My curse

Юнги предлагает перевести Чонгука в карцер — оставлять его без присмотра где-то ещё опасно, в первую очередь для самого волчьего Принца, которого тут многие хотели бы убить лично; а позволить ему находиться в своей комнате в пентхаусе, когда в него слетится весь высший лисий свет, — безумие. Но Чимин отказывается, несмотря на все доводы, прогнозы, а в конце и уговоры своего Генерала. Чонгук остаётся в пентхаусе — и точка. Чонгук «рад» перспективе увидеть весь лисий бомонд не больше, чем Юнги «радуется» решению своего Старшего, потому что одно дело отвечать за его безопасность, а другое — ещё и за целостность их главного врага, прикончить которого для многих — дело чести. Юнги приставляет к Чонгуку своих лучших воинов, на что получает вполне разумную альтернативу, звучащую с откровенной издёвкой, вызовом и провокацией: «лучше сними ошейник». После этой фразы «лучшие» воины Генерала как-то слегка бледнеют. Чонгук чует их страх, даже когда они изо всех сил стараются его скрыть. Оставаться взаперти с волчьим Наследником, успевшим сыскать себе славу на поле боя, — всё равно, что угодить в ловушку со смертельно опасным хищником, который, и будучи на цепи, способен серьёзно покалечить, а то и растерзать. Снять с Чонгука ошейник — подписать себе смертный приговор. И после ещё более длительных обсуждений и бесконечных споров Юнги чудом, не иначе, уговаривает Чимина этого не делать. Да, возможно, для Чонгука так будет безопаснее — иметь возможность в случае чего защититься и оказать достойное сопротивление. Но кто защитит их Старейшин, если Принц, воспользовавшись моментом, когда они все соберутся в одном месте, устроит диверсию? Его сил вряд ли хватит, чтобы справиться с таким количеством врагов, но, смотря правде в глаза, Старейшины уже очень долгое время не держали в руках оружие, будучи управленцами и духовными лидерами, а не воинами, не говоря уже о том, чтобы перекинуться и пустить в ход свои острые зубы и когти. Пока будет паника и неразбериха, Чонгук перекромсает половину, а то и до Старшего доберётся. Генералу не хочется этого признавать, но в последний раз, когда он и Принц столкнулись нос к носу во время боя за один из кланов, на который волки напали, чтобы забрать себе стратегически важную территорию, ему удалось выжить в этой схватке лишь потому, что пришла подмога. И лисы просто задавили Чонгука числом, вынудив его отступить. Но Юнги помнит, каким жутким, горящим жаждой убийства взглядом волк смотрел на него, не моргая, слизывая его кровь со своих клыков — он сожрал его ухо, как особо лакомый десерт. Он словно вообще не замечал раны на скуле после удара серебряным клинком, едва не лишившего его глаза. И Чонгук бы пошёл до конца, если бы не оценивал здраво свои шансы победить. Юнги не может ручаться за Чонгука. Он всё ещё убеждён, что это тщательно спланированная диверсия — отправить волчьего Принца в самое сердце лисьего царства, к Старшему, который слишком беспечен и самонадеян, держа волка к себе так близко, когда правильнее и безопаснее было бы запереть его в карцере. Но Генерал со своим Главнокомандующим больше на эту тему не спорит. И Чонгук остаётся в пентхаусе, в ошейнике, с приставленной к нему охраной, только непонятно, кого и от кого она должна защищать. Волку дают лишь одно указание — не высовываться. Что он впервые охотно выполняет, потому что ему претит видеть все эти двуличные лисьи морды и участвовать в этом фальшивом спектакле в качестве главного экспоната, на который можно глазеть, но руками трогать нельзя. Званые гости начинают прибывать ближе к вечеру. Чонгук развлекает себя тем, что, лёжа на кушетке у балкона, проверяет на выдержку и прочность воинов Юнги, не сводя с них нечитаемого взгляда. Он не моргает долгие часы подряд, наслаждаясь тем, как у лисов начинает первым шалить пульс. Дёрнись он, и они точно повыхватывают клинки, которые стискивают всё сильнее, из последних сил сдерживаясь, чтобы ими не воспользоваться преждевременно. Но надо отдать им должное: они остаются на своих местах, как было приказано, и сохраняют хладнокровие, насколько это возможно в их незавидном положении. Но всё же напрягаются и группируются, когда Чонгук теряет к ним интерес и решает проветриться. Без предупреждения встаёт с кушетки, без колебаний поворачивается к лисам спиной и выходит на балкон — перемещаться ему было не запрещено, только покидать свою комнату через входную дверь. На улице безветренная погода. Звёзды сияют на чистом, сапфирово-чёрном небе, и Чонгук с тоской скользит взглядом по знакомым созвездиям. Вспоминает о том, как любила звёзды его мама, которая всегда говорила ему, что это души их Предков — тех, кто ушёл