Шестерёнки

Квартира встретила серостью и затхлым разочарованием. Повсюду свидетелями отцовского раскаяния валялись тёмные бутылки с длинными шеями. С момента отъезда Эрика всё здесь как будто выцвело. Уют улетучился через щели в форточках. Квартира была похожа на плохо сохранившееся воспоминание о когда-то любимом месте. Как странно: он провел здесь всё свое детство, но квартира почти ни о чем не напоминала. Напротив, он существовал в Доме всего несколько дней, но Дом будто врос в него стенами, пустил корни, вытравил душу и вставил на её место сурового белобрысого парня, которого Эрик видел лишь раз, но знал — он почему-то был уверен в этом — всю жизнь. — Я сейчас тут все уберу… Забыл, что их оставил. — смущённо пролепетал отец, проследив за взглядом сына и в порыве случайно наступив на одну бутылку, сиротливо лежащую прямо на полу, принялся подбирать их, тяжело нагибаясь. Сердце Эрика облилось жалостью вперемешку со стыдом. Он чувствовал, что не должен этого видеть. Он даже не мог помочь. Оставалось только сидеть неуклюжим двухколесным мутантом посреди коридора, изо всех сил желая провалится сквозь пол, сжимая в руках чемодан — наскоро собранный, пузатый оттого, что все внутри него было спешно скомкано и засунуто как попало под испепеляющим взглядом фазанов, стремясь к одному: скорее уехать. Интересно, кто чувствовал себя хуже: Эрик или чемодан? Эрик считал, что все-таки он. Чемодан не мог считать никак, потому лишь лежал на коленях у Эрика молчаливым чемодановым согласием. *** Сентябрь погряз в апатии и разочаровании. Поступать куда-то было слишком поздно, о работе Эрик и не думал — куда возьмут калеку? Он решительно не знал, куда себя деть. Часами сидел, разглядывая стену, ковыряя дырку в кресле, изливаясь в дневник бессмысленными предложениями, апатичными и ленивыми, не приводящими его никуда, не несущими в себе жизни. Он пробовал выбрасывать чувства красками. Рисовал природу за окном, автопортреты и пустые вазы. Однажды он нарисовал отца. Получилось слишком похоже. Эрик старательно рисовал круги под постаревшими глазами, карандашом вырезая все новые и новые морщины. Седые взлохмаченные волосы и пустой взгляд получились такими реалистичными, что отец стал похож на живого мертвеца. Эрик испугался, потому что это было созвучно его мыслям. Отец лишь выглядел живым, но душа его казалась Эрику давно отжившей своё. Отношения между ними были такими же — неживыми, искусственными. Утром отец клеил на лицо любезную улыбку и желал сыну доброго утра, а вечером — спокойной ночи. Где-то между этими фразами он собирал портфель, накидывал на плечи свое неизменное серое пальто и уходил на работу. Наверное, зарабатывал деньги. «А может, и нет у него никакой работы», — думал Эрик. — «Вполне возможно, то лишь ритуал, чтобы как можно меньше находится с калечным сыном в одной квартире.» Эрик Циммерман определённо не был счастливым. Не находя счастья вокруг, он ушёл за ним в прошлое. Эрик часами бродил в руинах собственной памяти, подбирая запыленные осколки самых ранних воспоминаний, ощущений и эмоций. Некоторые удавалось склеить старыми фотографиями или перевязать ленточкой фантазии. Другие же осыпались в пыль прямо у него в руках. Оставалась только одна запретная зона, куда Эрик не разрешал себе заходить. То, что вспоминать не хотелось, но нельзя было выбрасывать. То, чего боится каждый — неизведанное. Непонятное. Тем самым был Дом. И некто белобрысый, тянущий за собой цепь таких странных, неуклюжих, новых-старых воспоминаний. На столе в недвижимом вихре карандашей и ручек лежала маленькая металлическая шестерёнка, скорбно подтверждающая то, что жизнь в Доме не приснилась ему когда-то в странном, невероятно чётком сне. *** «Стервятник и-ка: пусть невнятные воспоминания больше никогда вас не потревожат.» Эрик изумленно уставился на чёрные, каллиграфичные чернильные буквы, селившиеся на маленьком прямоугольнике искусственно состаренной бумаги. Ситуация была до смешного похожа на глупый розыгрыш. Стоило ему покончить с апатией и направить свои колеса на прогулку, как к нему тут же начали приставать какие-то странные донельзя личности, да ещё и совать свои «визитки». Эрик преспокойно ехал по одной из солнечных улиц небольшого городка, крутя в голове мутный сон, беспокоивший его последнее время. Как вдруг прямо перед ним выросла очень странная фигура в чёрном. Невозможно было определить, сколько ему лет. Возраст витал где-то рядом с ним, прятался в длинных белесых прядях, в горбинке крючковатого носа, скрывался в трости незнакомца, но вместе с тем был совершенно