Гибрис

♪: Halsey feat. SUGA — Lilith. Вино в бокале отливало рубином, и он никак не мог отвести взгляда от того, кто наливал его так осторожно, будто прикасался к самой душе. Ему следовало думать о жене, о будущих детях, о привычном порядке. Но стоило сомелье приблизиться и заговорить тихим, бархатным голосом — все мысли рушились, как карточный домик. — Попробуйте это. Бароло тысячного, — англичанин взял бокал, не замечая, как встретился с глазами сомелье. Слишком долго. Слишком пристально. Точно знает, что винный эксперт его в чём-то подозревает. Он в ответ хитро щурит глаза, не глядя в бокал. Сомелье склонился к столу, и свет лампы выхватил резкий изгиб его скулы. Кристиан, привычный к роскоши и изысканным ужинам, впервые ощутил, что вино — лишь предлог. Видит скрытый замысел в лёгком приглашении домой, для дегустации новых вин. Ощущает еле живой флирт, которого нет. Вино стекало по стенкам бокала, ловя отблески мягкого света. Сомелье говорил спокойным, бархатным голосом, не обращая внимания на Кристиана. Слова его были адресованы родному брату, но несмотря на это, мужчина ловил себя на том, что слушает не слова, а сам тембр. «Женатый мужчина не должен позволять себе таких мыслей», — мелькнуло у него в голове, когда сомелье склонился ближе, объясняя разницу между сортами вин. На душе стало вдруг обидно от того соображения, что Месье Ким взаимодействует не с ним, отдавая своё внимание Мэттью. Кристиан почувствовал явный вкус соперничества с собственным братом. Когда Тэхён резво вздохнул и достал новую бутылку не открытого вина, глаза его скользнули совсем не к бокалу. — Это каберне сорок девятого, — сказал сомелье, ловко наливая. — Пожалуй, слишком зрелое, — ответил мужчина. — Вы его даже не попробовали, — игнорирует чужие слова, наливая алкоголь строго меньше половины. — Будь по Вашему, Месье Ким, — Мэттью взял в руки бокал, принюхался, что заставило сомелье ухмыльнуться, будто Роджерс разбирается в винных темах. Кристиан крутит в руке бокал старого алкоголя, которого из вежливости попросил разлить сомелье. Особый акцент омега делает на Мэттью, ведь его брата в ту злополучную ночь не было. Настоящий профессионал, белой льняной салфеткой он протирает горлышко стеклянной бутылки, строго по этикету. Даже в деловом порядке. Рукава рубахи у него закатаны до локтей, что позволяет мужчине поближе рассмотреть мурашками покрытую медную кожу. Длинные пальцы, на этот раз без кольца, обхватывают бутылку по основанию, а на изгибе руки — аккуратно сложенная льняная сомелье-салфетка. Красота вблизи, мужчина приравнивает молодое тело почти к искусству и слишком много фантазирует, что совсем непозволительно. Однако голос совести глухо шепчет что-то глубоко внутри, куда он постарался силой запихать его, дабы не мешал. По его мнению, рядом с сомелье должна виснуть гробовая тишина, чтобы слышать лишь чужое дыхание и издающий стук сердца. Ведь он по-настоящему боится сказать лишнее слово, боится спугнуть, разозлить. Уже не пытается спровоцировать омегу на эмоции, не деля их на позитивные и негативные. Если раньше Кристиан пытался привязать сомелье к себе морально, то сейчас дорожит им так, словно держит в руках государственную хрусталь, за которую отвечает своей головой. Слишком романтизирует, чувствует тепло в груди — влюбился. Осознаёт, уже хорошо. Это кажется таким неправильным, но от того и сладким. Тэхён для него кажется другим, сомелье своим безделием заставляет чувствовать взрослого мужчину волнение и деликатность, что ранее было так чуждо для него. Роджерс наконец признаётся, что поистине не встречал столь невероятных людей за всю прожитую им жизнь. Он плюёт на свой брак, готов идти по головам, лишь бы достичь омежье расположение к своей персоне. Омеги из публичного дома, коим частым гостем он являлся, уже не привлекают зрелого мужчину. От красивых изгиб тела, порой девственной натуры хочется закатить глаза. Тэхён другой. Он не пытается нравиться богатым альфам. Его упрямый характер не отвергает — наоборот, словно манит пальцем. Схожесть Кристиана с диким животным поражает. Он охотится, ведётся на сладкий запах жертвы, будто голодный дикарь. Кажется, точно Богом заложены инстинкты. Удивительное зрелище. Сомелье отнюдь ничего не делает, но тем самым учит Кристиана подбирать слова, при обращении к нему. Дрессирует мужчину, от чего прихожане приходят в шок. Из сурового, не умеющего мирно вести диалоги, мужчина превращается в милого котёнка. Однако рука сомелье, почему-то, не тянется к нему совсем. — Не то, — Мэттью выглядит спокойным, но он куда-то торопится, что не может остаться незамеченным карими глазами. То, с какой долью лёгкости он отказывается от каждого сорта, не так выглядит скорбящий человек, который недавно потерял любовника, по мнению сомелье. Что ещё больше начинает подозревать англичанина в содеянном. Мужчина молча встаёт с места, интересуется у молодого специалиста нет ли ещё запасного алкоголя, намеревается покинуть тесный кабинет, что когда-то принадлежал его возлюбленному. И только Кристиан чуть задерживается, что уже не нравится омеге. Представляя, какой сценарий будет дальше, сомелье тоже собирает остатки алкоголя и складывает свои флакончики, которых простому смертному не понять. Не желая привлекать к себе внимания, Тэхён вовсе отвернулся от мужчины, слыша за своей спиной только копошение. На миг комната затихла, словно в ней никого и не было. — Даже не проводите меня, Месье Ким? — Кристиан проговаривал свою претензию наигранно, ведь прекрасно знал дальнейший ответ. — Мистер Роджерс, Вы и без меня знаете где тут выход. — Вы