давно, но продолжает наблюдать за ними. Это всегда казалось Чонгуку лишь красивой сказкой, но сейчас, будучи один, без своей стаи, он рад даже компании звёзд. Порыв ветра приносит не только знакомый запах, но и гул голосов с фоном живой музыки: лисам даже не лень было пригласить музыкантов, чтобы украсить этот вечер. Всё такое светское и лицемерное — лисы это обожают. Все эти заговоры и интриги, которые плетут веками, досаждая не только людям и волкам, но и своим сородичам. Жить без этого не могут. Конечно, чем ещё вечность заниматься и развлекаться? Чонгук уверен: им уже опостылели все эти лица, не меняющиеся веками. Разве только кто-нибудь решит пол сменить разнообразия ради, удивив этим остальных, но ненадолго. Всех больше волнуют последние новости с фронта и правда ли, что сам волчий Принц сдался в плен? Слухи разносятся быстро. Чонгук и не ждал, что его выходка останется незамеченной — он как раз рассчитывал на прямо противоположный эффект. Чонгук невольно принюхивается. Нет, ему не показалось, это действительно Чимин. Он тоже вышел на балкон, очевидно, устав от бесконечных разговоров, фальшивых улыбок, надоевших до рвоты обсуждений и развлечений; от вынужденной необходимости держать лицо, нацепив привычную всем, кроме него самого, маску; от попыток угодить всем и от чересчур пышного пиршества, на организацию которого не пожалел денег. Чонгук не уверен наверняка, но ему кажется, что Старший одиночка и такое огромное скопление живых существ вокруг, которое он вынужден терпеть, сильно сказывается на его настроении и общем состоянии. Но положение и титул его обязывают. Чонгуку это знакомо. Родившись единственным наследником Вожака, он так или иначе уже выбрал свою судьбу, нравится ему это или нет. И, может, ему и хотелось бы быть просто обычным волком, который живёт свою обычную жизнь вдали от людей и лисов, в лоне природы, но эта роскошь ему недоступна. Вместо этого он добровольный пленник, заложник самого себя, и если от лисов он ещё может вырваться и убежать, то от себя — никогда. Чимин не чует его присутствия, не видит Чонгука из-за опорного столба ограждения между их смежными балконами. И Чонгук пользуется этим, сливаясь с тенями. Наблюдает за Старшим из своего укрытия. Наконец видит его таким, каким Чимин никому не даёт себя увидеть, всегда держа лицо и осанку. Старший облокачивается на перила и опускает голову вниз: Чонгук не слышит, но видит, как поднимаются и опускаются его выступающие под шёлковой рубашкой лопатки, когда лис тяжело вздыхает. И впервые Чонгук задумается о том, что лисы — тоже живые существа, которые умеют чувствовать, испытывают боль, ощущают усталость. Что они бессмертные, но не железные. И Чонгук, сделав шаг из тьмы на свет, даёт знать Чимину о своём присутствии, появляясь на периферии его зрения. Не говорит ничего, а, как и лис, складывает предплечья на перилах стеклянного ограждения, зеркаля чужую сгорбленную позу. Чимин почти никак не реагирует на чужое появление, только глубже вдыхает волчий запах. На самом деле он сейчас настолько измотан, что сил нет даже на то, чтобы нацепить перед Чонгуком свою привычную маску обратно. Ему внезапно плевать, что волк может увидеть его таким: уязвимым и, как бы парадоксально это ни звучало, но… слабым. — Если решил добить меня… — тихо и как-то хрипло нарушает тишину Чимин, подняв голову, но глядя куда-то перед собой. — Сейчас самое время. Даже сопротивляться не стану, — горько хмыкнув, говорит Чимин и всё-таки поворачивает голову к Чонгуку, глядя на него потускневшим золотом. Чимин давно ощущает себя обречённым и жалким, а потому с радостью и даже с улыбкой готов принять смерть прямо сейчас. От рук Чонгука. Это, конечно, сломает все их общие планы и намерения, не положит конец войне, а только усугубит её, но положит конец Чиминовым мучениям и проживании этой бесконечной жизни в персональном Аду. Чимин сейчас и правда не источает и грамма агрессии или неприязни к Чонгуку, как к враждебному виду. И Чонгук отчётливо слышит в словах Старшего истину, понимая, что тот говорит это совершенно серьёзно. Не провоцирует и не издевается. — Вижу, другие вполне успешно справляются с этим и без меня, — насмешливо выдыхает Чонгук, в его взгляде нет сочувствия, скорее любопытство: прикидывает, видимо, как скоро Чимин сдохнет на его глазах. — Или хочешь, чтобы я тебя из жалости добил? Чонгуку ничего не стоит перемахнуть на соседний балкон и попросту скинуть Чимина вниз — стопроцентная смерть, без вариантов. Но он об этом даже не думает. На самом деле у него нет по отношению к Чимину лютой ненависти или непреодолимой жажды мести. Чонгук не маленький щенок, он прекрасно понимает, что не с