, а давно уже вспорол этого чёртового наследничка от горла до лобка, выпотрошив все внутренности. А потом отправил бы это аппетитное месиво Вожаку как напоминание. Чимин мстил слишком долго и безжалостно, марал руки в волчьей крови по локоть, но это не приносило абсолютно никакого облегчения и удовлетворения, а лишь усугубляло их положение и укрепляло тысячелетнюю войну видов. Он устал. Слишком сильно устал, и сил бороться у него становится с каждым годом всё меньше. Чимин указывает Чонгуку на стул, прямо напротив своего места. А после хватает того за ошейник и силой волочит к столу. — Садись! Чонгук всё-таки рыкает, показав свои удлинившиеся и заострившиеся клыки — как напоминание и предостережение, что он не обычный пёс, с которым можно обращаться как угодно и он никогда не посмеет укусить. Он наотмашь бьёт по руке Чимина, сбрасывая её со своей шеи, и трёт кожу, снимая неприятные ощущения от этого мерзкого ошейника. Не было бы его… Одним его полным ледяной ярости взглядом Чимин бы не отделался. Чонгук знает, что никогда нельзя недооценивать противника. А вот лис перед ним об этом, видимо, забыл — в его-то годы попробуй помнить всё, как у Старшего вообще с памятью? Деменция ещё не прогрессирует? Терпение Чонгука не безграничное. Ещё раз выкинет что-нибудь подобное — и Чонгук переломает ему все кости голыми руками. Ему даже не придётся для этого менять ипостась. И снова в нём возникает это нелогичное желание сделать всё назло этой смазливой твари. Устроить очередную голодовку, лишь бы не делать, как тот хочет. Но Чонгук, стиснув челюсти, молча садится за стол напротив открытого блюда с мясом. И демонстративно, чтобы этот долбанутый лис не надумал снова запихивать ему еду в глотку, берётся за вилку. Чимин думал, наверное, что он сейчас прямо лицом в мясо окунётся и начнёт его заглатывать, не жуя, как дикое и жутко голодное животное, но Чонгук ест аккуратно и молча, не издавая практически никаких звуков. Он вовсе не дикарь и не животное. Иногда просто удобно использовать эти предубеждения в свою пользу, когда нужно кого-нибудь напугать одним только взглядом. Но все гневные взгляды Чонгука на Чимина не действуют, так что он больше на него не смотрит. А то велик соблазн крепче сжать вилку и воткнуть её прямо между этих золотых глаз. Чимин сидит напротив и молча наблюдает за тем, как Чонгук ест, хорошо пережевывая сочное мясо. И на удивление Чимину совсем не противно. Ему никак. Странно, но его вовсе не раздражает то, как ест этот волк, несмотря на то что тот голодал восемь дней. Чимин хорошо понимает, что волки далеко не такие примитивные, какими могут казаться, но всё же ему думалось, что Чонгук будет есть с большим остервенением, поддаваясь инстинкту. И он мог бы, но сдерживается. Это видно по тому, как Чонгук крепче сжимает в руке вилку, пока тщательно жуёт. Ещё немного, и бедная сталь согнётся в этих крепких руках. — Не насилуй эту несчастную вилку. Что она тебе сделала? — вопрос риторический. Чимин смотрит пристально, не отрываясь. И сам не может понять почему. Возвращается к своей чашке с кофе, поглаживая кончиком пальца её ободок. — Будешь мешать мне есть — я воткну её тебе в глаз, — бросает волк не глядя, и в тоне голоса отчётливо слышится, что он не шутит. Чимин лишь хмыкает, и по губам неожиданно расползается улыбка. Гадёныш. — А ты мне нравишься, волчонок. С тобой, видимо, будет совсем не скучно. — И всё же слегка смеётся. Чимин не лукавит. Что-то ему и правда нравится в этом волке. Может, то, что тот так яростно отстаивает свои честь и права, несмотря на то что лично сдался в плен? А может, именно этот поступок? Или всё же это беспросветная глупость и тотальная ошибка? Но за последние несколько сотен лет Чимин не припомнит ни единого такого случая, чтобы наследный Принц или Вожак жертвовал собой в попытке ценой своей жизни спасти не только волчий род, но и пытался остановить эту кровавую вражду раз и навсегда. Чонгук либо сумасшедший глупец, либо тот, кто войдёт в историю, которую запомнят и будут рассказывать детям перед сном. Как лисы, так и волки. Чимин опускает чашку на стол и вновь подзывает