отвернулись от меня, не хотите смотреть мне в лицо, — констатирует факт. Сомелье действительно не хочет на него смотреть. — А Вы не настаивайте, — игра слов, ничего более. По крайней мере, так думает только Ким. — Каждая частичка Вас настолько превосходна, что, не поверите, я даже не могу оторвать глаз от Вашей спины, — льстит, и опять так думает лишь сомелье. Сомелье стоял у стойки деревянного стеллажа, аккуратно сортируя пробки по сортам, безмятежно, но с едва заметной тенью раздражения. Позади, как назойливая муха, звучал голос мужчины, которого он терпеть не мог. Держать лицо получается всё меньше и меньше, словно Кристиан только этого и добивается, когда его маска треснет. В таком случае он получит не то, что желал, а голую ненависть. Тэхён будто не слышал чужих слов. Его движения были отточены и плавны, словно у музыканта, не желающего прерывать мелодию ради чужой фальши. Он по-прежнему стоял к нему спиной, которая была обтянута чёрным шёлком, глядя в тёмную глубину бокала, будто туда можно было спрятаться от глупости. Мужчина не унимался — пытался поймать взгляд, когда тот слегка поворачивал голову, словно кормил зверя своим обликом, приучал наслаждаться тем, что дают, что-то бормотал, посмеивался, даже постукивал пальцами по столу. Но сомелье оставался непоколебим, как статуя из холода и выдержки. С каждой секундой, которая тянулась, словно времена года, Ким переставал чувствовать себя в безопасности. Он явно вышел из своей зоны комфорта, только из последних сил не позволял себе выйти из строя, искренне не понимая, что от него хочет женатый мужчина, но сам желал лишь одного — остаться наедине. — Тэхён, — не выдержав, Кристиан переходил все границы, оставляя лишь часть недозволенного. От прямого обращения к сомелье, омега покрылся крупными мурашками, руки его уже давно подрагивали, пока сам он пытался убедить себя в том, что это лишь иллюзия. — Повернись ко мне, — требует, мягко, но давит невозможно. Ещё одна попытка, липкая и жалкая. Тогда сомелье медленно выдохнул. Его плечи чуть дрогнули, и, наконец, он обернулся. Взгляд — холодный, безупречно вежливый, будто лезвие, отточенное до блеска. На губах — тонкая, почти ласковая улыбка. Омега почти заставил Кристиана поверить маске непринуждённости, которую он в спешке натянул. — Я Вас прекрасно услышал, — произнёс он тихо, но с такой уверенностью, что Кристиан приоткрыл в удивлении рот. — Просто очень стараюсь не испортить себе день. Он чуть склонил голову, будто ставя последнюю точку, и снова отвернулся, возвращаясь к своим бокалам, наглядно продемонстрировав тому своё безразличие. Кристиану очень не понравилось такая выходка, он словно вскипел, скрепя зубами. — Вам лучше не выводить меня, — быстро собравшись, он в моменте облизнул тонкие губы. Угрожает с наигранной шаблонной улыбкой, будто это для него обыденные вещи. — Иначе я начну действовать по-другому, — мужчина даёт понять, что если Ким будет показывать ему свои когти, он быстро их обточит, не позволяя шипеть на себя. Жадно хочет покладистого, ласкового юношу, что вскружил ему голову с первой их встречи. Но что-то уж очень сомелье уверен, что как раньше теперь не будет. Мужчина больше не намерен держать дистанцию и корчить из себя джентельмена, и это безумно пугает. Высказавшись, наконец Тэхён слышит тяжёлый стук каблуков, который говорит об уходе навязчивой персоны. Лёгкие будто расслабляются, по инерции сбрасывают напряжение. Сомелье ненавидит себя за эту беспомощность. Эта работа в последнее время не достаёт никакого удовольствия, как и результата. Уходить в отставку даже не думает, но теперь весь рабочий процесс напоминает ему о Роджерсе. Мерзость. Стук сердца, по мнению Тэхёна, слышен в соседних комнатах, тошнотворное чувство тревоги и совсем чуточку запуганности посылают вибрации по кончикам пальцев, заставлен те дрожать. Но это не то приятное волнение в предвкушении, которое он испытывал со своим человеком. Это нечто другое. Нечто, что будет мучить бессонными ночами, взбираться в голову, словно снег весной, когда его никто не ждал. Тряска рук никак не уймётся. Он кидает льняную тряпочку на стол, которой недавно протирал флакончики, а сам присаживается за рабочее место. Пятернёй зарывается в свои кудри, которые намокли от выделяющегося пота. И нет, он не испытывает жар рядом с Кристианом: англичанин заставляет чувствовать себя отвратительным образом, испытывать дикий страх, который он никому не показывает, кроме себя, — будучи наедине с самим собой, глубокой ночью. Глаза невольно начинают слезиться, отчего жидкость скапливается в уголках глаз. Сомелье достаёт свой любимый старый блокнот, открывает нужную страницу, которая темнее обычных от жидкости, которую излил из себя хранящийся там стебель засохшего цветка. Цветок, который ему когда-то вручил детектив. От нахлынувших воспоминаний глаза сильнее выделяют влагу. Первая крупная капля уже намочила бумагу. Не позволяя себе такой вольности в дневное время, Ким быстро проводит указательным и большим пальцем по глазам, вытирая всю влагу об кожу. Скучает. Только это чувство лишь сейчас остро ощущается, словно режет сердце, иначе сомелье не в силах объяснить, почему бьющийся орган так сильно отдаёт спазмами. От этого хочется разреветься, разбиваясь в дребезги — он устал. Устал быть сильным. Стыдливо хочется втиснуться в крепкие объятия своего альфы, вдохнуть запах вина и позволить выйти эмоциям наружу. Каждое выпитое им вино кажется горче, просто потому, что его не с кем разделить. А в каждом бокале, сквозь прозрачный блеск вина, он видел только отражение того, кого ждал.