Чимина это всё началось. Но всё может на нём закончиться, если они поступят мудро. — Что лисы говорят о звёздах? — внезапно спрашивает он, вновь подняв голову к небу над их головами. — Что это наши предки? Или небесные тела? Или лишь свет, который продолжает распространяться в космическом пространстве, когда сама звезда давно погибла? Чимин невольно вскидывает глаза к небу вслед за Чонгуком. На секунду задумывается над его словами, но больше над озвученными вариантами. Ни один не подходит под описание того, чем являются для лисов звёзды. Вздыхает, видя силуэт зарождающейся Луны на небе. — Что это наши проводники, — спокойно отвечает Чимин на выдохе. — Лисы не бессмертны, как это принято понимать. Когда-то конец наступит для каждого из нас. И когда лиса умирает, звёзды служат ей проводниками к нашей «матери», к Луне, — тихо рассказывает Чимин, сам не зная, зачем Чонгуку эта информация. — Меня с рождения окрестили её потомком, потому что я даже внешне отличаюсь от других. Такой ли я особенный, каким меня все считают? — спрашивает скорее у неба, у той самой «матери», чем у Чонгука, который ответа на этот вопрос знать не может. — Для чего-то же я был рождён под светом Луны… — снова вздыхает. — Быть может, как раз для того, чем мы оба с тобой сейчас заняты, — уже переводит обратно взгляд на Чонгука. Чимин согласен выполнить их с Чонгуком договорённость, довести дело до конца, покончить с этой враждой и подарить обоим видам новое, другое будущее. Более светлое, мирное и долгое. Но после… Миссия Чимина будет выполнена, а потому в его существовании уже не будет никакого смысла и значимости. Он готов уйти. И уже давно. — Пообещай, что сделаешь кое-что для меня, когда всё закончится; когда мы достигнем нашей цели и всё сложится так, как мы того хотим, — вопросительно смотрит на Чонгука, ожидая того, что тот внемлет его словам. И когда Чимин встречается с ответным, пристальным взглядом, подсвеченным приглушенным неоном, договаривает: — Убей меня. Сделай это тихо, чтобы никто не знал, — невозмутимо озвучивает свою просьбу, рассчитывая на чужое согласие и благосклонность. Смотрит на Чонгука так, что не возникает и толики сомнения в том, что тот понимает, чего просит, чего хочет. Чонгук сощуривается. Не в его природе и принципах сдаваться. И раньше он был настроен очень категорично по отношению к тем, кто, по его мнению, смел проявлять слабость, считая это едва ли не предательством. Но с тех пор он повзрослел, многое повидал, многое переосмыслил. И слова Старшего не вызывают у него внутреннего диссонанса, скорее возникает много вопросов. Но Чонгук задаёт лишь один: — И кто будет отдуваться за тебя? Ты уже выбрал новую жертву, которая станет твоим преемником? Чонгуку надо знать, с кем ему придётся иметь дело, когда Старший уйдёт. Кто-то должен контролировать лисов, потому что Чонгук может отвечать только за волков. И то не за всех. Но с теми, кто будет несогласен с его решением, он разберётся. Изменит кое-какие законы, чтобы наконец навести порядок. Это в его власти. А вот удерживать Старшего — точно нет. И Чонгук внезапно ловит себя на мысли, что не хочет этого. Не хочет Чимина убивать, даже если тот сам попросил его об этом. — Выберу, не переживай, — тихо отвечает Чимин. — Я не оставлю всё на полпути и не планирую сохранять мир между видами посредством угроз или удерживания всех в страхе казни за нарушение новых правил. Я рассчитываю, что в новую эру войдут лишь те, кто искренне разделяет мои и твои взгляды. Остальных уже не исправишь и, как бы жестоко это ни звучало, но тем, кто будет не согласен, нет места ни в новом будущем, ни в этой жизни, — твёрдо заявляет. — Когда-то Луна выбрала меня. Значит, поможет и в этот раз, — заканчивает уже тихо, будто не для Чонгука, а скорее для себя самого. — Неплохо полагаться на звёзды или Луну, но всё же надёжнее на себя и своих единомышленников, — замечает Чонгук. Он первым слышит, что в гостиной начинается какое-то активное движение: похоже, лисы только сейчас заметили, что потеряли своего Старшего, и найти его не могут. — Хочешь, украду тебя? — спрашивает Чонгук задорно, весело улыбнувшись и поиграв бровями, когда Чимин удивлённо смотрит на него. Но тот не просто удивлён, а скорее в ступоре. Потому что когда-то, очень, очень давно он услышал эти же слова. От того, кто украл не только его самого, но и его сердце и душу. А теперь это же говорит этот волчонок, так игриво глядя на Чимина. Хочется отшатнуться назад, но Чимин не сдвигается с места. — В моей комнате тебя точно искать не станут. Перелезай, — Чонгук сам подходит к концу своего балкона и совершенно спокойно и естественно, будто не задумываясь, что делает, протягивает