прислугу. — Принеси фрукты, сок и… Чем ты обычно запиваешь мясо? — вдруг интересуется у Чонгука Чимин. — Водой, — даёт Чонгук ожидаемый ответ. Он не любит алкоголь и сладкое — просто не нравится вкус, без всяких других причин. Он может что-то выпить под настроение, но последнее время настроение по нулям. Смерть Ханыля не отпускает. Почему-то пережить её и смириться с ней оказалось труднее, чем с потерей матери, с которой Чонгук не был так близок. Он чувствует себя потерянным, дезориентированным, лишённым поддержки, лишённым всего. И это чувство усиливается день ото дня здесь, взаперти, вдали от земли и леса. Чонгук всю ночь провёл на балконе, глядя через огни ночного города на тёмную полоску леса на горизонте. Мог бы, завыл бы. Но нельзя давать знать волкам о том, где он сейчас находится. — Мой отец уже знает, где я? — задаёт он вопрос, который его волнует, но на который, вероятно, ответ не получит. Он кладёт приборы на пустой поднос, закончив с последним куском оленины, и откидывается на спинку стула, снова зафиксировав свой неподвижный взгляд на лице Чимина. Он констатирует для себя его привлекательность и харизму, но больше они его не цепляют. Если бы Чимин вёл себя как-то иначе, Чонгуку сложно было бы протрезветь и увидеть вещи такими, какие они есть на самом деле. Каких только страшных баек про лисов, а особенно про Старшего, он ни наслушался с детства… Но перед ним сидит не чудовище во плоти, а лишь уставшее от своего бессмертия существо, которое, безусловно, смертельно опасно, но Чонгук не чувствует угрозы. По какой-то необъяснимой причине Пак Чимин первая в жизни Чонгука лиса, которая не отвращает его своим видом и запахом и не провоцирует желание догнать и придушить. Или Старший слишком сильно отличается от своих сородичей, или Чонгук всё-таки себя истощил этой голодовкой, притупившей все его чувства. Но он вспоминает их первую встречу. Тот запах, который почувствовал, когда Чимин присел рядом с ним, оказавшись так близко. Тогда у Чонгука не было никаких сбоев в функционировании его тела. И этот запах ему понравился. Эти золотые глаза ему понравились. Они и сейчас ему нравятся, но он не концентрируется на этой мысли. Просто смотрит на Старшего, не моргая, и ждёт начала конструктивного диалога. Когда-то же им придётся поговорить? Чонгук, вероятно, самонадеянный, но, идя сюда, он рассматривал вариант развития событий, когда он как Наследник и Чимин как Старший заключат договор о перемирии, который волки и лисы не могли заключить веками: кровавую вражду, тянущуюся из поколения в поколение, где каждый взращивается в чистой ненависти к врагу, невозможно остановить на словах. Чонгук прекрасно понимает, что будут бунты. Что кто-то нарушит договор и продолжит охотиться на лисов и истреблять их, как и лисы не оставят попыток убить как можно больше волков. И Чимину, и Чонгуку придётся непросто — сдерживать своих собственных собратьев. Но так, как всё идёт сейчас, дальше продолжаться не может. И Чонгук, рискнув всем, включая свою жизнь, сделает это снова. Он может бросить вызов отцу и свергнуть его силой — и он сделает это, если это будет означать конец войне. Но сначала ему необходимо убедиться, что Пак Чимин надёжный союзник, который не воткнёт ему нож в спину. Им нужно проверить друг друга и в конце концов договориться. Чонгук всё равно не сможет прожить тут взаперти ближайшие лет триста — он сойдёт с ума раньше, а ещё раньше отец наплюёт на всё и соберёт армию, чтобы вызволить его силой. Им нужно действовать сейчас, пока волки не объединились под властью Вожака. Тогда будет уже невозможно остановить начавшую сходить лавину — останется только уповать на то, что в ней удастся выжить, но как показывает статистика, процент этот ничтожный. Чимин с ответом медлит. Но не потому, что ему сказать нечего или что он не собирается посвящать в свои дела Чонгука. Нет. Чонгук сюда пришёл с определённой целью; это его инициатива, а потому он вправе знать, как обстоят дела. — Я отправил своего собрата с посланием, — спокойно сообщает Чимин. — Он ещё не вернулся и от него нет пока никаких вестей. Как и надвигающейся