Крылья свободы

Два месяца. Шестьдесят дней с тех пор, как я перестала быть солдатом. Шестьдесят ночей, в которые мне снится одно и то же. Я стою на тренировочной площадке, и солнце бьёт в глаза так же беспощадно, как тогда — в тот день, когда Шиганшина пала. Песок под ногами хрустит, смешиваясь с потом и пылью. Новобранцы передо мной — зелёные, необстрелянные, с горящими глазами. Они ещё верят, что станут героями. — Стойка шире! — мой голос звучит хрипло, будто я кричу сквозь пелену дыма. — Если ты так будешь держать руки, первый же титан оторвёт тебе голову! Мальчишка, которого я отчитываю, сжимает кулаки. Видно, что злится, но боится огрызнуться. Хорошо. «Страх — это то, что держит нас живыми». Я ловлю себя на мысли, что говорю почти теми же словами, что когда-то Леви. «Чёрт». Резко разворачиваюсь, чувствуя знакомое покалывание в затылке. Она снова смотрит. «Энни». Даже не оборачиваясь, я знаю — она стоит у окна на втором этаже, руки скрещены на груди, бледное лицо непроницаемо. Каждый день одно и то же: я тренирую этих наивных щенков, а она наблюдает, будто изучает. Как хищник. Или жертва. Я передернула плечами и снова устремила взгляд на детей, ожидающих моих следующих указаний. Я подзываю к себе одного из мальчишек. Он неуверенно подходит и встает в боевую стойку, нервно сглатывая. — Поехали! И начинается что-то на подобии боя. Последний удар. Мой кулак останавливается в сантиметре от лица рыжего кадета. Он зажмуривается, но не отступает – уже прогресс. — Неплохо, — резко опускаю руку. — Но если бы я хотела тебя убить, ты бы уже не дышал. Кругом стоят новобранцы – потные, запыхавшиеся, с синяками и ссадинами. Некоторые смотрят на меня с ненавистью, другие – с робким восхищением. — Ты, — тычу пальцем в коренастого парня с перебинтованной рукой, — слишком рано открываешься после удара. Титану хватит секунды, чтобы схватить тебя за плечо. — А ты, — поворачиваюсь к худенькой девочке с короткой чёлкой, — слишком много думаешь. В бою нет времени на размышления. Они переглядываются, но молчат. Хорошо. Пусть злятся. Злость – лучше страха. — На сегодня всё. Завтра – в пять утра. Опоздавшие – двойная нагрузка. Не дожидаясь ответа, разворачиваюсь и ухожу. За спиной слышу их шёпот: — Чёртова ведьма… Я усмехаюсь. — Говорят, она из Разведкорпуса... — ...и что она убила дюжину титанов... Я ускоряю шаг. «Если бы они знали правду...»

***

Классная комната пуста, если не считать одну фигуру у доски. Она вытирает мел тряпкой, движения точные, почти механические. Солнечный свет из окна падает на её белокурые волосы, делая их почти прозрачными. — Через два года ты будешь так же мучиться, как эти новобранцы, — говорю я, переступая порог. Она не оборачивается, но уголок её губ дёргается в едва заметной усмешке. — Сомневаюсь, — её голос плоский, как поверхность воды перед бурей. Я прислоняюсь к ближайшей парте, скрещивая руки. «Как же сложно достучаться до неё». Эта девочка – словно крепость с высокими стенами. За месяцы, что мы здесь, она ни разу не заговорила первая, не улыбнулась, не показала ни капли слабости. И всё же… — Пойдём, разомнёмся, — бросаю тренировочные ножны ей в руки. Энни ловит их рефлекторно – её пальцы смыкаются вокруг рукояти прежде, чем она успевает подумать. — Ты не устала? — От этих сопляков? — фыркаю я. — Это не тренировка, а няньканье. Она наконец поворачивается, и в её голубых глазах мелькает что-то, почти похожее на интерес. В пустом тренировочном зале наши шаги гулко отдаются от стен. Энни встаёт в стойку – ноги на ширине плеч, центр тяжести идеально сбалансирован. Не кадетская стойка. Боевая. Первый удар – мой. Она парирует предплечьем, одновременно нанося удар коленом. Я едва успеваю отпрыгнуть. — Не ожидала от тебя подлости, — усмехаюсь, чувствуя, как адреналин разливается по венам. — В бою нет правил, — её голос ровный, но в глазах – искра. Мы сходимся снова. Её стиль – это не просто тренировки. Это техника – жёсткая, прагматичная, без единого лишнего движения. — Где ты... – перехватываю её запястье, – ...научилась... – резкий рывок на себя, – ...так драться? Энни выкручивается с неестественной гибкостью, её пятка взмывает к моей голове. — Отец учил. В этих двух словах — целая история. Я вижу, как её зрачки сужаются, как сжимаются челюстные мышцы. Больное место. Мы расходимся, обе покрытые потом, дышим часто. — Он... — осторожно начинаю я. — Умер. Тишина. Мы тренируемся до седьмого пота, пока мышцы не начинают гореть огнём. И впервые за долгое время я чувствую что-то, почти похожее на удовольствие. Энни не станет мне другом. Не сегодня. Возможно, никогда. Но сегодня – это ещё один шаг. Один маленький шаг к тому, чтобы она перестала видеть во мне врага.