неуловим. Эрик изумился, как это он мог не заметить человека на пути, да ещё и такого приметного, и хотел было объехать подозрительного то ли эмо, то ли гота — Эрик в этом не разбирался, — но тот неожиданно заговорил, и колясочник замер. В тихом шелесте голоса прятался Дом. Он насквозь был пропитан теми стенами, преданиями, правилами и сыростью коридоров. Дом протягивал свои крючковатые руки в Наружность, сюда, к Эрику, прямо из незнакомца, странно похожего на птицу, из его рта, его нутра, его души. Дом — и, как часть его, — симпатичный белобрысый парень — звали Эрика из шепота странного прохожего. Эрик не помнил, что тот говорил, не помнил, как оказался в своей квартире. Только маленькая коричневая визитка лежала у него на ладони доказательством реальности происходящего. *** «Какой ещё «Стервятник и-ка?» Что за бред?» Однако после очередной бессонной ночи, мучимый кошмарами и, ещё хуже, — одним странным сном с участием коротко стриженного белобрысого парня, который произвёл на него такое необъяснимое впечатление в Доме, — Эрик задумался. В конце концов, за спрос же денег не берут?.. С обратной стороны визитки на него смотрело лаконичное: Профессиональный психолог с большим стажем. Птичий переулок, дом 1. Эрик вздохнул, сунул визитку в карман и начал одеваться. Сжатую в кулак руку необъяснимо грело присутствие внутри маленькой красивой шестерёнки, которую, как убеждал себя Эрик, он взял с собой лишь для доказательства того, что он собирался рассказывать, а вовсе не из-за безумного предположения о том, что этот самый Стервятник как-то связан с Домом. Вовсе нет. Эрику просто нужен хороший психолог. В Птичьем переулке он никогда не был — даже не знал, что такая улица существует в городе. Она была построена совсем недавно и отведена под частный сектор. То тут, то там наивно мелькали фундаменты таунхаусов, которые их владельцы надеялись когда-нибудь достроить. К концу улицы даже это незаметное строительство затухало, и отчего-то очень волнующийся Эрик даже обрадовался, что дома номер один, наверное, и вовсе не существует в этой дыре. Но тут же понял, что ошибся. Стоило ему повернуть, повинуясь изгибам ужасной песчаной дороги, как его взору открылось нечто. Все пространство мгновенно проглотил огромный чёрный особняк в давяще-готическом стиле. Он нависал сверху, обескураживал, сминал в лепёшку своей величественностью и изумлял неуместностью здесь. Ему больше подошли бы горные луга века этак тринадцатого, штаб прислуги и парочка зазвездившихся рыцарей. «Не слишком подходящее место, чтобы искать психологической помощи» — пролетела было мысль, но что-то такое, с чем нельзя было спорить, неумолимо тянуло внутрь. «Обычно огромные дверные кольца изображают из себя львов» — подумал Эрик. — «А здесь почему-то птица. Не слишком ли много птиц для столь нептичьего дня?» Мысли заглушил произведённый кольцом стук в дверь. Эрик сначала постучал, а потом уже передумал, но было поздно. За кинематографично распахнувшимися дверьми взгляд выхватил сначала огромную, богато украшенную люстру, затем безукоризненный паркет и дорогую мебель, давно задохнувшуюся под полупрозрачными чехлами. Только потом уже Эрик набрёл глазами на обитателя этого дворца — того самого незнакомца с улицы, странно скукожившегося здесь. Удивительно, как место пребывания может влиять на людей. На улице он казался страшной проказой на теле всего солнечного мира. Своим видом Стервятник грозился поглотить всех и вся, поселить в них такую же темень и не делал этого только из какого-то одному Богу понятного милосердия. Здесь же он скрючился и стал походить лишь на маленькое, совершенно случайное чернильное пятнышко на шикарном сверкающем платье. Эрику стыдно было признавать, но благодаря этому он даже немного осмелел. По крайней мере, до тех пор, пока Стервятник не открыл рта, и из его губ снова не посыпался кусками штукатурных слов Дом. — Всё-таки явился. — кривая улыбка прорезала ястребиное лицо. — Что ж, заходи. — широкий жест, и он освободил проход. Эрик сомневался, что «тыкать» клиенту с порога соответствует профессиональному этикету психолога, но не осмелился высказать мысль вслух. Всё же даже скукоженный готическим дворцом, Стервятник внушал некоторый трепет. Лишь одна-единственная комната в этом доме была по-настоящему обитаемой. Эрик с изумлением вертел головой, осматривая джунгли, что росли прямо в помещении, закрывая потолок и качая огромными зелёными головами-листьями, как будто приветствуя его, Эрика. Невозможно было сказать, какого цвета стены. А может быть, их и не было вовсе, может