на нас армии волков. Это может означать только две вещи: либо твой отец получил послание и принял мои условия; либо не принял, а мой посланник уже никогда не увидит белого света. Нам, — намеренно говорит о себе и о Чонгуке, — остаётся только ждать, уповая на благоразумие Вожака, — и на этих словах Чимин не сдерживается от смешка. Это даже звучит смешно. Волчий вожак и благоразумие. Ну да. Но тут скорее стоит вопрос в том, насколько Вожак дорожит своим Наследником и кровным, единственным дитя. — Я предполагаю, что мой отец получил послание, а твой посланник давно кормит червей, — спокойно сообщает Чонгук, который хорошо знает своего отца и его методы ведения «переговоров». — Никто не любит тех, кто приносит дурные вести. Конечно, проще было бы отправить письмо по почте, если бы волки пользовались этой почтой или хотя бы интернетом. Чонгук нейтрально относится к благам человеческой цивилизации и техногенного прогресса, но знает, что большинство волков впадают в ступор, когда дело касается созданной людьми техники. Она волкам просто ни к чему: они живут в иных условиях и иначе смотрят на мир и его устройство, считая себя его частью, а не властителями этой планеты, с которой могут без последствий делать всё, что захотят, высасывая её невосполнимые ресурсы, уничтожая экосистемы, нарушая Баланс. И когда речь заходит об этом, Чонгук даже рад, что многие лисы до сих пор промышляют тем, чтобы убить каких-нибудь особо вкусных и сочных людей и полакомиться их печенью. Чонгук людей не любит, стараясь держаться от них подальше. Лисов он тоже не любит, но держаться от них подальше не получается, потому что постоянно приходится с ними сталкиваться. А теперь ещё и жить с их Старшим под одной крышей. Чонгук с каждым днём всё больше сомневается в своей адекватности. Но вот в неадекватности отца сомневаться не приходится. И раз тот до сих пор ничего не сделал, значит, план Чонгука сработал. И в войне наступило вынужденное, временное перемирие. И нужно воспользоваться этой ситуацией с умом. Чонгук может быть о Чимине какого угодно мнения, но всё же его изворотливый и расчётливый ум принимает, как базовую установку. Будь Чимин иным, лисы бы никогда не выбрали его своим Старшим. — Козырь у тебя в рукаве, — замечает Чонгук, смотря прямо на Чимина. — Не просри всё, о великий владыка всея сущего, — скалится саркастично, откровенно над Старшим издеваясь. У Чонгука нет к нему ни капли уважения, и держать язык за зубами он не собирается, даже если это грозит ему ответными мерами. Чонгук готов стерпеть всё, даже голод. Лишь бы этот лис оправдал его ожидания и сделал то, что Чонгук от него хочет. И тут Чимин уже откровенно хохочет, не воспринимая издёвки серьёзно. Чёрт, это даже забавно. Все вот эти их с волком перепалки. Чимин сотни лет жил скучно и угрюмо, несмотря на все вечеринки, светские рауты, различные развлечения, которые так любят лисы. Для Чимина это всё никогда не имело значения и не приносило того удовольствия, которое получают другие. Как бы ярко ни светило солнце, в душе у него кромешная тьма и тотальное одиночество. Чонгук не отличается тем, как видит Чимина. Многие думают о нём именно так: что он эгоистичный, жадный, себялюбивый, алчный, властный, жестокий и безжалостный предводитель всех лисов. Но ни один волк не знает, что таким его сделали сами волки. В тот день, когда отняли у него «жизнь». Они сами породили этого монстра, о котором и сочиняют истории, рассказывая их новым поколениям. И Чимин никогда не пытался никого в этом разубеждать. В этом нет смысла. Так даже лучше. У страха глаза велики, и многие, кого он одолевает, живут дольше, не рискуя соваться на земли лисов и покушаться на жизнь Старшего. К волкам Чимин беспощаден. Но не только к ним… И внутри зарождается ощущение, что причина этому не только в том, что это выгодно всем для прекращения этой ненавистной войны. — Мне нравится твой длинный язык, — с блядской улыбкой говорит Чимин урчащим голосом, — но будешь меня раздражать, и я отрежу тебе не только его, волчонок, — любовно угрожает, не меняясь в лице. Чимин не ждёт, что его слова волка напугают: Чимин