Старшему руку. Подаёт её своему заклятому врагу с таким безмятежным видом, будто этот жест вообще ничего не значит. Но это не просто жест — это буквально подтверждение доверия, заключение между ними перемирия. Ведь волку не составит никакого труда воспользоваться ситуацией и дать Чимину сорваться вниз, а потом сказать всем, что он сам случайно упал. Но Чонгук, напротив, хочет взять Чимина за руку, чтобы подстраховать. Это будет первый их прямой контакт с того момента, как Чонгук оказался здесь, не считая тех раз, когда Старший хватал его за лицо, чем бесил ужасно. И Чонгук, вполне вероятно, первый за много столетий волк, который протягивает руку к лисе не для того, чтобы вырвать ей глотку. Но он о таких глупостях не думает сейчас. Его больше волнует, чтобы Чимин, когда решится, безопасно переберался между балконами, которые разделяет пустое пространство угла здания. У Чимина внезапно начинает колотиться сердце, потому что это уже не в первый раз, когда этот наглый волк, сам того не ведая, буквально швыряет Чимина в воспоминания, которыми тот живёт уже так долго, что не счесть. И их не забудешь, не сотрёшь. И как и в тот раз, Чимин соглашается, поддаётся, словно не может иначе, будто ему это не подвластно. Он делает неуверенный шаг навстречу, не отрывая широко раскрытых глаз от спокойного лица Чонгука. Потом ещё шаг, делая это словно в трансе. Доходит до конца балкона и тормозит у протянутой руки. Воспоминания сейчас такие яркие, острые, будто Чимина отбросило на много веков назад, когда перед ним точно так же стоял другой и протягивал ему руку, улыбаясь так искренне и ослепительно. Инстинкты Чимина не чуют подвоха или опасности, только что-то необъяснимое, магнитом притягивающее его к этому волку. И Чимин им следует. Протягивает руку в ответ и крепко хватается за чужую раскрытую ладонь. Он готов. На самом деле даже к тому, что Чонгук попросту столкнёт его вниз. Чимин сейчас ведом своими ощущениями, болезненными воспоминаниями, давно забытыми чувствами. И пусть, если это глупо, опрометчиво и слишком рискованно. Чимину всё равно. Но Чимин только чувствует, как уверенно и крепко сжимаются в ответ чужие пальцы. Он уже забыл, какие волки обжигающе горячие. Чонгук ждёт, когда Чимин оттолкнётся, чтобы перепрыгнуть буквально через пропасть, и в нужный момент с силой тянет его на себя, помогая максимально быстро преодолеть опасное расстояние. По инерции Чимин неизбежно врезается в него, и вместо того, чтобы шарахнуться или сразу отстраниться, Чонгук словно рефлекторно, напротив, хватает лиса и второй рукой, прижимая его к себе и помогая вернуть утерянное равновесие. Секунда, две и он спокойно его отпускает, не испытывая никакой паники или стресса из-за этих спонтанных объятий и чужой близости. Чонгука она волнует, но совсем не в том ключе, в каком ему бы хотелось для своего душевного спокойствия. Но он никак своих переживаний не показывает, делая вид, что ничего особенного не произошло. Волк, который помог лисе? И лиса, которая приняла эту помощь, а после они оказались очень тесно друг к другу не для того, чтобы попытаться убить? Кому рассказать — не поверят. Чонгук сам не верит, выглядя немного растерянным из-за того, что произошло. Всё случилось быстро и спонтанно, как, в принципе, родилось само его предложение Чимину перебраться на другой балкон. Чонгук поддался необъяснимому порыву, и он возник вовсе не из-за того, что он внушил себе установку, что ему надо как-то с Чимином наладить контакт, чтобы они могли сработаться. Это правда важно, и от этого многое зависит. Но всё же когда Чонгук на лиса смотрит, он не видит перед собой только Старшего, которого хочет использовать для осуществления своей миссии. Он видит Чимина. Который больше не играет, потому что, кроме них двоих, здесь больше никого нет. — Порядок? — спрашивает Чонгук на всякий случай. Не может разобраться в чужих эмоциях — слишком много запахов, переплетённых сложным образом, но ему всё равно хочется машинально поморщиться. Это не самый приятный букет ароматов. От Чимина пахнет так, словно он намеревается сдохнуть к рассвету. Не гнилью, не падалью, а едкой болью. Чонгук невольно осматривает его, убеждаясь, что не сделал ему больно, не должен был, он прекрасно контролирует свою силу, и никаких физических повреждений он в самом деле на Старшем не находит. Тот выглядит так же, как и всегда, но почему тогда так горько пахнет? Чимин знает, что волки улавливают запахи эмоций и любых переживаний, а потому хорошо осознаёт, что Чонгук сейчас чувствует всё то, что с ним происходит. Чимин не пытается это скрыть, потому что попросту нет сил. Он так чертовски устал прятать эту