***

Кабинет просторный, но немного мрачный. Старые стены цвета серого бетона, местами потемневшие от времени. На них висят схемы, доска с делами, пара пожелтевших фотографий. В углу стоит старый шкаф с папками. Освещение тусклое, от настольных ламп и дежурных светильников. Возле двери — стойка с верхней одеждой, пара курток, полицейская фуражка. Пахнет кофе, бумагой и чем-то металлическим — смесь, свойственная дежурным помещениям. У окна — рабочее место офицера. На его столе — аккуратные стопки папок, печатная машинка, рядом потёртая кожаная кобура. За столом — офицер Ким, мужчина лет двадцати восьми, выбритый до синевы, с аккуратно приглаженными волосами, что странно. Перед ним — стопка бумаг, раскрытая папка какого-то дела, которое он ведёт параллельно и холодная чашка кофе, в которой уже давно растворилось отражение лампы. Офицер проверяет документы, делает пометки в журнале. Рядом, у соседнего стола, дежурный сержант Кевин шутит с молодым полицейским, печатает протоколы, гремит клавишами старой печатной машины. В участке тихо, но не пусто — воздух плотный. Разбирает отчёты и перекидывается короткими репликами с ещё двумя коллегами. Атмосфера спокойная, но напряжённая: все понимают, что Намджун кого-то ждёт. Офицер поднимает взгляд. В зрачках отражается входная дверь — тяжёлая, металлическая. Каждый скрип, каждый звук шагов за ней заставляет его чуть напрячься. Ненадолго воцаряется тишина. Слышен только шум из коридора и гул снаружи, за окнами. Кабинет будто дышит ожиданием — в нём царит порядок, но ощущается напряжение, будто воздух стал плотнее. — Ждёте кого-то важного? — тихо интересуется Кевин, кивая на настенные часы. — Всех, кто вступает в этот участок, я считаю важными, — коротко и ясно. Молчание. За окном глухо проезжает один автомобиль. Где-то в коридоре звякает ключ. Сомелье не опаздывает, он придёт ровно в тот част, в который его ждут. Но молодой омега даже не подозревает, что ждут его уже давно. Проблем с пунктуальностью у него нет. Вновь придёт в чётко назначенное время, чем снова удивит всех вокруг. Свет мигает, как будто тоже устал ждать. Капли на окне сливаются в одну прозрачную дорожку, будто время само решило спуститься вниз. Дверь скрипит. Все трое поднимают головы. В проёме появляется молодой юноша — усталый, промокший, с папкой в руке. На нём длинный тёмный честерфилд, по вороту которого ещё блестят капли дождя. Он замирает на секунду у порога, будто не уверен, что имеет право войти. В какой-то момент на его лице можно лицезреть лёгкое волнение и растерянный взгляд, который длится ровно несколько секунд, после чего сомелье уверенно входит в кабинет, закрывая за собой металлическую дверь. Шаги тихие, но уверенные. Он не смотрит по сторонам, знает, кто именно его ждёт. Волосы его также промокшие, прилипшие ко лбу. От скопившейся в них влаги и без того тёмные кудри стали ещё темнее. На фоне волос глаза у омеги, наоборот, кажутся светлыми. Безумно красивый. Словно только что сошёл с глянцевого шаблона. Тишина сопровождается восхищением. Все трое мужчин смеют мысленно подчеркнуть сию красоту молодого сомелье. Так стыдливо, словно кто-то читает их мнение. Ким чувствует оценивающие суждения, не реагирует. Давно привык. Знает, что ни один не осмелится на комплименты в его сторону. Кевин с помощником переглядываются, но молчат. Атмосфера в кабинете меняется: ожидание сменяется напряжением, которое уже можно потрогать руками. Помещение наполняется звуком дождевых ударов по стеклу. Сама погода решила подслушивать этот разговор. Лицо офицера не меняется — ни удивления, ни раздражения. Только короткий, почти невидимый выдох, как у человека, который дождался ровно того, что должно было случиться. — Запоздал, — враньё. — Дорога, дождь, — зачем-то оправдывается. Намджуна ухмыляется — знает ведь о безупречной репутации сомелье. Двое других полицейских не издают ни звука. Впервые за вечер им становится любопытно. Но офицер даже не смотрит на них. Он отодвигает стул, делает жест к креслу напротив — приглашая гостя присесть. Тэхён благодарно кивает и садится. На мгновение их разделяет стол, заставленный папками и кружками. — Вы ведь знали, что я приду, — омега вздыхает. — Я всегда знаю, кто возвращается, — Намджун улыбается в ответ, зная точную причину явки сомелье. — Я принёс отчёты — в них я прописал весь алкоголь, с которым мы работали на протяжении всего следствия. И в котором содержится фруктоза, — Тэхён для показа пролистывает несколько страниц в папке — будто доказывает подлинность своих слов. — Нам нужно понять, что конкретно стало причиной размножения яда в крови у Джозефа и чего не было у Мэттью. Намджун с чужого позволения забирает папку, поворачивая её лицевой стороной к себе. Ухмылка снова нарисовалась на его лице. — Неофициальная часть. Вы знаете, что без Вашего заключения мы не сдвинемся. Всё, как обычно. Следы, ароматы, бутылки без этикеток… Сомелье усмехается. — Ваша работа слишком похожа на дегустацию, Господин Ким. Только послевкусие другое. Намджун не отвечает. Лишь мельком смотрит — не на бумаги, а прямо в глаза собеседнику. — Это тот самый сомелье, что помогает им по делам? — Тише, — отвечает Кевин. — Тут свои правила, — кичится гордостью за знания. Миссия остаться незамеченным проваливается ровно в тот момент, когда офицер окликает помощников. — Кевин, карабинеры просили подмогу, пара из них сейчас находится в густонаселенном пункте Де Пейп. До вечера побудьте там, возвращаетесь, — офицер поднял глаза на настенные часы у входа, высчитывая что-то в мыслях. — К семи часам этого вечера. Даёт указание строго Кевину, с которым работает уже довольно давно. Имя второго помощника он так и не запомнил — да и незачем, по мнению самого Намджуна. Оба полицейских благополучно удаляются на только что назначенное им дежурство, захватив с собой часы. Дождавшись звук хлопающей металлической двери, сомелье, не оборачиваясь, отодвигает принесённую с собой ранее папку в сторону. А офицер, в свою очередь, полез в тумбочку, которая располагалась под рабочим столом. — Поторопитесь, Господин Ким, — от ожидания Тэхён кусает губы, разрывая покрытую корочкой свежую рану. — Спокойно, Месье Ким, — омеге не терпится, впервые офицер наблюдает за его волнением, которое молодой специалист всегда скрывал. Но сейчас… Сейчас совсем иной случай. Этот случай касается