быть, стенами служили плодородные стебли многочисленных растений. Стервятник поместился в кресло напротив Эрика и взял с маленького столика миниатюрный кактус. Молчание становилось неуютным. Наконец тёплое шуршание Дома из уст напротив разорвало тишину: — Ты должен рассказать мне о своих снах. Эрик молчал. Слишком сложная задача — он никогда не был особым любителем откровений, тем более перед незнакомцами. — Понимаю, это нелегко, ты ведь меня совсем не помнишь. — Эрик непонимающе уставился на него. — Ты думаешь, я тебя лучше знаю? Ладно. — Стервятник подплыл к огромной монстере, порылся в зелёных дебрях листьев и вытащил из её недр странную зеленоватую бутылку. — На, выпей. Эрик с недоверием поглядел на то, что прилетело к нему в руки. Он доверял этому психологу все меньше. Но снова какая-то неведомая сила его же руками вытащила из бутылки пробку и закинула горячую жидкость в глотку. Алкоголь — или что это было? — имеет удивительное свойство упрощать жизнь через развязывание языков и мыслей. И вот уже Эрик с изумлением слышит от самого себя пересказ того сокровенного и даже постыдного, чего он не решился бы доверить никому в трезвом виде. Слова собственного рассказа преследуют его, врезаются в сознание так ярко, что он проживает сон снова, и даже гораздо ярче, чем в первый раз. *** Темнота коридора пахнет сыростью и откровениями. Фонарик Чёрного (откуда-то Эрик знает, как зовут белобрысого… А может, воспаленный мозг сам придумал ему кличку?) блуждает по стенам, врезаясь в сказочных монстров, охраняющих коридоры. Свет ползает по розовому слону, маленькой пантере на листике огромной пальмы, гладит по хвосту белого дракона и выхватывает из темноты странные стенные выкрики. Курильщик (такое во сне носит имя он сам) трепетно утопает в покоцанном коридорном диване, и зачарованно смотрит. Сначала на стены. На быка, кричащие надписи и шифры. Ловит, впитывает в себя без остатка хриплый шёпот блондина, рассказывающего что-то, наверное, по теме — Курильщик никогда не думал, что можно наслаждаться тёплым, шершавым голосом, не осознавая смысла сказанных им слов. В тон голоса — тепло мускулистого тела совсем рядом, к которому так и тянет прикоснуться. Чёрный поворачивается немножко, чтобы рассмотреть другую стену, и Курильщику открывается его спина в простой белой майке. И стены больше совсем не интересуют. Наверное, обитатели Дома никогда не поймут — как это, интереснее их родных стен, таких красочных и многогранных, может быть простенькая белая стена. «Наверное, это только у белых ворон, таких, как мы» — проскальзывает мысль. Курильщик смотрит на ткань майки, которая становится большим снежным полем, и ему нестерпимо хочется поселить туда свои пальцы, все десять штук, чтобы они грохающим пульсом влились внутрь, через позвоночник к сердцу, и сообщили тому свой бешеный ритм. И пусть сердце Чёрного бьётся также — ведь что такое любовь, если не то волнующее, когда сердца бьются в унисон? Чёрный оборачивается вопросом, и Курильщик тут же отдергивает руки. Пугается самого себя, и надеется на темноту, скрывающую его полыхающие щеки. Не может разобрать выражения лица напротив — чувствует только тонкие, колючие ниточки непонятного напряжения. А через мгновение — объятия своих пальцев с чужими, твердыми и теплыми, чуть шершавыми. Это просто прикосновение двух рук — а Курильщика почему-то разбивает нежность и восторг. Наверное, оттого, что пальцы у обоих подрагивают от волнения одновременно. А потом все резко кончается. Так у него всегда. Коридор. Тёмное предчувствие беды — Эрик торопливо въезжает в комнату отца. И по кадрам: Бумаги на столе. Окна занавешены. Одежда на стуле. Отец — под потолком, с неестественно выгнутой шеей, свисает вниз немытыми лохмами. Этот висельник с недавних пор служит Эрику хорошим будильником. *** Вот и сейчас — из Эрика как будто выкачали весь алкоголь. Он вдруг очнулся в душной теплице Стервятника. Тот сидел, задумчиво поглаживая пальцами горшок кактуса, который все ещё нежился в его длинных птичьих руках. Эрик чувствовал, что из него выкачали все, что можно было достать. Даже тот страх, что всегда посещал его к утру со сном про отца, не висел теперь над ним вечной тучей. Как ни странно, беседа со странным Стервятником помогла. Оставался один вопрос. — Почему же «Стервятник и ка»? Что это значит? Лицо напротив выразило удивление вопросу. — «Стервятник и кактус». Вообще-то его зовут Льюис, но «Стервятник и лью» не звучит. Эрик расхохотался, сам от себя того не ожидая, и смех прозвучал чистым, очищающим звоном предвестия новой жизни.