всепоглощающую, пожирающую тьму внутри себя. А Чонгук только сильнее ворошит эту рану, позволяя оголиться нервным окончаниям. И Чимин никак не может понять этому причины, потому что Чонгук этого не осознаёт, не делает для этого ничего намеренно. Он просто есть, а Чимину хочется не быть. И эти руки, эти глаза, этот запах, это родимое пятно на груди… Нет. Чимин всё надумал, потому что ему так хочется. Хочется, чтобы Чонгук каким-то образом оказался другим. Другим волком… — Да… — неуверенно отвечает Чимин. И Чонгук чувствует, что Чимин лжёт. Но Чимин не может сказать правды. Он и так перед Чонгуком сейчас максимально уязвимый и жалкий. Нет смысла делать этот образ ещё ярче и беспомощнее, рассказывая волку о своей боли, на которую тому глубоко плевать. Это ничего не изменит. Да и не факт, что Чонгук ему поверит. Но Чимин не отводит своего взгляда от лица Чонгука. Смотрит прямо в глаза, словно бы пытаясь найти в них ответы на терзающие его вопросы. Причину тому, что он сейчас испытывает. Что в этом волке такого, что каждая клетка Чимина на него реагирует, а сердце болезненно колет, выбрасывая в кровь яд от воспоминаний? Почему именно он? Чонгук от этого взгляда немного нервничает, чувствуя, как мнимая шерсть становится дыбом на загривке. Но глаз не отводит, выдерживая стойко этот зрительный контакт, который вынуждает сердце биться чаще. И хочется как-то из этой ситуации без последствий выйти, естественно и непринуждённо, но он словно в истукана превратился. Определённо, они оба не в порядке. Чимин только видит, как Чонгук поворачивает голову в сторону другого балкона — его чуткий слух улавливает чужие шаги раньше, чем открываются раздвижные двери. И дальше Чонгук не думает, что делает: он хватает лиса за руку и, резко развернув, прижимает спиной к стене. Вынуждает в неё практически вжаться, оказываясь к Чимину вплотную, но не давя своим телом, и смотрит на опорную балку, за которой ничего не видит, но слышит, как кто-то быстрыми шагами двигается по периметру балкона, проверяя, что на нём никого нет. И Чонгук по запаху без сомнений определяет — Юнги. Не может сдержать мерзкой ухмылки, потому что представляет, как у Генерала начинается паника. Он даже слышит, как соприкасаются его руки с ограждением, через которое он, шурша одеждой, наклоняется, чтобы убедиться, что Чимин не кинулся с балкона. Чонгук уже не может сдержать смешка и тут же закусывает губу, лишь бы не издать слишком громкий звук и не привлечь чужое, совершенно ненужное им внимание. А Чимин ощущает себя падающим в пропасть. Словно земля ушла из-под ног, а сердце в мгновение замерло. Как от страха. Но это совершенно точно не он. Чимин не боится, что волк сейчас что-то выкинет, вырвет ему глотку всего лишь пальцами, сомкнув их на его шее, будучи так непозволительно близко. Чимин боится, что справиться не сможет с самим собой. С ним определённо что-то творится, особенно в присутствии этого волка. Чимин на мгновение даже закрывает глаза, чтобы не видеть Чонгука так близко. Мог бы, перестал бы дышать, вдыхая этот до боли знакомый, такой похожий запах. Чимин только сжимает свободную руку в кулак, чтобы ненароком не коснуться ею Чонгука, потому что желание уже покалывает на кончиках пальцев. Но нельзя. Ни под каким предлогом. Чонгук и так всё ещё держит Чимина за руку, видимо, сам того не осознавая или же делая это намеренно, чтобы в случае чего сорваться с места и скрыться где-нибудь ещё вместе. Чонгук переводит взгляд на Чимина, который, будто ощутив это физически, открывает свои глаза в ответ, стоит тихо, кажется, даже не дышит, но почему-то Чонгуку кажется, что это из-за их неожиданной близости, а не из-за того, что Старший боится себя выдать своему Генералу. И Чонгук ожидаемо смущается. Но отойти не может, потому что Юнги всё ещё на балконе, а сдвинься Чонгук хоть на пять сантиметров назад, и его станет видно. Он мог бы прикинуться незнающим и Генерала позлить своими ответами, когда тот начнёт его расспрашивать, не видел ли он Старшего, но Чонгуку этого не хочется. Ему не хочется двигаться. И пока есть безопасный предлог, чтобы стоять к Чимину вот так близко, не вызывая никаких подозрений на свой счёт, Чонгук им бесстыже пользуется. Смотрит лису прямо в глаза, чувствуя его дыхание на своей оголённой воротом рубашки коже — приличия ради Чонгук даже оделся, чтобы совсем уж воинов Юнги не смущать, расхаживая по своей комнате, в чём мать родила. Чимин тяжело сглатывает, потому что горло уже стягивает. Не произносит ни звука. Не спрашивает, ушёл ли тот, кто бы там ни был. Ему плевать, даже если опасность быть обнаруженным миновала и вот так стоять им уже нет необходимости. Кажется, что у Чимина сердце