детектива. Всё, что касается его любимого альфы, заставляет Тэхёна нервничать, а состояние не поддаётся контролю, сбивая с толку поплывший рассудок. Наконец, Намджун достаёт аккуратный конверт коричневого цвета с печатью логотипа и безмолвно протягивает его сомелье. Это была телеграмма, которую отправил Чонгук. Направил он её специально в участок офицера, чтобы никто от этом не знал. В Нидерландах телеграммы используются лишь для служебной надобности, и детектив, слегка воспользовавшись своим деловым положением, отправил письмо, адресованное любимому, на адрес коллеги. Тэхён разрывает сам конверт и достаёт оттуда небольшой лист плотной бумаги кремового цвета. В углу водяной знак почтового ведомства, а в шапке сверху напечатался логотип компании «Western Union». Дата и место указывались штемпелем: Почтовое отделение Рио-де-Жанейро, 17 ноября 1856 г., 17 ч 42 м. Адресат: Амстердам, офицер Ким Намджун при управлении полиции. Само письмо напечатано телеграфным шрифтом, со знаками препинания. Тэхён с восторгом держит в руках бумагу, словно какую-то драгоценность, которую нельзя повредить. Не задерживаясь на мелких деталях, он принялся читать письмо, глазами пробегаясь по строкам и вникая в написанное. Содержание письма гласило о том, как сильно Чонгук скучает. «Приветствую тебя, Mа́ perle, дни без тебя тянутся бесконечно. Сердце тоскует, но долг зовёт — и я подчиняюсь. Обещаю: когда всё закончится, мы встретим рассвет рядом, где бы он ни был. Береги себя ради меня. Мои мысли — всегда у тебя. Твой, Чонгук.» Снизу — подпись: Чон Чонгук. Чувственность и открытость, что несёт в себе этот небольшой текст, поражает омегу до глубины души. Он прошёлся глазами по каждой строчке раза семь. Всё ещё не может поверить в происходящее. Эта бумага пришла к нему из тропических островов, а текст печатал сам Чонгук. Тоска напала внезапно, так предательски окутала со спины. Глаза вновь мокрые, горло дрожит, а нос забит. Хочется спрятать письмо далеко, подальше от чужих глаз. Он не знает, читал ли офицер его содержание, но делится им всё же не хочет. Одинокая слеза всё-таки катится вниз по карамельной коже, оставляя за собой мокрую дорожку, а в конце падает на дубовую поверхность стола. Погрузившись в свои мысли, Тэхён не заметил, как расклеился: он бегло протирает глаза тыльной стороной ладони, в спешке бормоча извинения за свои эмоции. Офицер лишь молча протянул ему салфетку. Молчание это было таким понимающим, в нём не слышалось осуждение. Намджун, будто бы наоборот, смотрел на сомелье с неподдельной жалостью и восторгом. Такую голую искренность он наблюдает в нём впервые, что не может не поразить. Офицер не говорит ни слова, позволяя омеге прийти в себя. Он понимает, какая буря происходит у сомелье внутри: тот словно ждёшь весточку от того, кого мысленно уже похоронил. Молчит об удивлении их близкой связи, которую никому не понять, ведь это что-то тихое, что-то только для них. Когда пришла телеграмма, Намджун сразу знал, кому она адресована. Специально не вскрывал конверт, несмотря на то, что интерес был интригующим. И как только появилась возможность выдернуть сомелье из офиса и сообщить ему столь радостную новость, не задумываясь ни на минуту, он сразу же воспользовался ею. Сохранял тайну до нынешнего момента, словно выполняет секретную функцию. Однако он знал о правилах отправки почты в Нидерландах и поэтому без капли осуждения согласился исполнить просьбу друга. А ещё он прекрасно знал об отношениях детектива и сомелье — ни для кого они не были тайной. Но и разглашать об этом лишний раз никому не хотелось, дабы не светиться в обществе, избегая лишних разговоров. Офицер, как верный друг своему напарнику, всенепременно уважал выбор самого Джея и чётко следовал инструкции, несмотря на все предупреждения об опасности этого служебного романа. — Прошу прощения, — сомелье в спешке вытирает вновь нахлынувшие слёзы. — Всё в порядке, Месье, — Намджун понимающе улыбается, в душе становится тепло от собственного поступка. — Он больше ничего не присылал? Альфа отрицательно кивает и глазами указывает на письмо. — Только телеграмма. Поговорить по телеграфу сейчас нет возможности, так как мы не сотрудничаем с бразильским следствием, а там будет трудно доказать, что телеграф нужен им исключительно для рабочих моментов. Сомелье поджимает губы и тупит взгляд куда-то на стол. Он тихо, согласно, мычит и медленно кивает головой, соглашаясь со словами офицера. Молча благодарит его за то, что передал весть о детективе, а сам строит теории. Размышляет о деятельности следователей за границей. И безусловно скучает. Каждую ночь думает, обнимая подушку, которая отнюдь не пахнет вином. Ею и пытается заглушить чувство пустоты внутри. Скучать по любимому — значит жить наполовину: сердце бьётся, но только в ожидании того, кто заставляет его звучать в полный голос. Простая рукопись вызвала в нём целый ураган эмоций, от радости — до печали, от предвкушения — до ненависти. И ровно здесь, в этот момент, истинный омега познаётся. Когда начинает ощущать собственную безжизненность без того, кто провоцирует волнение в животе, кто даёт ощущение наполненности. И скажи об этом Тэхёну месяц назад — тот, наверняка, лишь искренне посмеялся бы и покрутил пальцем у виска, не иначе. — Офицер, папку я оставлю у Вас. Прошу изучить её и пройтись по винотекам Западной Европы, — мгновенно переключается в деловую атмосферу, наверняка желая забыть о спектакле, который устроил минутой ранее. — И ещё: давайте не будем исключать из списка французские сорта. Не стоит в полной мере доверять Мэттью Роджерсу. — Тогда нужно брать во внимание и нидерландские сорта тоже, если таковые имеются. Приказ герцога. Сомелье кивает, а сам теребит в руках только что прочтённую им бумажку. — Месье Ким, — Намджун встаёт, обходит сидящего омегу, проходит к стеллажам, делает вид, будто что-то увлечённо изучает. — Так как Вы у нас теснее всех из следственного комитета общаетесь с домочадцами в кемпиновском доме, я попрошу Вас бдительнее за ними наблюдать. В этом деле доверять нельзя никому. Омега повторяет за мужчиной, принялся вальяжно расхаживать по кабинету. Пытается увильнуть от пристального взгляда альфы, желая забыть былой всплеск эмоций. Встаёт на небольшое расстояние от Намджуна — тоже рядом со стеллажом. — Офицер, несмотря на то, что домочадцы не являются членами