уже понял, что это не про Чонгука. Он всего лишь спокойно предупреждает. — Не хочу тебя разочаровывать, — Чонгук и ухом не ведёт, продолжая с Чимином бесстрашно пикироваться, в самом деле не воспринимая его слова всерьёз. Он видел в деле его Генерала, но сам Чимин ни разу на поле боя не появлялся — он слишком ценен, поэтому умирают за него другие. Чонгук за это Старшего, как и своего отца, презирает и этого не скрывает. — Но что бы ты ни отрезал, оно прирастёт обратно. А вот если я тебе твои хвосты повыдираю, не будешь скучать по своему вееру? — бросает откровенно вызов, и его вообще не волнует, что он не только у Чимина в плену, в центре лисьего логова, откуда ему живым не выбраться, но ещё и в ошейнике, который не позволит ему принять свою истинную форму — там и угроз никаких не потребуется, чтобы продемонстрировать всю серьёзность своих намерений. Чонгук успел уже попробовать свою силу, вкусить лисью кровь. Он не просто спесивый щенок, умеющий лишь лаять. Нет, Чонгук убивает молча, без единого звука и без грамма жалости или сожалений. И Старшего он бы убил в первую очередь, будь у него такая возможность. Но Чимин нужен ему живым. И дееспособным. И надо как-то начать налаживать с ним контакт, чтобы выйти на переговоры для заключения мира, но Чонгук не может себя пересилить. Смотрит на Старшего, видит его нахальное, лощёное, такое красивое, будь оно проклято, лицо, и челюсти сжимаются сами собой, как и кулаки под столом. Хорошо, что на Чонгуке ошейник. Иначе пришлось бы оплакивать не только дорогой сервиз, который он бы снёс, перемахнув через стол, но и девять хвостов. Ладно, возможно, он успел бы выдрать только шесть, пока не сбежались бы все остальные лисы во главе с их Генералом. Но отрастить их обратно Чимин бы точно не смог, и Чонгуку греет душу даже одна эта мысль. — Аж плакать захотелось, — наиграно расстраивается Чимин, гримасничая и рисуя пальцем якобы слезу на щеке. — Вырви мне хоть все хвосты, но положение дел это не изменит, — резко сменив сарказм на серьёзность, говорит Чимин. Они тут ведь и правда не в игры играют. На кону жизни и дальнейшее существование их видов. — И легче тебе, уж поверь, от этого не станет, — а эти слова звучат уже с какой-то горечью, которую Чимин не успевает проконтролировать. Как и выражение своего лица, на котором дрогнули брови. Чимин знает, о чём говорит, потому что каждый убитый волк, каждая отнятая чужая жизнь не принесли ему и толики облегчения, не сделали сквозящую болью дыру внутри меньше. Чимин резко отводит глаза первым, не желая, чтобы этот наглый волчонок увидел в них то, что ему знать не нужно. Как и большинству ныне живущих как лисов, так и волков. О том, что у Чимина болит, знает только его старший брат, Хосок, который помнит и хранит эту тайну вместе с Чимином, не желая вспоминать то, что было много веков назад и что едва не отняло у него младшего брата. — Согласен, — спокойно произносит Чонгук и поднимается из-за стола. — Поэтому я здесь. Давай закончим это. Кто, если не мы? — задаёт риторический вопрос и уходит, не дождавшись ответа — он и так очевиден. Хочет Чимин или нет, но это его ответственность и его ноша. Для Чонгука всё аналогично. Он мог бы сбросить весь груз вины на своего отца и сказать, что тот Вожак и это ему решать. Но вместо этого Чонгук готов бросить вызов Вожаку, лишь бы закончить эту бессмысленную и беспощадную бойню, в которой уже нет никакого смысла: волки и лисы лишь из кровной вражды продолжают убивать друг друга, потому что у них нет ни территориального, ни ресурсного соперничества; ничто не угрожает выживанию их видов, кроме них самих. Но так сложно разорвать этот порочный круг, когда у всех пасти и лапы в крови — чьих-то родителей, братьев, сестёр, детей… Это невозможно забыть. Это нельзя простить. Но им придётся. И Чимин с Чонгуком станут первыми, кто подаст пример своим сородичам. Для этого им надо перестать раздражённо грызться и начать выстраивать дипломатические отношения. Чонгук начнёт работу над собой завтра. Сегодня он слишком устал. Он в принципе слишком устал от своей жизни. И это то, что у него с Чимином общее.