бьётся так, что физически видно, как оно пытается вырваться из груди. Чимин знает, что Чонгук это не просто слышит, но и чувствует собственной грудью. И единственное, что Чимин чувствует сейчас отчётливее всего во всём этом водовороте внутри себя, — это сожаление. О том, что не сорвался с балкона сам, когда мог, потому что кажется, что он продолжает медленно умирать, но никак не сдохнет. Издевательски продолжает дышать, продлевая собственные муки. Но противоречиво не отводит от Чонгука взгляда. И глядя в чужие глаза, Чимин понимает пока лишь одно — Чонгук действительно не такой, как другие волки, как тот же Вожак. Он отличается. Как минимум тем, какую жертву платит ради прекращения этой чёртовой войны; тем, что в принципе хочет её прекратить, поставить точку в кровавой летописи их видов. Чимин уже встречал похожего волка, с такими же намерениями и взглядами, но всего один раз в жизни. И для чего-то Чимин встретил такого волка вновь… Чонгук делает шаг назад и выпускает руку Чимина. Не резко убирает свою, будто спохватившись и вовсе обжёгшись, а медленно, проскользнув пальцами по чужой неподвижной кисти. Пытается понять свои ощущения. Ему не противно, ни капли. Только немного стыдно, потому что он, очевидно, слишком уж беспардонно вторгся в чужое интимное пространство, куда его не приглашали. Чонгук обычно очень уважительно относится к чужим границам — это основа иерархии, в которой волки живут и благодаря которой они держатся очень крепкой стаей. Нельзя выстроить долговременные отношения иначе, если пытаться удерживать кого-то силой или манипуляциями. Чонгук не удерживал Чимина тоже, но тот сам будто был не против, что они стояли вот так близко, делая вид, что это необходимо, потому что Чонгук Чимина «украл» и ему надо было его «спрятать». И Чонгук об этой шутливой договорённости помнит, а потому молча кивает Чимину на дверь и первым возвращается с балкона в свою комнату. Воины Юнги стоят у двери, как статуи, в тех же позах, в каких Генерал их тут оставил. Чонгук подходит к стене, у которой стоит сложенная ширма, катит её к середине комнаты и раскрывает так, чтобы лисам не было видно ничего, что за ней будет происходить. После чего оборачивается на Чимина и жестом руки предлагает ему разместиться на кушетке у окна, если ему хочется и если он не брезгует лежать там, где лежал до этого волк. Они не разговаривают, но Чонгуку комфортно и в тишине. Он садится на пол напротив кушетки, прислонившись спиной к книжному шкафу, и рассматривает Чимина, как наиболее интересный объект в комнате, которую изучил уже до малейшей неровности отделки на стенах. Если Чимин захочет поболтать, Чонгук тоже не против. Эта неожиданная встреча на балконе показала, что они, оказывается, могут разговаривать нормально, не сыпля колкостями в адрес друг друга. Старший своим поведением и отношением задал изначально тон их общению, а Чонгук не смог себя пересилить и начал огрызаться. Но теперь, когда Чимин ведёт себя иначе, Чонгук только рад этому. Он уже немного устал от своего одиночества — он никогда так надолго не разлучался со своей стаей. Волки, в отличие от лис, не одиночки, это скорее исключение, чем правило. Чонгуку не хватает общения, участия, поддержки. И дико думать, что он сможет их получить от Старшего, но всё же лучше, чем вообще ничего. С одной стороны, Чимина возмущает то, как ведут себя лисы, приставленные к Чонгуку охраной, не заботясь о том, что тот делает, почему отгородился. А если он что-то замышляет? Это явное упущение, и Чимин обязательно потом сообщит об этом Юнги, ведь эти лисы в его подчинении и Генералу решать, что и как делать со своими воинами, потому что если вопросы будет решать Чимин, это будет жестко и решительно. Но с другой стороны, в данный момент Чимина такой расклад более чем устраивает. Он знает, что воины не в курсе, что снаружи этой комнаты Старшего потеряли и негласно заняты его поисками, а потому не побегут докладывать Генералу, что нашли Старшего в комнате у пленника, как только услышат его голос. В конце концов Юнги служит Чимину, а потому ослушаться Старшего куда страшнее, чем его Генерала. — Почему ты решился на такой шаг? — внезапно спрашивает Чимин у Чонгука, спокойно не просто садясь на предложенную им кушетку, но и ложась на неё, повернувшись на бок, чтобы видеть лицо волка в тусклом освещении комнаты. Его глаза слабо мерцают неоном в полумраке. — Ты ведь не мог знать, что я приму твоё предложение и не убью тебя сразу, как только ты появишься на пороге моего дома. Откуда такое безрассудство? — Чимину действительно интересно. Потому что это всё больше похоже на жест отчаяния. И если так, значит, что-то для этого послужило