комитета, они по-прежнему являются пострадавшими свидетелями. — Или пострадавшими подозреваемыми, — Намджун делает акцент на последнее слово в сказанном предложении. После его реплики в кабинете повисла напряжённая тишина, а свет казался тусклым, но в нём всё равно виднелась сжатая линия челюсти на красивом молодом лице сомелье. Он медленно выдохнул, будто считал до десяти, чтобы успокоиться, и отвернулся к стеллажу. Пальцы слегка сжались на одной из полок, но костяшки не меняли природный цвет кожи — а точнее, не белели. — Всё в порядке? — В полном, — ответ был слишком быстрым и слишком ровным. Словно вежливость стала холодной. В помещении пахло дешёвым табаком, а не вином и разговорами, к которым привык молодой специалист. — Не поймите меня неправильно, прошу. — Вы не сделали ничего, чтобы я понимал Вас правильно, — резко, грубо, почти на языке органов. — Я не пытаюсь никого обвинить, — утверждает офицер. — А зря, — Тэхён поворачивается и теперь глядит прямо в глаза. Без страха, без сострадания. — Почему следственная часть в упор не замечает того же Мэттью Роджерса? Он был последним, кто видел его живым. — Всё не так просто, Месье, — Намджун шумно выдыхает через рот. — Мы уже ведём аналогичное дело по досье Мэттью, просто пока об этом никто не знает. У нас нет прямых улик, только косвенные. — А как же народ? Кажется, ранее обсуждалась версия об общественном резонансе. — Тогда начнётся самосуд. Более того, мы потеряем все материалы дела, — он наблюдает, как сомелье снова нервно отводит взгляд куда-то вглубь полочки. — Мы, в любом случае, не можем быть уверены в его виновности или невинности. Но если мы продолжим прикрывать их — следующим можешь быть кто-то из нас. Глаза омеги заметно увеличились в размере от такого откровенного заявления. Частично офицер прав — никто и следователей точно не знает о потенциальном подозреваемом. Пока убийца не найден, они все находятся в опасности. В этом деле нужно либо сплотиться, либо копать под каждого — по-другому он не умеет. Тэхён нервно кусает губы, глаза его цепляются на ярко-жёлтую книгу, которая запылилась в глубинной темноте на полке. Он пытается прочитать название, которое на ней изображено. — Что-то не так? — Намджун немедленно подходит ближе и кидает взгляд на ту же книгу. — Это энциклопедия про виды рептилий и их семейств, — моментально поясняет. Офицер берёт её в руки, не брезгуя количеством пыли на её поверхности, и прижимает к груди. — Зачем она Вам? Разве этим не детектив должен заниматься, — во взгляде вновь читается уже знакомое подозрение. — В начале расследования мы искали ту рептилию, у которой был выявлен яд, что содержался в организме у Джозефа. — Джей говорил, что образец был предоставлен лаборантом. — В любом случае нам следует знать, откуда в Нидерландах существует вид ядовитой змеи. Обычно они обитают на территории Восточной Азии. Тэхён в раздумьях облизывает губы. Мысли путались, накладывались друг на друга, не успевая оформиться. Он начинал формировать вопрос — и тут же обрывал его. Потёр переносицу, отвёл взгляд. Омега внутри него находится в смятении, мечется туда-сюда, словно олицетворяет его мысли. В голове сотня вариантов: «А что, если офицер сам подкинул эту змею? Но как? Сколько времени потребуется для её изъятия? Вдруг он и вовсе оказался браконьером? Тогда где он хранил её всё это время?» Всё вокруг ходит ходуном, а мозг будто перекипел и нуждается в уединении с домыслами. — В следующий раз приходите с доказательствами, а не с подозрениями. Намекает на ранее упомянутые слова. Единственное, что смог выдавить дрожащим голосом перед тем, как позорно покинуть участок. Офицер точно пытался его о чём-то предупредить, сомелье в этом уверен. Но пока так и не понял — о чём?

***

♪: Madonna — La Isla Bonita. Тёплый воздух щекочет кончик носа, заставляя слегка зажмуриться. Шум волн и морского бриза успокаивает дыхание. Мозг чувствует расслабление в мышцах тела, посылая лишь лёгкие мурашки, возникшие из-за ветра. Кожа греется на солнце, а руки замурованы в мягкий тёплый песок телесного цвета. Пляж не совсем чистый, однако это неважно. Большую роль тут играет спокойная атмосфера. Впервые Джей отдыхает от работы: его мысли пустые — нет ни намёка на работу. Глаза закрыты, только ресницы слегка подрагивают, над головой кружат чайки, визгливое карканье сверху иногда режет слух, а после, услышав как морские волны ударяются о камни на берегу, состояние быстро успокаивается. Морской прибой деформирует маленькие волны, отчего те отливают назад. Покой царит вокруг и везде, казалось — вот оно, то умиротворение, которого так не хватало в последнее время. Изнеможение пришлось совсем не на физическую оболочку. Разум был утомлён, а рот стонал от полного бессилия. Утомились. Джей буквально дремлет, пронзительное спокойствие убаюкивает сознание, что вот-вот отключится, вынуждая человека заснуть сладким сном. Почти расстёгнутую рубашку качает ветром из стороны в сторону, отчего волоски на груди дрожат, а загорелая кожа вновь и вновь покрывается слоем мурашек. Всплеск воды и капли брызгают на голые ноги, что окончательно выводит альфу из безмятежности. Он медленно открывает глаза и улыбается картине перед ним: двое темнокожих мальчишек плескаются в тёплой воде, вдалеке кричат и ныряют. Беззаботные, тёплые, заласканные бразильским солнцем. Незаметно для себя Чонгук погружается в свои думы, размышляя о чём-то своём. — Как погодка, детектив? — слева слышится хриплый от долгого молчания голос. Голос, который Джей узнает из тысячи других, а то и миллиона. Голос того, с кем он работает бок о бок не одну неделю. К которому привык и который может быстро выбить из колеи, когда это совсем не нужно. Тембр, словно пропитанный бесконечным количеством никотина. — Давно я не бывал в подобных местах, — вместо внятного ответа альфа кивает, словно соглашается со своими мыслями. — О чём грезишь? — Финн ухмыляется, жмуря один глаз. Солнце слепит, посылая режущие лучи прямо в зеркала души. — О том, что это лучший отдых прямо на работе за последние несколько лет. Как думаешь, мы заслуживаем этого? — Ты точно да, — Чонгук поворачивает голову, смотря на коллегу. Точно не верит услышанному. — Ты больше всех стараешься, как будто Джозеф являлся твоим любовником. Замечая реакцию детектива, Финн неподдельно заливается смехом, параллельно откашливаясь. — Не