Шестерёнки

Тишину комнаты разбил противный звон будильника. Выпутавшись из серых снов, фазан Джин потянулся к общему будильнику. Пробуждение Эрика не было обычным. Было ли оно вообще пробуждением? Просыпается ли кто-нибудь с таким чувством, будто перед ним свернули огромный комок ярчайших воспоминаний его жизни, которой он никогда не жил? В первую секунду Эрик что-то знал. Что-то такое, что должно было перевернуть жизнь раз и навсегда. Но через мгновение сокровенное знание сократилось, скукожилось перед ним в одно маленькое туманное облачко необъяснимой эйфории и спряталось в узкую щель между сознанием и подсознанием. Из правого кулака хотело выйти что-то холодное и маленькое. Эрик недоуменно разжал руку, и на кровать выкатилась замысловатая шестерёнка от какого-то часового механизма. Фазаны не любили посторонних предметов у себя в комнате, так что парень, испытывая необъяснимое чувство правильности своих действий, быстро сунул шестеренку в чемодан. Эрик Циммерман находился в этом странном месте слишком мало, чтобы получить кличку, но достаточно, чтобы понять, что такие счастливые пробуждения здесь — большая редкость. Он был удивлён ещё сильнее, когда в затылке засвербила какая-то навязчивая… мысль? Да нет, даже не мысль. Шестое чувство. Какая-то длинная несуществующая нить тянула его за пределы комнаты. Невидимая рука толкала прочь от общительных тройняшек Нифа, Нуфа и Нафа, заставила сесть в коляску, и, обидев поросят, выкатить вон. Дом никогда не спит, но часто дремлет в те предрассветные часы, когда слишком ответственные фазаны уже выстраиваются в очередь у умывальников. Так было и сейчас. Эрик ехал по почти незнакомым, но странно родным коридорам первого этажа. Столовая, прачечная, туалет. Дальше Дом кончался. Ну, как кончался — дальше начиналась запретная для фазанов территория. Курильщик не был там никогда — он едва-едва освоился на своей, куда уж там заезжать в дебри, о которых поросята рассказывали кошмарные небылицы. Он не отдавал себе никакого отчёта в том, что делал. Если бы Эрик мог ходить, сказал бы, что ноги сами несли его. Но для колясочников альтернативного фразеологизма пока не придумали. Циммерман пометил на задворках памяти, что как-нибудь надо обязательно это сделать. Коридорные стены задохнулись под слоями красочных рисунков, ругательств и странных надписей. Эрик остолбенел. Не от того, как это выглядело. От того, как з н а к о м ы были ему эти стены. Невидимая рука продолжала тянуть дальше и дальше. Он чувствовал, что должен бояться, но сердце лишь било неясным предчувствием счастья. Стены выглядели родными. Они глядели нарисованными глазами несуществующих животных и приветствовали Эрика странными выкриками. Невидимая нить обрывалась у двери с меловой четверкой посередине, и химеричная рука, направляющая коляску, исчезла тут же. Перестала вести. Бросила Циммермана наедине со странными ощущениями. Эрик в замешательстве остановился. Зачем он здесь? Коляска начала было уже разворачиваться, но тут дверь открылась. Из неё вышли воспоминания. Вышла та отдаленная прошлая жизнь, которой не было и не могло быть. Счастье. Боль. Из двери вышел белобрысый, хорошо слаженный, слишком знакомый незнакомец. Наткнулся на Эрика тем же потерянным, как и у самого Циммермана, взглядом. И тот в нем окончательно потерялся. Колясочника вдруг прошибло пОтом. Как бутоны, по всему телу вдруг разлились фантомные прикосновения. Руки. В памяти всколыхнулся запах крашеных стен. Ноги. Холод мрака и пустота коридоров. Затылок. Тишина ночных рисунков. Губы. Цветы. Все это взорвалось не хуже красок на стенах, и они могли бы еще долго стоять столбами, если бы не шаркающее приближение Гомера. Какого черта он-то здесь забыл? — Циммерман! — все разрушилось. Незнакомец снова стал незнакомцем, и стремительно исчез в сумбуре коридора. — Ищу тебя по всему этому чёртову притону. Тебя звали. — Прошамкал старый беззубый рот. — Кто? — кинул Эрик ему в спину, но Гомер лишь удалялся, молчанием призывая следовать за собой. *** Эрик, конечно, знал, что от сильных переживаний можно постареть, но никогда не мог подумать, что настолько сильно. Он не видел отца каких-то пять дней, и вот тот уже превратился в настоящего белоголового старика с дрожащими руками и скрипучим характером. Он нервно пощипывал отросшую бородку, такую же белую, как и волосы на голове, и смотрел на сына своими большими слезливыми глазами. Открыл рот, намереваясь что-то сказать, но молчание между ними разбилось лишь странным всхлипом. Эрик не знал, что делать. Ещё вчера он готов был броситься на отца, кричать, рвать на нем одежду, молотить кулаками, драть волосы за предательство. За то, что отец избавился от него. За нескончаемые ссоры, склоки и пустые бутылки. Пьяные вопли и хлопанье бесконечными дверьми. Все это разбилось о жалкий вид отца. Эрику казалось, что даже он не смог бы отделать старшего Циммермана так, как тот потрудился над собой сам. Отец притащил за собой весь дом. Запах родной квартиры слетал с его мятой рубашки и устремлялся Эрику в память. Он нёс с собой тёплый жёлтый свет его настольной лампы, старые игрушки, которые он не разрешал выбросить, детские рисунки — первые опыты в искусстве, и все это укрывал, словно пледом, покой и уют. Не было противно верещащего будильника, не менее противного Джина, вообще никаких фазанов не было — Эрик даже испугался, осознав, как сильно он соскучился по дому. Чего же хочет отец? В груди затеплилась надежда. Парень поднял глаза — отец смотрел в пол: — Эрик, я… хочу извиниться. Я был неправ. Я хочу… хочу, чтобы ты вернулся домой. Улыбка разорвала губы. Из щели между сознанием и подсознанием выплыло что-то большое и тёплое, и нашептало Эрику, что он должен ответить. Циммерман кивнул головой.