отправной точкой. — Не мог, — соглашается Чонгук. — Но было всего три варианта развития событий: ты возьмёшь меня в плен, выгонишь взашей или убьёшь. Я рассчитывал на первый, но был морально готов и к двум другим. Во втором случае я бы попытался снова. И снова. Потому что я больше не могу терять своих близких, не хочу выть со своей стаей каждый грёбаный день, оплакивая тех, кого уже не вернуть. Меня устраивал и последний вариант, — усмехается криво, но душой не кривит, отвечая Чимину максимально честно, раз тот сам спросил его об этом. — Моя смерть всё равно бы что-то изменила. Заставила бы моего отца слететь с катушек окончательно, потерять контроль, и неизбежная ошибка точно стоила бы ему жизни. А с его смертью изменилось бы всё. Не знаю, пришёл бы другой вожак, уже не по праву крови, или волки бы вовсе отступили, но они бы уже не смогли сражаться так слаженно, не имея предводителя. В любом случае, меня бы это уже не касалось. Я бы всё равно сделал всё, что мог, и ушёл к Предкам со спокойным сердцем. Чонгук прислоняется затылком к шкафу, продолжая рассматривать Чимина из-под опущенных ресниц. Для него эта исповедь — не морально и энергозатратное признание, он не вывернул перед лисом свою душу, но, по крайней мере, остаётся надежда, что Старший не воплощение вселенского зла и подобные мысли и умозаключения ему не чужды. Что Чимин если не сможет его понять, то хотя бы логически объяснит себе, что волчий Принц забыл в его пентхаусе. — В последнем бою, — неожиданно продолжает Чонгук, не дав Чимину ничего ответить, если тот собирался, — убили моего названного брата. Мы родились с ним в один день, наши матери были очень близки. Мы росли фактически как кровные братья. Его убили на моих глазах. Троих лис я прикончил сразу. И я убил бы всех, если бы не вмешался твой Генерал, — сощуривается совершенно недобро, полыхнув глазами, потому что воспоминания о том дне живы, и боль от потери сильна, будто это случилось всего лишь вчера, и яростно пульсирует под кожей. — Я пережил потерю матери. Но потерю брата пережить не смог. Честно говоря, последние дни я даже жалею, что ты не прикончил меня сразу, как я пришёл, — выдыхает, роняет голову вниз и треплет себя обеими руками по волосам, стараясь справиться с эмоциями. Не хочется так глупо потерять контроль, начать перекидываться и сдохнуть из-за ошейника. Чимин оказался прав. Это крик отчаяния. И он ему так знаком. — Не уверен, что ты в курсе об этом… — начинает Чимин. Он не боится рассказывать об этом Чонгуку, потому что нет уверенности в том, что Чонгук ему вообще поверит. Лис же принято считать лгунами, особенно когда это выгодно им. — Вряд ли вам рассказывали об этом на уроках истории, — хмыкает, — но… Когда-то очень давно один волк хотел того же, что и ты. У него для этого была иная причина, не только нежелание терять своих сородичей… — Чимин говорит осторожно, но спокойно, абстрагировавшись на время от ноющей боли за грудиной. — Но итогом оказалась его смерть, которая абсолютно ничего не исправила, а сделала только хуже, — смотрит Чонгуку прямо в глаза, говоря о том, что третий вариант, который Чонгук предполагал, не принёс бы желаемого результата. — Потому что его убили свои же. Волки забрали его жизнь, не желая принимать то, чего так отчаянно хотел этот волк, считая его безумцем и предателем, — и в мгновение у Чимина дрожит голос. Но он сглатывает, возвращая себе контроль. — Поэтому, когда ты пришёл ко мне со своим предложением, я его принял. Моя война с волками другая, не бессмысленная, причины которой уже по сути никто и не помнит. Но и я устал от неё, потому что отмщение не лечит, не дарит облегчения, только добавляет крови к моим и без того по локоть испачканным рукам. Чимин договаривает, не ждёт реакции Чонгука. Откидывается на спину на кушетку, подложив под голову руку. Глядит в потолок, а по виску скатывается тонкая, блеснувшая серебром слеза, тут же скрываясь в светлых волосах. — Можешь не верить тому, что я рассказал, но будь уверен, что я сдержу обещание и наш уговор, — внезапно произносит. — Поэтому и ты сдержи своё. — И Чимин говорит не об условиях перемирия, а о том, о чём попросил Чонгука ещё там, на балконе. Снова поворачивает к волку голову, чтобы взглянуть в глаза. — Почему ты думаешь, что твоя смерть ни на что не повлияет? — задаёт Чонгук встречный вопрос. Чимин прожил столько лет, но до сих пор не понял, что они все и всё в этом мире взаимосвязаны друг с другом? Почему так хочет умереть? Чонгуку, наверное, надо прожить тоже пару тысяч лет, чтобы Старшего понять, потому что он его не понимает. — Что касается меня, я в курсе, что многие мои собратья захотят меня убить. Особенно после