задохнись от радости, старик, мы ещё не раскрыли «Гибрис». На сердце снова опускается лёгкая, еле ощутимая тоска. Пальцы нервно перебирают горячий песок, отчего фаланги обжигаются. Параноидная дума сжирает всё изнутри, оставляя просто дыру за собой. Иногда детективу кажется, что он сходит с ума. Тревожное чувство ухудшается с каждым разом, заставляя чувствовать внутри вину и ничего более. Рассудок уверенно твердит: он — детектив. Он должен, обязан, повинен. Чонгук ощущает этот груз ответственности, который он сам возложил на себя, ведь всё дело в его восприимчивости. Сам обязал себя голыми руками из-под земли достать виновника, устроить самосуд и отдать людям на забаву — а точнее, на растерзание. Ему вдруг ощущается, что клеймо «не раскрыто», красной печатью заглавными буквами стоящее на папке с делом «Гибрис», будет преследовать его всю жизнь. «Это провал» — звучит в голове подсознательным голосом, нечеловеческом. Он звучит глубоко внутри. Просыпается каждое утро с ощущением, будто на груди лежит камень. Не физическая тяжесть — моральная, разъедающая. Снова и снова прокручивает в голове детали дела, будто в этих фрагментах прячется что-то, что он упустил. Каждая ошибка кажется смертельной. Каждый шаг — недостаточно точным. Один из лучших детективов переживает медленное поражение, о коим предпочитает молчать, не принимать как факт. «Включись!» требует мозг. Как там людской народ говорил? «Разыщет виновника! А потом накажем — прилюдно! Человек — профессионал!» Надо же, не только он сам возложил на себя ответственность за смерть Джозефа Ван де Кемпина, но и народ. Чонгук не смущается, казалось, даже пропускает подобные высказывания со стороны публики мимо ушей. Он знает, что это правда, молча подтверждает существенный факт. Однако гложет чувство вины, за то, что названный лучшим следователем, он ходит кругами, а всё — бестолку. Лучшего детектива водят за нос. Чонгук чувствует себя бессильным, будто собственный разум подвёл его в момент, когда от него зависело всё. Внутри — смесь злости на себя, усталости и отчаяния. Он видит перед собой не просто нераскрытое дело, а человеческую жизнь, которую не успел спасти. И именно это мучает сильнее всего. — Эй, не раскисай, — в мир эдакий возвращает тот самый голос с хрипотцой. Финн будто умеет читать его мысли. Знает ведь, как детектив ест себя изнутри, отказываясь от человеческой еды. Джей отмахивается, желая не поднимать личную тему. — Когда мы были в ночном баре, Пауло, с которым я беседовал, поведал мне о Картеле Тихой Смерти, — ловко переводит тему, поглядывая на следователя. Финн предпочитает сделать вид, что его устроил такой поворот разговора. — Знаю я про этого Рафаэля, — мужчина фыркает. — Он здесь владеет мексиканской игрой. Но в картеле он лишь пешка. Говорят, есть кто-то в разы выше него — король. Но кто именно он, никто не имеет понятия, — чешет седую бородку и сам себе закидывает удочку, в качестве приманки для раздумий. — Ты что-нибудь узнал? — Местные только об этом картеле и говорят. — Они, вероятно, напуганы им. — По всей видимости так и есть. Но я не думаю, что банда как-то причастна к нашему следствию. — У Джозефа не было партнёров из латинских, — уверенно заявил брюнет, точно убеждён в своих источниках. — Есть один, но это не партнёр. По крайней мере деловых связей у них не было, — мужчина тоже начинает играть с песком, так по-детски улыбаясь этой невинности. Руками копает небольшую яму, щупая влажный на дне песок. Воды разгоняются, отчего шум доносится до побережья. — Кстати, мы к нему заглянем. — Где он находится? — На Багамах. Со дня на день туда отплывёт корабль. Поплывём с местным экипажем — «Броненосец Империи Бразилии». В этом месте они занимаются каботажем. Чонгук вникает в их маршрутный план, он помнит хронологию их грядущего передвижения. В их намерения также входят попытки отыскать Хлою, ведь она не выходила из числа подозреваемых. — Может, этот латиноамериканец сможет дать компромат на некую Хлою Чанг. А то я уже начинаю сомневаться в её существовании в реальности, — точно читает мысли младшего. — У нас разве нет сборника информации касательно неё? Следователь коварно усмехается. — Как думаешь, почему? — Опаснее женщины может быть только обиженная женщина, — оба хихикают, как дети. — Её мы ни разу в жизни не встречали. Стоит её подозревать, как минимум потому, что незадолго до происшествия она скрылась из виду, — Джей пальцами вытирает влагу, которая скопилась в уголках глаз. — Далеко не убежит, — убеждённо, с твёрдой непоколебимостью заявляет Финн. — Нам ведь не нужно собирать досье на следующего? Финн отрицательно кивает. — Пока нам нужно лишь наслаждаться рифами. Альфа сидел на тёплом, нежащим кожу песке, в чужом городе, где всё казалось чужим — шум улиц, запахи, пыльные закоулки. И на самом деле всё это не имело значения, потому что его представление было только там, на другом континенте, где кое-кто аккуратно раскладывал бокалы, погружённый в свои бутылки и ароматы. Каждое мгновение без него казалось пустым, как бокал без вина. Скука превращалась в тихую боль, но одновременно — в нежное тепло. Ведь именно эта привязанность делала всё, что он переживал, таким острым, настоящим. — Взять бы Тэхёна в охапку и куда-нибудь в жаркие страны, на курорт. Нет, в Испанию — в Испании он ещё не был. Внезапно, но ожидаемо. Финн глухо посмеивается. Знал, что детектив заикнётся об этом. В последнее время ему в удовольствие наблюдать за парочкой, которую добровольно-принудительно отдалили друг от друга, но не их сердца. — Устал от работы?  — Никогда, — не от работы, а от собственных мыслей. Алкает не озвучивать это вслух, однако Финн и без его подсказок догадывается обо всём. Другого ответа следователь и не ожидал Джей сначала сжимает пальцы на ногах, затем сгибает одну ногу и опирает изогнутую в локте руку на колено. Доберутся, справятся. Молча мотивирует себя, в возбуждении облизывает губы, словно ощущает сладость предвкушения на языке. Нужно настраиваться на предстоящий труд, который они должны пройти вместе со следственным комитетом. Ведь тот, кто ищет детали, всегда уходит с ответами, ибо истина любит тех, кто не боится заглянуть под поверхность. То, что предначертано судьбой, рано или поздно неизбежно свершится. Он поднимает взгляд на волнующееся море, понимает одно — рождённый утонуть не сгорит.