***

Густой запах переваренной капусты висит в воздухе. Я ковыряла ложкой в тарелке, разминая серую массу, которая в столовой гордо именуется «рагу». Напротив Энни аккуратно, почти механически пережевывает хлеб. Каждый её жест точный, экономный — даже сейчас, в этой душной столовой, она выглядит так, будто готова в любой момент вскочить и атаковать. — Ты так и не рассказала, почему ушла из Разведкорпуса, — вдруг говорит она, не поднимая глаз. Ложка в моей руке замирает. «Вот так просто. Без предисловий». — А тебе интересно? — делаю вид, что это шутка, но голос звучит чуть резче, чем нужно. Энни наконец поднимает глаза. Её взгляд — ледяной, но где-то в глубине, за этой стеной, я вижу искру любопытства. — Ты спрашивала меня про отца. Я ответила. Теперь твоя очередь. Она говорит это ровно, без вызова, но в её словах — чёткий расчёт. «Ты хотела доверия? Вот тебе условия». Я откладываю ложку, чувствуя, как под ложечкой холодеет. — Разведкорпус... — начинаю я и тут же замолкаю. Как объяснить то, что я и сама до конца не понимаю? Предательство? Страх? Или просто усталость от бесконечной войны, в которой мы всегда будем проигравшими? — Я разочаровалась, — в конце концов говорю. — Не в людях. В системе. Энни не моргает. — А твои близкие, которые остались там? Это слово «близкие» режет по живому. — Они... сделали свой выбор. Я — свой. Тишина. Вокруг нас галдят кадеты, кто-то громко смеётся, но между нами — плотная стена молчания. Энни наклоняется чуть ближе. — Ты скучаешь по ним. Это не вопрос. Я хочу рассмеяться. Хочу сказать, что это глупость. Вместо этого просто сжимаю кулаки на коленях. — Иногда. Между нами повисла неловкая пауза. Энни нарушила ее первой, отодвинув тарелку, она посмотрела на меня, что-то обдумывая в голове, а затем произнесла: — Мне нужно в Трост. Завтра. Сердце почему-то сжимается. — Надолго? — стараюсь, чтобы голос звучал нейтрально. — На день. — Друзья? — Да. Она лжёт. Я знаю, что лжёт. И она знает, что я знаю. — Хорошо, — говорю я, хотя каждый инстинкт кричит, что это плохая идея. — Но будь осторожна. Энни смотрит на меня так, будто я сказала что-то странное. — Ты не спросила, к кому именно. — Ты расскажешь, если захочешь. Её пальцы слегка сжимают край стола. «Микрореакция». — Спасибо, — она произносит это так тихо, что я почти не слышу.

***

Металл кулона холодный под пальцами. Я перекатываю его из ладони в ладонь, чувствуя острые края самодельных крыльев. Где-то здесь, под слоем копоти и новых царапин, всё ещё должен оставаться тот самый значок — тот, что когда-то сверкал на зелёном плаще. «Леви». В памяти всплывает его лицо — бледное, с вечной тенью недосыпа под глазами. Таким я увидела его в последний раз: стоящим посередине конюшни и смотрящим на меня печальным взглядом. — Надеюсь, ты станешь счастливой там, куда уезжаешь, — сказал он тогда. Я сжимаю кулон так сильно, что боль пронзает ладонь. С тяжёлым вздохом открываю деревянную шкатулку у изголовья. Внутри — только этот кулон да пара писем. Ничего больше хранить не хочется. — Пора спать, — шепчу себе, но пальцы не слушаются, продолжая теребить холодный металл. Мои глаза слипались медленно. Тени на потолке плыли, превращаясь в знакомые силуэты — мамин фартук, папины широкие плечи, Вита с её вечно растрёпанными косичками... Постепенно я начала терять связь с реальностью и погрузилась в тревожный сон. Я бегу. Земля под ногами дрожит, воздух густой от дыма и этого сладковато-металлического запаха — запаха крови. Впереди, сквозь пелену пепла, вижу их: — Мама! Она оборачивается, лицо искажено ужасом. За ней — папа прижимает к груди Виту и Карлоса. — Рейна, беги! Но я не могу оставить их. Ноги горят, будто бегу по раскалённым углям. Рука протянута вперёд — ещё немного... Хруст. Громкий, как выстрел. Кровь брызгает мне в лицо, тёплая и липкая. И тогда передо мной вырастает он. Леви. Его плащ развевается в дыму, клинки сверкают. Глаза — пустые, как в тот последний день. — Ты предала меня, — говорит он, поднимая меч. Сталь сверкает. Я вскакиваю с криком, простыня обвивает ноги, как путы. Сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. За окном — первые лучи солнца. Где-то за стеной смеются кадеты. Обычное утро. Только вот кулон, который я вчера убрала в шкатулку, снова зажат в моей ладони. «Когда я успела его достать?» На пальцах — свежие царапины