того, как мне придётся бросить вызов отцу, потому что я знаю, что иначе его не остановить. Но я не тот волк, о котором ты рассказал мне. Я тот, кто положит этому конец, чего бы мне это ни стоило. Но забирать твою жизнь я не стану. Она мне не принадлежит. И даже если когда-то ты убивал моих собратьев, считай, что мы квиты. Потому что я тоже убил твоих. И даже откусил твоему Генералу ухо, — ухмыляется, вспоминая об этом, не испытывая вообще ни капли стыда за это. Он бы симметрии ради Юнги и второе ухо откусил, дай ему такую возможность. — Но тебя убивать я не хочу, — делает внезапное заявление, но никак его не объясняет. Поднимается с пола, чтобы сходить за графином. Не хлещет из горла, а вопросительно приподнимает стакан, без слов спрашивая, хочет Чимин воды или нет. Другой лисе Чонгук бы подобное предлагать даже не стал. Но Чимин хорошо заботится о нём, кормит, держит в достойных условиях — у Чонгука нет причин жаловаться на своё положение или быть чем-то недовольным. Он не ждал настолько радушного приёма. И понимает, что это всё исключительно Старший. Дай тому же Юнги волю, он бы его сковал всего серебряными цепями и швырнул в карцер, лишив света белого. А кто-то другой и вовсе бы сразу рубанул ему голову с плеч без разговоров о каком-то там перемирии. И Чонгуку хочется как-то Чимину отплатить за то, что тот для него делает, хоть и совершенно не обязан. И парадоксально, но его словам Чонгук верит, даже если это просто очередная небылица. Чимин так же без слов соглашается, согласно кивая Чонгуку. Он бы предпочёл воде бокал вина, а лучше весь графин. Но даже алкоголь не заглушит его чувств. Так что по сути нет разницы, вода или вино. Эффект будет одинаковый. Что касается слов Чонгука и его вопроса, у Чимина нет однозначного ответа. Он не может знать, что будет потом, после его смерти. Станет ли хуже. Но Чимина внезапно огорчает тот факт, что Чонгук ему отказал. Не на это Чимин рассчитывал. И так забавно, что когда он не просто разрешает волку себя убить, а сам это предлагает, буквально просит о смерти, тот ему отказывает. Нонсенс. Чонгук и правда другой. Чимин бы сказал — особенный. Но легче от этого не становится. Потому что это всё больше похоже на очередное испытание для лиса, с которым он не желает справляться. Впервые хочет сдаться. — Спасибо, — тихо благодарит он, когда Чонгук подходит и протягивает ему стакан с водой. Не знает, нужен ли волку ещё ответ на заданный им вопрос, или это уже не имеет смысла, когда тот отказал ему в просьбе, но всё равно отвечает: — Я надеюсь, что когда мы с тобой достигнем нашей цели, то желание поддерживать мир между двумя видами будет в каждом из нас, не только у меня и тебя, как у предводителей. А потому, если так будет, то в моём существовании уже не будет такой необходимости. Но бессмысленно сейчас об этом говорить, когда сам волчий Принц отказал мне в смерти, — иронично смеётся Чимин, пряча за этим смехом сожаление. — Ты будешь отличным Вожаком, — внезапно произносит, переводя тем самым тему. И он не льстит, что свойственно лисам, а лишь делает логическое заключение из того, что видит и чувствует. — Таким, какого волки давно заслуживают… Чимин делает пару глотков воды, всё-таки огорчаясь, что это не вино. Он был бы не против выпить с Чонгуком, вот так, в на удивление спокойной и расслабляющей обстановке. Но довольствуется тем, что есть, даже не фыркнув в своей привычной манере. Чонгук решает не продолжать эту тему. О чём ещё с Чимином разговаривать, он не знает. Поэтому просто садится на пол у него в ногах, прислонившись спиной к кушетке, и пьёт воду из другого стакана. Слушает, что происходит за дверью, потому что у стен слишком хорошая звукоизоляция. Юнги, наверное, уже землю роет, потому что Старший точно сквозь неё провалился. Ему даже в голову не приходит заглянуть сюда, и Чонгука это неуместно веселит. Но Генерала ему ничуть не жалко. А вот Чимин неожиданно вызывает сочувствие. И если ему комфортно вот так лежать с ним рядом в темноте, Чонгук согласен стеречь его покой, даже если придётся сцепиться с самим Юнги, не дав ему забрать Чимина туда, куда он по непонятным для Чонгука причинам возвращаться не хочет. Он думал, все лисы такое любят. Но Чимин сильно отличается от тех, с кем Чонгук имел дело до этого. Возможно, Чонгук лишь наивный глупец, который не чует подвоха и не понимает, что с ним играют. Пускай так. Он готов жить в этом обмане столько, сколько будет нужно, чтобы по итогу окончательно разочароваться и в Чимине, и вообще во всём мире и его устройстве. Но до тех пор он будет бороться. И Чимину сдаться не позволит. Не знает как, но сделает это. Потому что для Чонгука нет ничего невозможного.