***

♪: Ludovico Einaudi — Nuvole Bianche. Холодные лучи солнца проникают в окошки, они совсем не греют, только освещают пространство. Лучи видны в воздухе, проходят через невидимую пыль, создавая атмосферное оптическое явление. Оно волшебно приглашает в гости, приступить к тихому рутинному ритуалу. На кухне тихо, словно в это мгновение весь мир перестал существовать. Длинные пальцы рисуют узоры на кружевной скатерти, которая закрывает собой деревянный стол. Уютно, свежо. Прям как дома, когда мама громко звала за стол, разливая морс и ставя на стол угощения. В этом доме царит своя обстановка, свой климат и окружение. Сомелье заметил это ещё в самый первый день своего пребывания в этих стенах. Джозеф хорошо старался создать комфорт для себя, жаль только, что не унёс всё сделанное своими силами с собой в гробницу. Он лихо сдувает какой-то пух со стола, нарушая идеальную тишину. Омега поднимает глаза и слегка морщится от лучей солнца. Серые дни скрасились и на замену им пришла ясность солнечного света. На душе сразу становится тепло, словно человеческий дух перенимает природную энергию, заряжаясь ею по полной. Рядом ходит Сюзанна, она о чём-то воркует, стараясь быстро всем угодить, строго наказав Кима сидеть за столом, ожидая церемонию дневного чаепития, как истинного гостя. С её появлением на кухне начал витать лёгкий аромат жасмина, который исходил откуда-то сзади. Тэхён двигал ноздрями, пытаясь уловить больше ноток — по привычке. Служанка торопливо кладёт алюминиевый поднос с фарфоровыми чашечками, и тогда запах жасмина усилился. Она разложила ровно три фарфоровые утвари на таких же блюдцах, а рядом поставила маленькую железную чайную ложечку. Посередине — сахарница с сахаром. Слева — дольки лимона. Чаша перед ним была наполнена ароматным чаем, дым которого извивался в воздухе, будто танцует в солнечных лучах. Тэхён фалангой обводит золотой ободок вокруг неё, а когда кожа невыносима горит от высокой температуры, убирает палец. Омега задумчиво дует на поверхность чая, дабы остудить тот и попробовать жасмин на вкус. Его волосы блестят на солнце, свет которого пробился через кухонные занавески. Лёгкий шелест скатерти и тихое задумчивое постукивание ложечки о фарфор создавали ощущение, что время здесь замедлилось, оставляя только тепло и спокойствие. Вниз по лестнице пускается Адриан, он тоже был приглашённым к столу гостем. Бета нарушает пространство Тэхёна, усаживаясь справа от него. Его не обделяют, Сюзанна протягивает чашечку с чаем и ему. Тот, не задумываясь, кидает сразу два кубика рафинада, размешивая ложечкой чайный напиток. Внимание привлекает новый запах — аромат корицы и заварного крема, отчего каждый вдох кажется сладостью. В центре стояла посудина со свежей выпечкой, которая казалась идеальной парой в дуэте со свежезаваренным чаем. Маленькие пирожные с сахарной пудрой выглядели слишком привлекательно и аппетитно, а запах их ничем не уступал жасмину. Сюзанна присаживается сама, чайник из похожего материала ставит рядом с собой, чтобы было удобнее разливать. Тэхён подносит чашку к губам, слегка обжигается, но всё же отпивает чай, шумно сглатывая. — Как дела в участке? — Опять ты про работу! Дай человеку отдохнуть, — немка быстро отдёргивает Адриана. — Всё в порядке, мы договорились с офицером изучить французские и местные сорта, — вспоминает просьбу Намджуна — следить внимательнее за челядинцами, никого не упускать из виду. Оттого поджимает губы, превращая те в тоненькую ниточку, изображённую на лице. С болью осознаёт, — офицер прав: в этом деле доверять нельзя никому. — Поэтому детективы уплыли в Латинскую Америку? — Именно, — подтверждает сомелье. — Оттуда нет никаких поставок алкоголя в Нидерланды, — Сюзанна понимающе кивает, осознавая всю масштабность ситуации и почему вдруг следственный комитет решил расширить кругозор дознания. Француз цокает и тянется за сладостью в виде свежей выпечки. Ему совершенно не нравится деловой контекст разговора. Он жадно кусает почти наполовину, отчего внутри просачивается заварной крем. На вкус они были ничем не хуже собственного запаха. — Я помню, когда был маленьким, у нас в Орлеане стоял небольшой киоск, там работал дядя Пьер. Он каждый день пёк круассаны с начинками и продавал их возле моего дома. Когда я выходил на улицу, Пьер всегда угощал меня ими, — на худом лице виднелась лёгкая тоска и кусочек ностальгии по прошлому. По детству. — Ты больше не видел его, после переезда в Амстердам? — Его, вроде как, купили знатники. Больше я его не видел, — ореланец доедает булочку и льняной салфеткой вытирает уголки губ, что запачкались в молочном креме. — Волшебное было время. — Тогда всё казалось таким простым, лето словно было бесконечным, — подтверждает Ким. — А сейчас даже дни пролетают незаметно быстро. Сюзанна кивает в подтверждении чужих слов. В их мимолётном молчании повисла тихая, тёплая грусть. Это была не та боль, что режет сердце, а лёгкая, почти приятная ностальгия — как запах старой книги. — Угощайтесь, Месье Ким, — служанка пододвигает тарелку с единственным оставшимся круассаном ближе к сомелье. Она пытается приободрить гостья, за что последний ей безмерно благодарен. Тэхён тоже угощается сладким десертом, аромат которого забил обе ноздри. Засохшая глазурь узором легла на шершавую неровную поверхность булочки. Угощение откладывается обратно в тарелку, глазами обводя интересный узор. Он тоже последний раз ел булочные изделия дома, в родной Ницце. Тишина снова окутывает тёплое помещение, но на этот раз в ней нет тягостной неловкости. Безмолвие не было пустотой, требующей немедленного заполнения. Они сидели достаточно близко, чтобы чувствовать тепло друг друга, но каждый был погружён в созерцание момента. И сейчас молчание было гораздо красноречивее любых слов. Концентрация внимания была притуплена, работало только обоняние и слух. Даже в такой простой миг отключить все функции человеческого организма было для сомелье непосильной задачей — привычка его профессиональной деятельности. Сюзанна неторопливо наслаждается заваренным жасмином, дыхание её размеренное, спокойное, служанка явно наслаждается моментом. Омега это слышит, чувствует, взгляд его расфокусировался, совсем не боясь пронзающих лучей солнца, которые в свою очередь скрасили будничные дни серого Амстердама. — В такую погоду обычно выходит вся живность, особенно, когда трава начинает зеленеть, — сомелье всё так же расфокусированно глядит в окно. — Вы правы, после дождя выходят паразиты в виде улиток, жаб, змей. И ежи, точно! Ещё здесь много ежей, — от последних она, почему-то, заметно дёргается в отвращении. — Скорее ужей, — Адриан усмехается. — Их убежища топит дождь, отчего они выходят наружу, в поисках тепла. — Я думал, змеи любят дополнительную влагу, — сомелье, вероятно, интересно обсуждать природу. — Так и есть, они живут в основном в речках или болотах, а питаются лягушками. Они практически всю свою жизнь проводят в воде. Такой спектр знаний новоиспечённого друга, можно сказать, слегка поразил омегу. — Откуда ты всё это знаешь о рептилиях? — сомелье встретился с глазами напротив — зелёными, слегка прищуренными. Дыхание у Кима становится тяжёлым, учащённым. Зрачки расширяются, заполняя темнотой карие радужки, а сами глаза тревожно бегают по лицу напротив. Некий азарт заполняет сердце, отчего кровь разгоняется по венам быстрее чем обычно. Он складывает никому неизвестный пазл у себя в голове. Неужели — это то, о чём настораживал его офицер? Офицер. Точно. Похожий документ о рептилиях он видел у него. Ловит себя на том, что перебирает лица, как сорта вин. Этот — слишком учтив. Та — слишком спокойна. Этот смотрел дольше, чем нужно. Каждый может быть отравителем. Перед глазами всплывают лица — карабинеры, Намджун, владелец погреба, челядинцы. Люди, с которыми он пил, смеялся, обсуждал погоду, мемуары и работу. Теперь все они — подозреваемые. Хочется резко встать изо стола, потому что мысли кажутся физически невыносимыми. Подозревает всех — и от этого становится грязно. Словно яд проник не только в вино, но и в него самого. Он не хочет быть таким. Но иначе — нельзя. На миг вспоминает детектива. Его усталые глаза. Его уверенность, которая трещит под грузом ответственности. Не зря Киму говорят, чтобы он не доверял никому. — Мой папа в прошлом был браконьером и мы держали несколько ужей и гадюк дома, — Адриан не оправдывается, совсем нет. Говорит чётко и сдержанно. Понимает — на него положили глаз, и от этого становится неприятно. Слова повисают в воздухе, как приговор. И сразу же — укол вины. Потому что он знает: если не будет доверять никому, то однажды перестанут доверять и ему. Тэхёну иногда кажется, что он сходит с ума. Он видит убийцу везде, но одновременно нигде. Ощущать намного хуже, чем видеть воочию, встретившись с палачом лицом к лицу. «Гибрис» отличается от предыдущих дел, которые он расследовал вместе со следователями своей мертвичиной. Ему почему-то кажется, что он за раз решил примерить на себя все роли: детектива, офицера и даже потерпевшего. Как ему говорили в следственном комитете — «Вы берёте на себя слишком много, Месье Ким». И ведь они правы: это не его компетенция, а уж тем более, не в его интересах. Его просили помочь — он помогает. Разрабатывает, дегустирует, разбирает и выискивает. В конце концов, один провал ведь не помешает его карьере, верно? Тэхёну тоже очень хотелось бы верить в это безнадёжное утешение. Таков его принцип, ничего не поделаешь. Перед Адрианом он, конечно, извинился дополнительный раз. Отдельно, словно их может услышать кто-то лишний. Искренне и откровенно. Самому тошно от собственного поведения. Находить баланс в такой ситуации очень сложно. Где-то ты должен объединиться и искать преступников, а где-то тебе кажется, будто все ополчились против тебя и всё это — вовсе не какое-то расследование, а чья-то игра. Сомелье стоит посреди погреба, сжимая в руке пробку. Та самая. Или, по крайней мере, одна из. Медленно оборачивается, взгляд цепляется за тени между стеллажами. Кажется, что в каждом углу кто-то есть. Хотя он знает — он здесь один. Поднимает уставший морально взгляд и вдруг ясно понимает: ему ничего не будет. Абсолютно. Ни выговора, ни суда, ни ночей в допросной. Его вина — внутренняя, тихая, почти невидимая. Да, угнетающая, но беззвучная. А вот детективу придётся объяснять. Искать. Доказывать. Жить с мыслью, что убийца может уйти. Жить с виной и голосом внутренней совести, что так жестока к нему. Эта мысль резанула сильнее, чем собственная беспомощность. Он может позволить себе сомневаться. Детектив — нет. Для одного подозрение — мучение. Для другого — работа. В этом деле он был всего лишь экспертом, тенью рядом с законом. Но в этот момент — любящим человеком, который лишь чувствовал, как тяжесть чужой обязанности давит на плечи того, кого он любит. Кого собственной грудью хочет укрыть от суда людского. В ожидании всё как будто замедлилось. Быть может, это и есть правильная скорость жизни? — Ты найдёшь его, — тихо сказал сомелье вслух, больше как себе. — Даже если не сегодня. Даже если не через вино. Истина не всегда бывает в вине. Омега осознал это с болью, но принял как констатацию факта. Обычно он докапывался до правды в два счёта и всегда находил её на дне алой жидкости. Но, видимо, «Гибрис» решил показать, что иногда реальность отказывается идти по знакомому сценарию. А то, что сценарий пойдёт не через вино, сомелье в этом, отчего-то, слишком уверен.